Хоть ядовито, но так сладко на языке (гет)

Утро началось с крика.

Лиза проснулась оттого, что Дотторе орал на кого-то в лаборатории. Она сползла с кровати, накинула халат и побежала на звук. Сердце колотилось. Она ещё не знала, что случилось, но уже чувствовала себя виноватой.

В операционной было светло и холодно. Дотторе стоял над столом, где лежал связанный хиличурл, и размахивал скальпелем перед носом какого-то лаборанта, мелкого парня в мятом фартуке.

— Ты перепутал образцы! — орал Дотторе. — Ты кретин! Ты хоть понимаешь, что эти ткани шли на регенеративный анализ? Три недели работы псу под хвост из-за твоей тупости!

— Простите, господин доктор, — лепетал лаборант. — Я не специально.

— Не специально? — Дотторе швырнул скальпель на поднос, и тот зазвенел. — Вон с глаз моих, долой, чтоб я тебя до конца месяца не видел!

Лаборант пулей вылетел из операционной. Лиза стояла у двери, не зная, куда себя деть. Дотторе обернулся и увидел её. Его лицо было злым, но когда он заметил, что её красные волосы взъерошены, а голубые глаза мечут молнии, что-то в нём смягчилось.

— А ты, — сказал он, — иди сюда, будешь ассистировать. Раз уж мои сотрудники поголовно идиоты, хоть на тебя можно положиться.

Лиза кивнула и подошла к столу. Она старалась не смотреть на хиличурла — тот дёргался и хрипел, — но запах формалина и страха уже заполнил комнату.

— Надень перчатки, — велел Дотторе, — и фартук. Сегодня будем работать с сосудистой системой.

Она быстро натянула перчатки и встала рядом. Он взял скальпель и сделал первый разрез. Синяя кровь хлынула наружу. Для Лизы она была синей, как чернила, как гуашь, как небо. Спасибо инверсии цветов, хоть на это можно было не отвлекаться.

— Зажим, — сказал он.

Она протянула зажим.

— Не тот, — процедил он, — прямой, а не изогнутый. Ты что, не видишь разницы?

— Прости, — прошептала она и быстро поменяла инструмент.

— Не извиняйся, — рявкнул он, — просто будь внимательнее.

Она прикусила губу и замолчала.

Следующие полчаса прошли в напряжённой тишине. Дотторе работал быстро и точно. Он вскрывал сосуды, пережимал их зажимами и что-то бормотал себе под нос. Лиза подавала инструменты и старалась не мешать. Несколько раз она чуть не перепутала пинцет с крючком, но вовремя спохватывалась.

— Достаточно, — сказал он наконец, бросая окровавленные перчатки в таз. — На сегодня с анатомией закончили. Ты справилась.

Лиза выдохнула с облегчением.

— Спасибо, я старалась.

— Я заметил, — он снял фартук и повесил на крюк. — Ты вообще в последнее время делаешь успехи. Может, из тебя и выйдет толк.

Она засияла. Он редко хвалил её просто так, обычно после похвалы следовала какая-нибудь подлянка, но она всё равно радовалась.

— Я хочу быть полезной, — сказала она, — для тебя.

— Ты уже полезна, — он подошёл ближе и взял её за подбородок. — Ты моя лучшая ассистентка и моя самая преданная.

Лиза замерла. Его лицо было так близко. Красные волосы обрамляли его, как языки пламени. Голубые глаза смотрели пристально и почти нежно. Она подалась вперёд совсем чуть-чуть, надеясь, что на этот раз он не отстранится.

Он отстранился.

— Рано, — сказал он с улыбкой, — ты ещё не заслужила.

— Но я же стараюсь, — прошептала Лиза.

— Стараешься, — согласился он, — но старание и результат — разные вещи. Продолжай работать, и однажды я позволю тебе это сделать. А пока иди сортируй образцы.

Она опустила голову и пошла к стеллажам. На душе было горько. Он опять её оттолкнул, но она не злилась. Она злилась на себя.

— Я недостаточно хороша, — думала она, — он прав. Я должна больше работать, тогда он увидит, что я достойна.

Она сортировала образцы до обеда. Работа была скучной, но она старалась делать всё идеально. Каждую банку подписывала аккуратно, каждую ставила ровно в ряд. Она боялась ошибиться, потому что знала: за ошибку последует наказание.

В полдень пришёл Дотторе. Он молча проверил стеллажи, пересчитал банки и кивнул.

— Приемлемо, — сказал он, — можешь идти обедать.

— А ты?

— А у меня ещё дела, — он уже развернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился, — кстати, вечером я приготовлю ужин. Приходи в мою комнату часов в восемь.

Лиза удивлённо моргнула.

— Ты приготовишь ужин?

— А что тебя удивляет? — он усмехнулся. — Я иногда делаю приятные вещи для своих ценных сотрудников.

— Я просто ценный сотрудник, — вырвалось у неё.

Он обернулся и посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты не просто сотрудница, — сказал он тихо, — ты моя Люмин.

И ушёл.

Лиза осталась стоять у стеллажа, прижимая руки к груди. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он назвал её своей. Не просто ценной, не просто полезной — своей.

— Он правда мной дорожит, — подумала она, — просто не показывает этого постоянно, но иногда прорывается. Я должна ценить эти моменты.

После обеда всё пошло наперекосяк.

Дотторе велел ей подготовить новый раствор для клеточных культур. Она всё сделала по инструкции, но когда принесла колбу, он даже не стал её проверять, просто выбил из её рук. Колба разбилась о стену, жидкость растеклась по полу.

— Это что? — заорал он. — Ты что принесла?

— Раствор, — пролепетала Лиза, — как ты просил.

— Как я просил? — он схватил её за плечо и подтащил к столу. — Смотри.

На столе стояла точно такая же колба, но с мутной зеленоватой жидкостью.

— Видишь, — процедил он, — это то, что ты приготовила вчера. Оно испортилось за ночь, потому что ты опять накосячила с пропорциями. А теперь ты принесла мне новый раствор, и я даже не знаю, работает он или нет, потому что ты не способна два раза подряд сделать одну и ту же простейшую вещь.

— Я всё сделала по инструкции, — прошептала Лиза, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Инструкции, — он отпустил её и отошёл к окну, — твои инструкции писал я, а ты их читаешь через жопу. Ты вообще читать умеешь или только хлопать ресницами и мечтать о поцелуйчиках?

Снова это слово, снова удар ниже пояса. Лиза стояла и не знала, что сказать. Она действительно старалась. Она всё сделала правильно, но результат опять оказался плохим.

— Я переделаю, — прошептала она.

— Не надо, — бросил он, — иди в карцер, посиди там, подумай над своим отношением к работе.

— Но я же не виновата.

— В карцер, — рявкнул он, — живо, или мне тебя отвести за ошейник.

Она поплелась в знакомый каменный мешок. Дверь захлопнулась. Темнота. Холод. Она села на пол и обняла колени.

— Я опять всё испортила, — думала она, — я никчёмна. Он прав. Я не заслуживаю его. Я не заслуживаю ничего.

Она просидела так несколько часов. За это время она успела прокрутить в голове все свои ошибки, все его слова, все моменты, когда он был добр и когда был зол. Карцер всегда действовал на неё одинаково. Она проваливалась в яму самоуничижения и не могла выбраться.

Когда дверь открылась, она даже не подняла головы.

— Выходи, — сказал Дотторе.

Голос был усталым. Она медленно встала и вышла в коридор. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на неё.

— Я проверил, — сказал он, — оказалось, что портится не твой раствор, а один из исходных компонентов. Он просрочен, а я не заметил.

Лиза подняла на него заплаканные глаза.

— Значит, я не виновата.

— Не виновата, — подтвердил он, — я опять накричал на тебя зря.

Он протянул руку и вытер её слёзы большим пальцем.

— Прости меня, — сказал он, — я чудовище, я знаю, но ты так терпелива со мной. Ты моя святая.

— Я не святая, — прошептала Лиза, — я просто люблю тебя.

— Это и делает тебя святой, — он обнял её и прижал к себе, — потому что любить такое, как я, это подвиг.

Она уткнулась лицом в его грудь и заплакала, но это были слёзы облегчения. Он не считает её никчёмной. Он извинился. Он обнял её. Всё снова хорошо.

— Идём, — сказал он, — ужин стынет.

Он привёл её в свою комнату. На столе стояли две тарелки с дымящимся рагу и две кружки с чаем. Всё было как в прошлый раз — уютно, тепло, почти по-домашнему.

— Садись, — сказал он, — ты сегодня настрадалась, тебе нужно поесть.

Она села и начала есть. Еда была вкусной. Она не знала, где Дотторе научился готовить, но это было неважно. Важно было, что он приготовил это для неё.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, глядя в свою кружку, — иногда я думаю, что не достоин тебя.

Лиза поперхнулась чаем.

— Ты что такое говоришь?

— Я серьёзен, — он поднял на неё глаза, и она увидела в них что-то похожее на уязвимость, — ты добрая, ты преданная, ты терпишь все мои выходки, а я, я срываюсь на тебе, я кричу, я запираю тебя в карцере, я мучаю тебя ошейником. Любой нормальный человек давно бы сбежал, а ты остаёшься.

— Я не хочу сбегать, — сказала Лиза, — я хочу быть с тобой.

— Но почему, — он наклонился ближе, — почему ты так держишься за меня? Что ты видишь во мне кроме чудовища?

Она посмотрела на его красные волосы, на его голубые глаза, на его усталое лицо и сказала правду:

— Я вижу гения, который хочет изменить мир, который не боится идти против всех, который одинок так же, как я, и я вижу человека, который иногда бывает добрым, даже если он сам этого не замечает.

Дотторе долго смотрел на неё, потом усмехнулся.

— Ты слишком хороша для этого мира, — сказал он, — и слишком хороша для меня.

Он встал, обошёл стол и наклонился к ней. Лиза замерла. Её сердце забилось где-то в горле. Он был так близко, его губы были в сантиметре от её. Она закрыла глаза.

Он поцеловал её в лоб.

— Спокойной ночи, моя дорогая, — прошептал он, — иди спать. Завтра у нас много работы.

Лиза открыла глаза и кивнула. Она не была разочарована, почти.

— Спокойной ночи, — сказала она и пошла к себе.

Она легла на кровать и уставилась в потолок.

— Он опять не поцеловал, — думала она, — но он сказал, что я слишком хороша для него. Он обнял меня. Он приготовил мне ужин. Он извинился. Это больше, чем я заслуживаю. Я должна быть терпеливой. Однажды он поцелует меня по-настоящему.

Она закрыла глаза и провалилась в сон.

А в лаборатории горел свет.

Дотторе сидел за столом и просматривал бумаги. Цифры не сходились уже второй месяц. Банк задерживал переводы. Панталоне кормил обещаниями, но деньги не приходили. Проект по портальной репликации трещал по швам. Ещё немного, и придётся замораживать половину экспериментов.

— Проклятье, — думал он, — если этот банкир не прекратит играть в благодетеля, я вытрясу из него финансирование лично.

Дверь открылась.

Без стука вошёл Панталоне (с хуя ли он это сделал, не знаю, не ведаю, возможно, на взводе, но ебальник у него нечитаемый). Девятый Предвестник выглядел, как всегда, безупречно. Дорогой костюм, на губах вежливая улыбка, но глаза были холодными и цепкими, как у акулы, которая чует кровь.

— Доктор, — произнёс он, — рад, что Вы не спите. Нам нужно обсудить некоторые финансовые вопросы.

Дотторе откинулся на спинку стула.

— Финансовые вопросы, — повторил он, — я уже месяц жду обещанного транша, Панталоне. Мои реактивы на исходе, а хиличурлы не ловятся сами собой.

— Я понимаю ваше нетерпение, — Панталоне сел в кресло напротив, положил трость на колени и достал из внутреннего кармана кожаный блокнот, — однако банк не может бесконечно финансировать проекты, которые не приносят измеримой отдачи.

— Измеримой отдачи, — Дотторе усмехнулся, — Вы говорите как банкир.

— Я и есть банкир, — улыбка Панталоне стала чуть шире, — это мой банк, доктор, и я вижу, что портальная репликация съела уже треть годового бюджета всего исследовательского крыла Фатуи, а прототипа до сих пор нет.

— Прототип почти готов, — Дотторе хлопнул ладонью по столу, — ещё два месяца, и я продемонстрирую его совету.

— Два месяца, — Панталоне открыл блокнот и пробежал глазами по записям, — два месяца назад вы говорили то же самое, доктор, и два месяца до этого тоже, боюсь, моё терпение не безгранично.

Дотторе встал и отошёл к окну. Он смотрел в темноту за стеклом и молчал. Его мысли кипели. Он ненавидел этот разговор, ненавидел Панталоне с его вечной улыбкой, ненавидел то, что вынужден оправдываться за свою работу.

— Я не могу ускорить прогресс по щелчку пальцев, — сказал он глухо, — наука требует времени.

— Наука требует денег, — поправил Панталоне, — а деньги требуют отдачи. Я не говорю, что закрываю финансирование, я говорю, что сокращаю его на тридцать процентов, начиная со следующего месяца.

Дотторе резко обернулся.

— Тридцать процентов, Вы понимаете, что это означает? Я не смогу содержать даже текущую команду, не говоря уже о новых образцах.

— Понимаю, — Панталоне захлопнул блокнот и убрал его в карман, — но это моё окончательное решение. Как владелец контрольного пакета я имею право единолично пересматривать распределение средств.

— Вы душите науку, — процедил Дотторе.

— Я оптимизирую расходы, — ответил Панталоне, — это разные вещи. Если через месяц вы предоставите работающий прототип, я верну финансирование в полном объёме и даже добавлю сверху, но пока — тридцать процентов.

Дотторе отвернулся к окну и замолчал. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он представлял, как вышвырнет Панталоне из лаборатории, как откажется от его денег и найдёт другого спонсора, но он знал, что другого спонсора нет. Панталоне был единственным, кто согласился вложиться в его исследования без оглядки на мораль и этику.

— Вы ставите мне ультиматум, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я ставлю вам дедлайн, — поправил Панталоне, — это тоже разные вещи.