В час когда домой придешь (гет)

Визерис и Аша возвращаются с подарком для Кварла — искусно сделанным волантийским кинжалом в ножнах — и с ужином. Корзины ломятся от дымящихся лепешек с травами, мясным соусом и мягким сыром; жареных артишоков, поданных с зажаренной козлятиной; дыни в меду и имбирном сиропе; а еще тирошийской грушевой настойки и темного красного дорнийского кислого вина. Рейнис, одетая в простое, тонкое желтое шелковое платье и легкую зеленую накидку, чувствует себя больше принцессой в этом маленьком особняке, чем за все годы в Красном Замке. Она записывает названия всех трав, специй и овощей, использованных в еде, чтобы попытаться вырастить их в оранжереях Винтерфелла. Робб спрашивает — зачем, и она приподнимает бровь.

— Королевская семья придерживается северного стола, когда мы едим наедине, Робб. Я больше этого не выдержу, даже если все достойные лорды и леди Винтерфелла вспыхнут и сгорят.

Визерис и Аша смеются, а Робб фыркает, что накормит Рейнис чем-то под названием «хаггис». По тому, как расширяются в ужасе глаза Эймона, Рейнис догадывается, что ей это не понравится. Ничего — хаггис в обмен на острый, как седьмое пекло, змеиный суп Арианны.

Когда ужин съеден и запит тем чудесным дорнийским кислым вином и грушевой настойкой, Визерис выпрямляется.

— Я спросил торговцев на площади, какой сегодня день. И сегодня тот же день, когда мы покинули Браавос.

— Что? — Робб роняет голову в ладони. — Но мы провели часы на Ройне, если не целый день!

— Боюсь, это выходит за пределы моего понимания, так что ответа нет. Только факты, — объясняет Визерис. — Я должен отправить письмо Кварлу и сообщить об этом. В Эссосе нет воронов, увы, но есть регулярная почта по драконьим дорогам. Но, Рей, прежде чем я отправлю письмо, не могла бы ты уговорить реку Ройну потечь назад, к Браавосу? Иначе нам придется плыть к нашим любимым через Летнее море длинным путем.

Рейнис закрывает глаза и думает о песне солнца и воды в своем сердце. Там много куплетов, некоторые нужно долго созерцать, чтобы понять их тайну — слова, не пропетые ни одной водяной ведьмой тысячу лет… она находит то, что нужно, и открывает глаза. Все заметно ерзают на местах от ее взгляда — кроме Робба, который, как всегда, смотрит с любовью.

— По правде говоря, мы можем подняться по Матери Ройне назад к Браавосу за день.

Аша кивает с одобрением.

— Жаль, что ты знатная леди — нам такая удача пригодилась бы в Нефритовом море.

Рейнис бормочет, что это не удача, а практика, Аша подмигивает и поворачивается к мужу:

— Мы наверняка обгоним твое послание. Курьеру понадобится две седмицы, чтобы добраться до Пентоса, не говоря уже о Браавосе. А Кварл думает, что мы все еще плывем в сердце Ройны.

Визерис соглашается: это пустая трата времени и денег, команда все еще слишком пьяна, чтобы заметить их отсутствие, а письмо могут перехватить и задать лишние вопросы. Рейнис поджимает под себя ноги и складывает руки. Вдыхает, выдыхает и не заламывает пальцы. Она больше не нервная девочка, ждущая, что мертвый родственник оживет; она взрослая замужняя женщина, ведьма, ожидающая возвращения того, кого считала погибшим. Она рассказывает семье о том, что Оберин жив, и Дейенерис ахает:

— Он наемник? Значит, наверняка встречал Виза и Ашу?

— Нет, Черный Клык держится дальних берегов Соториоса и Ультоса, — Визерис вздрагивает. — Говорят, в тех водах есть чудовища, милая сестра.

Рейнис шепчет, что эти чудовища станут правдой, когда придут Иные и настанет Долгая ночь — и все замолкают. Потом Визерис вскакивает и хватает еще бутылку вина.

— Не думай об этом, моя дорогая племянница! Сегодня мы пьем за Красного Змея!

— Скорее сегодня ты опять напьешься до беспамятства, — хихикает Дейенерис, и напряжение спадает. Эймон вызывается остаться с драконами, и Рейнис целует его в щеку. Она знает, как сильно он похож на Лианну, и что ненависть дяди к его матери стала притчей во языцех. Остальные облачаются в скромные, но изысканные шелка — достаточно, чтобы внушать уважение, но не привлекать лишнего внимания.

Валирийская кровь течет густо в Эссосе, особенно в Волантисе, так что Визерис и Дейенерис выглядят как чистокровные брат с сестрой. Люди дорнийской крови похожи на мирийцев, поэтому Рейнис с ее валирийскими темно-синими глазами — всего лишь еще одна привилегированная полукровка. Если уж кто и бросается в глаза, так это Аша и Робб с их откровенно вестеросской наружностью. Аша закрывает лицо полупрозрачной вуалью, как богатая женщина из Миэрина; Робб — надевает шелковый шарф и крепит его головным обручем. Шарф защищает нежную кожу его шеи и плеч от волантийского солнца, и в нем Робб похож на грабителя из Большого Морака.

Они едут в повозке, которую тянет карликовый слон, называемый хатхаем. Никому не по душе, что повозкой правит раб, особенно Дейенерис — ее сердце разрывается. Рейнис берет ее за руку и улыбается. Как только они встретят дядю Оберина, то смогут вернуться в Браавос и оставить Волантис, с его рабами и удушливым жаром, позади. Рейнис воображает, как ее милая тетя обрушивает драконье пламя на Черные Стены со спины дракона — и прикусывает губу. Да, Рейнис хочет оставить это место далеко позади, хотя Дейенерис вольна вернуться.

«Лирио Сэнд» и Черный Клык остановились в «Купеческом доме» — лучшей харчевне во всем Волантисе, по словам Аши. Она возвышается над борделями и тавернами, словно еще одно видение, пахнущее элем, розовой водой и дерьмом. Они входят в общий зал — огромный, почти как тронный зал Красного Замка. Рейнис едва различает что-то в дымном полумраке: взгляд скользит по десяткам ниш и укромных уголков, где кишат моряки и торговцы; капитаны и менялы; судовладельцы, работорговцы и мародеры — все ругаются и жульничают на полусотне языков. Она замечает, как у Аши глаза загораются от восторга, а улыбка остра и опасна, как ее топор-корона на поясе. Ах да, это место — последний оплот культуры железнорожденных, хоть и за полмира от Пайка. Аша берет под руки Рейнис и Дейенерис:

— Держитесь рядом, мои голубки. Только дурак тронет Леди Кракен и ее русалок, а дураков здесь не терпят.

Она усаживает их за стол, предварительно выставив двоих полубессознательных пьяниц. Те готовы драться, но Аша вытаскивает топор и велит им искать место по средствам. Один пьяный выкрикивает, что Ашу-то он как раз «потянет», — и тут Визерис вонзает ему в руку тонкий кинжал, который Рейнис даже не заметила. Пьяница воет, его приятель смеется и утаскивает его прочь. Робб сначала таращится на новую родню, затем пожимает плечами и садится рядом с Рейнис.

— Она же сказала, что дураков не терпят. Сомневаюсь, что им понадобится моя помощь.

Дейенерис спрашивает:

— Как мы узнаем, что он здесь? Может, спросить кого-нибудь?

Визерис отвечает:

— Два валирийца, дорнийская красавица и их якобы эссосские спутники заходят в постоялый двор, где останавливается каждый уважающий себя наемник, и тут же колют пьяного — куда уж яснее. Если мой дорогой шурин еще не понял, что мы здесь, то сейчас поймет.

Рейнис дрожит от нетерпения и тревоги и заставляет себя успокоиться, отпив местного пойла, называемого тут элем.

— Посмотри на меня, — ворчит она, обращаясь к Роббу. — Не прошло и двух лун после свадьбы, а у меня уже свое мнение об элях. Об элях! Ты меня совсем испортил.

Робб смеется и целует ее висок.

— Это только начало, ага. Скоро будешь есть кровяную колбасу и запивать темным пивом — как положено северянке.

Его северный выговор становится гуще — то ли от эля, то ли от волнения перед встречей с дядей Оберином, то ли оттого, что он теперь по-настоящему ее муж. Ей это нравится, и она говорит об этом.

— Рад, что нравится. У других северян он куда слышнее. Все же, у матушки мягкий южный говор.

Рейнис кивает в сторону Визериса с Ашей, которые учат Дейенерис правильно опускать крошечную рюмку настойки в кружку эля с помощью ложечки.

— Южане? Мягкие? Ты вообще встречался с Принцем и Принцессой Кракенстоуна и с моей милой тетей?

Он смеется, и она прислоняется к его плечу. Их стол — в уединенной нише, вдали от центра зала, и она размышляет, где же ее дядя. Может, в одной из комнат с товарищами-наемниками или с куртизанкой? Может, на площади, покупает лепешки? Она чувствует чей-то взгляд — поворачивается и видит пару обсидиановых глаз, впившихся в нее.

А может, он стоит прямо здесь, скрытый на виду.

Рейнис не знает, что сказать, и вместо этого хлопает по плечам Робба и Визериса. Робб открывает рот, Визерис встает.

— Боги, ты и вправду жив.

Дядя Оберин — высокий, как отец. Стройный и гибкий: подходя к столу, он не идет — скользит, как тень, как тихая речная вода по камням. Тот же «вдовий мыс», что у Дорана, та же теплая оливковая кожа и черные волосы, как у Рейнис, и те же темные глаза, как у мамы и Матери.

Рейнис тоже встает и позволяет дяде медленно приблизиться. Теперь, стоя всего в нескольких дюймах, она видит морщины на его лбу и шрамы на коже — метки опасного человека. И, все же, в этом лице нет угрозы: лишь надежда и боль.

— Это правда ты, мое маленькое солнышко? — его низкий голос течет, как вода, и все же трескается. — Это ты, Рейнис?

Первое, что приходит ей в сердце:

— Я люблю тебя.

И дядя Оберин сжимает ее в объятиях, полных горя, тепла и любви. Она обнимает в ответ изо всех сил и слышит смешок, что его «солнышко» уже совсем не маленькое.

— Дорaн отдал мне твои письма, когда я выходила замуж. Ему было запрещено говорить о тебе, — качает головой Рейнис. — Это несправедливо. Я думала, ты умер… Это несправедливо.

— Знаю, знаю. — Он садится рядом, прижимая ее к себе, как когда ей было четыре. — То, что случилось, было неправильно. То, что они сделали с тобой и твоей матерью. Но я здесь, и больше они не смогут навредить.

Рейнис улыбается так широко, что болят щеки, он щиплет ее за одну — и сам улыбается.

— Моя дорогая племянница — уже взрослая женщина. Нам есть о чем поговорить.

Она тянется за рукой Робба — тихого и зажатого — кладет ее к себе на колени и смело говорит:

— Ты должен помнить Визериса, я слышала истории, как он цеплялся за твое копье.

Кивает на Ашу и Дейенерис:

— Это Аша Грейджой, жена и хранительница Визериса.

Визерис фыркает, Аша улыбается уверенно.

— Это Дейенерис Бурерожденная, моя милая тетя. Она очень похожа на свою матушку.

«На матушку, а не на отца». — Эта мысль остается невысказанной.

Дейенерис краснеет, когда Оберин целует ей руку.

— И наконец, мой возлюбленный супруг — Робб Старк.

Она чувствует, как Робб напрягается, и как взгляд дяди черствеет. Нет — она этого не допустит.

— Если бы не он, меня бы здесь не было. Многое случилось на нашем пути, — она улыбается Роббу и целует его ладонь, — и именно его любовь неизменно согревает меня.

Оберин замирает. Напряженная тишина — и затем расслабляется, и жесткость в глазах тает.

— Не меньше того, что моя племянница заслуживает, — говорит он хрипло, пожимает руку Роббу и приподнимает бровь. — Много мозолей. Меч предпочитаешь?

— Да, — Робб прочищает горло и выпрямляется. — Принц Доран был добр и подарил мне копье и свитки с наставлениями. Вернемся в Винтерфелл — буду рад перемене.

Рейнис улыбается:

— Если нам посчастливится иметь детей, быть может, они станут Копьями Винтерфелла — будут охотиться в Волчьем лесу верхом на конях и с лютоволками.

И с драконами. Оберин смотрит на них с радостью и болью поровну. Рейнис шепчет:

— И на Севере нет «маленьких пташек» — слишком холодно. Только вороны с письмами выживают.

Он улыбается — Рейнис на мгновение кажется, что ее окутывает солнечный свет, — и зовет служанку за лучшим вином. Представляет смуглого, светлоглазого мужчину, стоящего рядом: Куорен Сэнд, его правая рука в Черном Клыке. Все теснятся, Рейнис — между Роббом и дядей, и она просто слушает.

Сначала он рассказывает о Черном Клыке. Бесстрашная наемная рота мужчин и женщин со всего света, с сердцем из дорнийского пламени. Множество его товарищей и любовниц последовали за ним в изгнание, и также — его четыре дочери. Песчаные Змейки дяди Оберина служили в Черном Клыке, каждая со своей судьбой. Обара, старшая и яростнейшая, отдала жизнь, спасая отца от нападения василиска длиной с баркас, и Рейнис оплакивает кузину, которую даже не помнит. Нимерия, самая грациозная, вышла замуж за знатного Йи-тийского лорда и пишет отцу письма о своих детях, исследующих древние руины в изумрудных джунглях. Тиена, кузина, о которой Арианна до сих пор вспоминает с нежностью, несмотря на десятилетнюю разлуку, теперь изучает мрачные культы в Асшае-у-Тени, будучи ученицей заклинателя. А Сарелла, младшая и самая умная, служит аколиткой в Цитадели в Староместе под мужским именем. Рейнис в восторге от хитрости Сареллы и оттого, что в Вестеросе есть ее родной человек.

Дядя Оберин и Черный Клык побывали далеко на Юге и Востоке, куда не заплывал даже «Веселый Кракен». Тайный город Нефер, считавшийся последним в своем царстве, имеет «побратима» на юго-западном побережье Соториоса, тоже подземный город. Он говорит, что между ними можно пройти за один миг — достаточно повернуть компас, полоснуть себя по ладони и принести добровольную кровавую жертву. Рейнис бы не поверила, если бы не путешествие Солнечной Девы через Крояне в Волантис — ведь они тоже находятся за много-много лиг друг от друга.

Соторийские царства, такие как Маали с горами золота, драгоценных камней и жрецами, и Илизвэнба, чей народ с кожей и темной, и светлой, в сложных, прекрасных узорах — как их искусство, и Эандан, где правят женщины и рождаются дети цвета темной глины, не тронутой киноварью, — все они щедро платят Черному Клыку за участие в войнах и торговых переговорах. В Вестеросе не знают об этих царствах: все, что мейстеры, рисующие карты, сочли достойным упоминания — Зеленое Пекло на северном побережье Соториоса, а сами царства предпочитают, чтобы так и оставалось. Меньше болезней и захватчиков. И, более того, ее дядя побывал в Ультосе и видел его сокровища и ужасы.

Куорен вынимает длинную нить крупных черных жемчужин, которые темно переливаются в свете свечей, и у Рейнис сводит желудок от их масляного, радужного блеска. Она не понимает почему, но чувствует нутром, что эти драгоценные камни достались нелегко.

— Не пугайся, — говорит Куорен и улыбается ей. Шевелит пальцами левой руки, где от трех остались одни обрубки. — Чудовище, которому эти жемчужины принадлежали, мы сами зарезали. Заработаны честно.

Потом дядя Оберин вспоминает, почему вообще стал наемником. Его изгнали из Вестероса за угрозы вспороть Рейгару брюхо, потому что тот позволил маме умереть. И за слова, что Рейнис лучше вырасти в Солнечном Копье, подальше от него и Лианны; и что боги покарают его за глупость; и что Железный Трон сам убьет человека, годящегося в короли не больше, чем крыса из сточной канавы.

— Возможно, я слегка перестарался, — размышляет он, пока Аша едва сдерживает смех, а Дейенерис яростно кивает. — Но это была правда. Я лишь рад, что ошибся в одном: ты прекрасно расцвела в той помойной яме, Рейнис. Если бы ты погибла в какой-нибудь нелепой «случайности», как твоя мать…

Рейнис обязана открыть ему правду. Это жестоко, но еще большая жестокость — промолчать. Она рассказывает, как Эйрис убил маму и Эйгона, как отец скрывал их смерть и казнил сира Джейме Ланнистера за то, что тот осмелился сказать правду. Куорен сжимает рукоять меча так, что его темные оливковые руки белеют. По щекам дяди текут слезы — он не рыдает, просто тихо плачет. Потом он делает медленный, отмеренный глоток эля и говорит:

— Я вонзил бы в него тысячу клинков — и этого было бы мало. Но решать тебе, моя дорогая. Он ведь твой отец, и это из-за него твоя благословенная мать и брат мертвы. — Дядя Оберин криво усмехается. — Скажи слово — и Красная Смерть окажется у него в супе.

— Красная Смерть, меч Робба в сердце, и топор Аши во лбу, и огонь Дейенерис, сжигающий то, что останется, — вздыхает Рейнис. — И мои собственные руки у него на горле, если он осмелится еще хоть раз причинить мне боль. Измена уж слишком легко приходит нам в голову, не так ли?

Дядя Оберин бросает пылающий взгляд на Робба:

— Твой меч — в его сердце?

Взгляд Робба пылает:

— Чтобы напомнить, что бросить собственную дочь — грех, достойный проклятия. И чтобы вежливо сообщить, что Север помнит.

Дядя долго и от души смеется, потом хлопает Робба по плечу:

— О, думаю, ты мне нравишься, лорд Робб. Есть у вас жилье в этом городе? Расскажешь мне, как полюбил мою племянницу, не в месте, где нищие пьяницы захлебываются дешевым элем и бегают за еще более дешевыми шлюхами.

Куорен возвращается к Черному Клыку, чтобы принять командование на вечер и на прощание дарит Рейнис жемчужины — то самое мрачное ожерелье.

— Самоцветы, каких нигде больше нет, для дочери Элии.

Он низко кланяется и целует ей руку:

— Не венок из зимних роз, но пойдет тебе куда больше.

Они возвращаются в особняк, и дядя Оберин крепко держит ее под руку. Рейнис переполнена радостью и потрясением оттого, что все это — правда: она идет по берегу Ройны с давно потерянным дядей, а тот шутит с Визерисом и Дейенерис об эссосских стереотипах, а его рука — крепкая, надежная опора. Свободная ладонь дергается, не зная, куда себя деть, и Робб перехватывает ее своей. Когда они подходят к дому, Рейнис вспоминает, что внутри Эймон с полудюжиной драконов, и ее трясет от радости, шока и смертельного ужаса.

К счастью, Дейенерис соображает быстрее всех. Она вбегает первой, объявляя, что они вернулись с принцем Оберином, и Эймону лучше бы привести себя в порядок. Дядя Оберин каменеет, а Рейнис шепчет ему:

— Он хороший человек. Он защищал меня в Красном Замке, когда отец и пальцем не пошевелил. Пожалуйста, не злись на него.

— Я злюсь не на него, солнышко, — говорит он и этим ограничивается.

И к его чести, когда Эймон выходит, чтобы официально поприветствовать дядю, тот не выцарапывает ему глаза и не пытается задеть словами. Лишь говорит:

— У вас с твоим кузеном крепкие руки. Рад это видеть. Рейнис нужны сильные мужчины рядом.

Они снова садятся за стол и продолжают беседу, Эймон осторожно задает вопросы, дядя спокойно отвечает. Рейнис замечает, как Визерис мечется взглядом между ними — быть может, это черта Таргариенов: никогда не быть по-настоящему спокойными, разве что усилием — потом он вытаскивает еще одну бутылку вина и спрашивает у дяди Оберина его мнение об иббенийском солодовом вине с лакрицей.

Возможно, их вечер и вправду прошел бы весело — все напились бы этого странного вина и забыли о напряжении, а Рейнис ломала голову, почему ей начинает нравиться столь мерзкий на вкус напиток. Но вместо этого, под крик Дейенерис «Нет!» из кладовой, наружу вырываются драконы. Они слишком рады вновь видеть Рейнис и явно заинтересованы заикающимся дядей Оберином, судя по тому, как нюхают его.

Аша роняет лоб на стол, а Рейнис тяжело выдыхает. И впрямь, совсем как коты. Если не считать, что ее Балерион вовсе не Черный Ужас, а, разве что, ужасно умилительный.

Оберин поворачивается к Рейнис и прерывающимся голосом спрашивает:

— И где ты их взяла?

— Скорее не «взяла», а «получила и дала жизнь». — Рейнис делает большой глоток отвратительно-прекрасного солодового вина с лакрицей и, с помощью Робба, начинает объяснять про песнь реки, позвавшую ее в Эссос. Как она услышала свое предназначение в водах Черноводной, как их всех унесло в реку памяти к югу от Браавоса, как в мир возвращается магия. Остальные подхватывают рассказ: видение Аши о Лэнге, видение Робба об Иных — и лицо дяди бледнеет до цвета золы. Рейнис признается, что истина о смерти мамы тоже пришла из той реки. И что теперь в ней самой живет песнь — сама не зная как, она перенесла всех из Браавоса в Крояне, а оттуда — в Волантис. Эймон завершает их рваный рассказ тихим:

— Все шестеро любят Рейнис и Дени, ваше высочество. Особенно трое, дарованные Рейнис. Вам больше незачем бояться за нее — кто осмелится поднять руку на драконов?

— Ты прав, Эймон. Кто же? — дядя Оберин трет лицо, выглядит вымотанным и задумчивым. — Но есть вещи похуже людей. Мы с товарищами думали, что сошли с ума, когда увидели; но раз уж есть твои слова и эти драконы…

— Дядя? — Рейнис кладет ладонь ему на плечо.

Дядя Оберин складывает пальцы домиком:

— Мы шли в Волантис обратно из Теневых земель через Шафрановый пролив. Погода была суровой, и мы высадились на острове Улос, чтобы переждать шторм. На острове никто не живет — только скалы и серые руины замка, вероятно, построенного асшайцами. — Он передергивается. — А потом оно спустилось с гор, и я понял, почему там не осталось ни души.

— Что — «оно»?

— Тварь с головой льва, телом птицы и восемью ногами с когтями, острыми как кинжалы. — Дядя Оберин расстегивает рубаху и показывает три зловещих рубца, прочертивших грудь. Рейнис ахает, боясь даже коснуться этой жуткой отметины. — Она убила дюжину моих людей, прежде чем мы одолели ее. Помогла только валирийская сталь, обычное железо отскакивало от шкуры. Потом мы сожгли труп и укрылись в Асшае, пока не окрепли, чтобы плыть дальше. Мы решили, что помешались и просто приняли какого-то местного тигра за монстра. — Оберин гладит щеку Рейнис и стирает слезу, которой она и не заметила. — Не горюй обо мне, моя дорогая. Умирать я пока не собираюсь.

Аша обхватывает себя руками:

— Долгая Ночь еще даже не началась, а чудовища уже просыпаются? Что, если видение оказалось ложным? Что, если я все увидела не так, и демоны под Лэнгом вот-вот вырвутся наружу и уничтожат мир?

Рейнис не видела, чтобы Аша так боялась, со времен, когда ту волокли в Красный Замок, а она умоляла отца пощадить ее и мать. Рейнис ненавидит это выражение — клянется, что больше его не увидит ни на лице Аши, ни на лицах остальных близких. Лунная Ловчая словно чувствует ее решимость и тихо клекочет, соглашаясь. Рейнис улыбается, гладит драконью голову и приглашает дядю сделать то же самое, чтобы они признали его и полюбили, как ее.

— Нам нужно скорее вернуться в Вестерос, — говорит Робб. — Подготовить королевства к грядущей войне. Запасти провизию, натренировать солдат, уговорить Пентос, Летние Острова или даже далекое Маали принять тех, кто не сможет сражаться, когда придут Иные… — Он протягивает руку, и Солнечный Гонец тычется в нее мордой. — Надо выдрессировать драконов и лютоволков, чтобы они не разнесли Винтерфелл. Хотя раз уж замок пережил Эдвина — переживет и их.

— А что насчет говнюка на троне? — Аша, все еще сбитая с толку воспоминаниями о чудищах под Лэнгом, мотает головой в сторону драконов, свернувшихся на полу. — Вы же знаете, что он сделал с моей семьей, когда возжелал их жизни. Знаете, как было, когда он увидел прелестную Лианну Старк и пожелал ее девство. Он ни за что не выпустит этих драконов из виду, будет пытаться прибрать их к рукам. Может заставить вас отдать их, скажем, Эймону, а то и себе. — Она фыркает. — Жадный ублюдок не успокоится, пока каждый из нас не окажется под его пятой. Король или нет — в первую очередь, он тиран.

Дейенерис поднимает подбородок:

— Они под моей и Рейнис защитой. Он не может их забрать…

— Попробует, — говорит дядя Оберин. — Сестра писала о его одержимости трехглавым драконом. Рейнис, Эйгон и Висенья. Он выкинул жизнь Эйгона на ветер, зато теперь есть Эймон и Дейенерис. А если не Рейнис с Дейенерис, то Висенья и Лизелла.

Робб хмурится и обнимает Рейнис за талию, тихое тепло против внезапной тошноты. Милостивые боги, а если отец захочет выдать ее и Дейенерис за Эймона, чтобы исполнить свое пророчество так? Отошлет Робба на Стену по надуманной измене, как лорда Сангласса? Или отнимет у нее драконов и отдаст их сестре с братом? Еще одна вещь, вырванная у нее ради них, — шипит давняя обида, где-то на самом дне сердца. А если драконы не захотят уходить? Притащит ли он ее обратно в Королевскую Гавань или попросту избавится…

— Дыши, — шепчет ей Робб.

Рейнис глубоко вдыхает, рывком выдыхает и заставляет себя перестать паниковать.

— Зная моего отца, он непременно попробует, — это чистая правда. — Но он сам оказался дураком, выдав меня за лорда Винтерфелла. Сына человека, которого уже сослал на Стену. Если он отправит Робба в Ночной Дозор, чтобы вынудить меня выйти за Эймона, или убьет нас, желая забрать драконов — война неизбежна. — Она не отводит глаз от дяди. — Если так случится, ты убьешь его ради меня?

Эймон резко втягивает воздух. Визерис и Дейенерис смолкают. Аша дрожит от напряжения, Робб целует Рейнис в висок. Дядя Оберин лишь кивает:

— Если он причинит боль тебе, твоему мужу или детям, ничто в этом мире не спасет его от моего гнева.

И Рейнис поднимает чашу за это.

Ей страшно ехать в Винтерфелл. О да, она хочет туда — хочет войти в его дом рядом с ним, как жена, и сделать его своим. Хочет заботиться о северных городах и основать новые. Построить стеклянные теплицы в каждой деревне, чтобы принести людям, знающим лишь зерно, плоды всего мира. Быть их леди и заслужить их любовь. Хочет стать сильной и больше никогда не быть вынужденной подчиняться отцу. Но она боится грядущей войны с мертвыми — и с собственным отцом за право распоряжаться своей жизнью и за благополучие тех, кого она любит. Боится оставить Эссос и то счастье, что нашла здесь, вдруг оно больше никогда не вернется.

«В час, когда домой придешь…» — звучит в ее сердце, напоминая: куда бы ни пришла, она принесет с собой песнь реки. Она принесет память о маме в Вестерос, даже если не сможет вернуть туда дядю.

Черный Клык должен отплывать к острову Мантикор на рассвете, значит, и Солнечная Дева вернется в Браавос на заре. Остаток ночи они с дядей говорят о маме. Оберин и Элия были близки и в детстве, и во взрослом возрасте; он устраивал для нее кукольные представления, а она заплетала его волосы в сотню замысловатых кос; он же учил ее высокому валирийскому, пока мама болела и лежала в постели в Солнечном Копье.

— И ты никогда не знала подобной болезни, мое солнышко? Ты будешь счастлива на этом ледяном Севере?

— Я буду в порядке, дядюшка. Мой дорогой супруг согреет меня.

Она обнимает его за талию, чувствует, как он чуть расслабляется. Как он рад, что она сильна. И что счастлива с Роббом.

— Скажи, что рад за меня. Робб любит меня, и я его люблю, и клянусь, это ничем не похоже на маму и…

— Тебе не нужно оправдываться. Я вижу, как он смотрит на тебя, как сидит рядом, когда ты близко.

Дядя Оберин улыбается, и вид этот не хуже улыбок Дорана, Арианны, Росарио, и маминой — в водах реки. Он выскальзывает из ее объятий и опускается на колено.

— Я приношу клятву — перед всеми богами, известными и нет — тебе. Мой меч — твой, как и моя жизнь, и смерть. Когда придет Долгая Ночь, Черный Клык и Красный Змей сразятся за Солнечную Драконицу и ее Юного Волка.

В его глазах стоят слезы, и в глазах Рейнис — тоже. Он целует ей руку и шепчет:

— Да хранят тебя боги, мое маленькое солнышко. И да проживешь ты жизнь, которой хотела для тебя мать.

Занимается рассвет, но луна еще висит низко, а воздух до сих пор пропитан сладостью и гнилью. Рейнис не плачет, когда приходится расставаться с дядей. У нее есть его старые письма и обещание новых — теперь отец и лорд Варис не смогут помешать; он жив, и никто не отнимет его у нее. В качестве прощального подарка он вручает Роббу прочное копье из странного, легкого, но крепкого дерева из Йи-Ти, с наконечником из валирийской стали, и велит использовать с толком. Рейнис достается золотое кольцо с рубином, снятое со шнура у него на шее.

— Оно принадлежало твоей матери, — говорит он. — Она бы гордилась тобой.

С последними объятиями и поцелуем он уходит в края, где ей, возможно, никогда не доведется побывать. А Солнечная Дева со всеми пассажирами — людьми и драконами — поднимается по Ройне против течения. Рейнис закрывает глаза и воображает, как они скользят по воде, будто камешки по глади пруда, будто круги по Черноводной, будто песня, льющаяся с ее губ:

О, шире лиги лунная река, и радужный нас манит край, что за излучиной сокрыт…

Волантис тает за кормой, как утренний туман, и они идут дальше — навстречу судьбе.