Полная регенерация (джен)

После перерыва стали вызывать свидетелей. В основном это были солдаты и пилоты из числа повстанцев. Он не знал никого из них, но они знали его. Кто-то был в плену, кто-то переметнулся из имперской армии, кто-то пересекался с ним в сражениях… Половину этих сражений он не отличил бы друг от друга — их было слишком много, для него все это слилось в одну нескончаемую битву в разных локациях, но с одинаково безликим противником и одинаково невнятной целью. Соответственно у него не было не то что двух версий воспоминаний, не было толком самих воспоминаний… Зато у свидетелей их хватало. В этих рассказах он представал абсолютным и не обсуждаемым злом. Несколько раз свидетели описывали, как он пытал пленных. Как кого-то задушил, даже не прикасаясь. Как влез телепатически кому-то в голову и заставил несчастного потерять разум. Гораздо чаще — пересказывали расхожие слухи («Нет, сам я не видел, но со мной служил паренек, так вот у него был друг, и он…»). Но больше всего было описаний о том, какой ужас он наводил сам по себе. Черный такой, огромный. Ходил. Дышал. Говорил.

Потом очень быстро выяснилось, что, если он сам помнил упоминаемые события конкретно, свидетели «сыпались». Видимо, тех нескольких секунд, когда выключали силовое поле, хватило, чтобы его воспоминания успели в них просочиться. Они вдруг начинали повествовать в красках, как именно Вейдер лично в последний момент позволял им скрыться, отменял расстрел, распоряжался оказать пленным медицинскую помощь. Он очень ярко видел все эти истории, именно так, как было в свидетельских показаниях. И только фоном, еле различимым контуром стояло другое: как зачастую пленные остаются в живых только потому, что ему сейчас некогда ими заниматься. Как он действительно велит бинтовать раны, потому что выбил из раненого еще не всю нужную ему информацию.

Вызвали Хана Соло. Тот рассказал, что, ну, летали, ну, стреляли, да, ну так война была, как вы хотите, все летали, все стреляли. И что, мол, Вейдер пилот первоклассный, конечно, но и сам он, Хан, тоже ничего так, поискать еще. А что Вейдер в карбоните его заморозил, так это ему, возможно, жизнь спасло. Если бы он в натуральном виде к Джаббе Хатту попал, тот бы его сразу и прикончил. А так и отморозился потом, и сбежать смог, и на даму впечатление произвел.

Взгляд Леи, направленный на свидетеля, был очень красноречив и не обещал тому ничего хорошего.

— И вообще, — добавил Хан, — я против отца моего друга и моей женщины свидетельствовать не буду, мне еще с ними жить как-то.

Еще одно слово — и Лея испепелила бы его без остатка. Но тут свидетеля отпустили.

Сама Лея от выступления отказалась, сославшись на какую-то статью какого-то закона.

Вызвали Люка, и Люк что-то долго и эмоционально говорил, и женщина-обвинитель перебивала его вопросами, и в зале то шумели, то затихали. Он отключился, ушел в себя, позволил себе погрузиться на самое дно: он больше не мог это слышать.

И в глубине то ли сознания, то ли… души, он ощутил знакомую равномерную вибрацию Силы — и кого-то еще там же, на той же частоте. Энжи. Сигнал был еле ощутим, но все же пробивался. «Хилые у них подавители, — подумал он. — Не справились с необученной девчонкой». Он сконцентрировался на сигнале, очистил его от помех и искажений, насколько было возможно, и наконец смог расслышать: «Я свидетель. Мне есть что сказать, милорд. Пусть меня вызовут».

Люк тем временем закончил свою пламенную речь. Видимо, он описывал сцену с Палпатином, потому что, как только Люк вернулся на свое место в первом ряду, судья сказал:

— По этому поводу у меня как раз вопрос к подсудимому. Вы столько лет служили императору Палпатину, но в итоге предали и его. Почему?

Вода в кружке закончилась, и это было досадно, он бы сделал глоток, прежде чем отвечать. В горле было сухо. Он хотел выдать что-то едкое, издевательское. Цирк, который они тут развели, пора было сворачивать. Но он посмотрел на Люка и ответил:

— Я спасал сына.

— То есть это вы помните хорошо? Без лакун и неточностей?

— Это — помню.

— Что ж… Если свидетелей больше нет, суд удаляется для…

— Подождите. — Он снова пожалел, что не знает процедуры. Тогда можно было бы обойтись без вопросов. — Я могу вызвать свидетеля со своей стороны?

— Да, но… вы не заявляли, что…

— Я заявляю сейчас. Вызовите моего врача, Энжи Крайтон.

— Доктор Крайтон была отстранена от работы и, насколько мне известно, на данный момент уже покинула границы сектора.

— Отчего же. Доктор Крайтон здесь, — послышалось с задних рядов, из толпы случайных зевак. — И готова дать показания.

Энжи поднялась. Стало понятно, почему он ее не разглядел среди публики. На ней был комбинезон техника (высокий воротник, капюшон), волосы коротко острижены. Наверное, он не узнал бы ее и с более близкого расстояния. Не узнали и те, кто хотел услать ее побыстрее за границы сектора.

Судья был в видимом замешательстве, но, судя по всему, правила не предполагали никаких легальных способов запретить свидетелю высказаться.

Он подумал, что сейчас Энжи выступит — и процесс полностью захлебнется. Невозможно будет подтвердить или опровергнуть хоть что-то — ни его собственные слова, ни рассказы свидетелей, ни даже выводы судьи. Никто не будет разбираться с нюансами, решат, что он просто подчиняет всех себе, меняет людям память направо и налево, как заблагорассудится. Тогда, скорее всего, его отправят в камеру — уже не регенерационную, а тюремную, с пятью силовыми барьерами и десятками подавителей Силы — дожидаться дальнейших решений. А в таких камерах есть много возможностей устранить опасного заключенного, с которым не знаешь, что делать дальше. Газ в отсеке системы вентиляции, растворенный в воде яд (от пищи можно долго отказываться, с водой такой номер не пройдет), электрический разряд (замкнуло силовое поле, несчастный случай, какая жалость)… Он хорошо знал эту логику. Но суд и так уже загнал себя в угол как только мог, так что все равно этим кончилось бы… Они думали, что осудить Дарта Вейдера будет очень просто. Всем же и так понятно, что чудовище. Все и так знают, что виновен. Что там рассуждать-то. Он снова усмехнулся.

Энжи вышла к трибуне. Он видел, что ей страшно. Что решение далось ей очень непросто. Но она стояла там, на виду у всех, и готовилась сообщить залу — не суду, суд явно знал это и без нее, а залу — что-то, что зал должен был услышать. Он совершенно не понимал, почему она это делает, почему так рискует из-за него. Ее миссия была выполнена, ее совесть перед братом была чиста.

— Знаете, почему память моего пациента повреждена? — начала Энжи тихо. — Я ее повредила. Точнее, я спровоцировала это, позволила технологии, моей регенерационной камере, сработать именно так. Не только допустить развитие побочных эффектов, но и выкрутить их на максимум.

— Зачем? — спросили из зала. Судья уже даже не пытался что-то контролировать.

— Затем, — сказала Энжи, — что суду не нужен был гордый Дарт Вейдер, признающий ответственность за свои действия и готовый с достоинством принять свою дальнейшую судьбу, какой бы она ни оказалась. Разум с такой сильной волей не позволил бы камере и среде влиять на его восприятие реальности. Он не нуждался в самооправдании такого рода и заблокировал бы любое, даже незначительное ментальное вмешательство еще на подступах. Но суду нужен был сломанный, дезориентированный человек, позволивший себе надеяться… хоть на что-то. Поверивший во что-то хорошее в себе. Чтобы потом — перед всеми, публично — отобрать у него эту надежду и наблюдать, как он корчится. Чтобы человеку, отчетливо помнящему, что не убивал детей, объявить: убивал, — и слушать его растерянные, панические возражения. И, как теперь стало понятно, чтобы заодно подсунуть ему еще и те преступления, которых он не совершал, но за которые кто-то должен ответить. Только на этих условиях мне было позволено лечить моего пациента. Только ради этих побочных эффектов лечения. Чтобы отомстить, унизить, нанести максимальный удар. — Энжи сделала паузу, после чего закончила: — Чтобы добро наконец окончательно возвысилось над злом, растоптав его тяжелыми сапогами. Только вот все пошло не по плану, да, господин судья?

«А, — устало подумал он. — Вот оно что. Ну конечно. Так изысканно и так бездарно. Но Император, пожалуй, оценил бы».

Что-то в зале изменилось. Атмосфера. Что-то достигло критической массы.

Люк подался вперед, встал. Долго стоял, глядя в пол, потом медленно поднял взгляд на судью.

— Вы говорили мне, что согласились на это из милосердия.

— Господин Скайуокер… — начала женщина-обвинитель, но тут же умолкла.

— Вы говорили, что сохраняете его психику. Что отец сыграл решающую роль для финальной победы над Императором, что это не может остаться без внимания, что это дает основания для переоценки. Что он не смог бы существовать на светлой стороне Силы с багажом таких воспоминаний. Что это разрушило бы его.

— Господин Скайуокер, суд считает необходимым…

— Из милосердия, — повторил Люк. — А это что? Что это такое? Разновидность пытки? Я не давал согласия на пытку!

— Вывести из зала! — сказал судья. Но никто не пошевелился. Энжи так и стояла на месте свидетеля. Она сказала все, что хотела, но на нее тоже нахлынуло это всеобщее — или ее собственное — оцепенение.

«Бедный, бедный Люк, — подумал он. — Понимаю, нет более жалкого и отвратительного зрелища, чем попытки вести грязную игру в белых одеждах».

Лея встала тоже. Он подумал, что она сейчас уйдет, хлопнув дверью. Но вместо этого она подошла к подиуму вплотную, почти к самому силовому полю, и, глядя прямо и открыто, громко произнесла:

— Отец…

— Дочь… — сказал он.

— У тебя был синий меч, отец. Я помню синий меч. — Она помолчала и добавила: — Но я помню и то, что еще недавно помнила красный.

Он кивнул:

— Спасибо, Лея. Кто-то должен помнить.

Судья сидел бледный, как полотно.

Какой-то юный служитель суда, не очень понимающий, что происходит, видимо, решил разрядить обстановку. Кашлянул, прошелестел:

— Господин судья, кстати, как быть с вещественными доказательствами? — И взял со стола такую знакомую ему рукоять.

Он внутренне дернулся, но остановил себя.

— Не трогай оружие, мальчик, если не умеешь с ним обращаться, — убийственно спокойно сказал он. — Порежешься, будет много крови.

И протянул руку. Терять было нечего.

Меч рванулся к нему, обдирая кожу на ладони служителя, рассекая сгустившийся воздух, пробивая силовое поле. Искры разлетелись по залу, как фейерверк, поле рассыпалось. «Ух ты! — подумал он. — Сработало». Он направил рукоять вниз и активировал клинок, услышал привычное слабое гудение. Посмотрел на клинок и снова подумал: «Ух ты!»

— Ваша память вам лжет. — Он обернулся к судье. — Это не ваша память.

Судья побледнел еще больше, руки у него тряслись. Публика ждала. Он остро чувствовал, что публика на его стороне, — а теперь, когда его воздействие уже не подавлялось силовым полем, — тем более. В глазах Энжи он прочитал восхищение. В глазах Люка — одобрение. В глазах Леи — вопрос. По большому счету никто больше в этом зале его не интересовал.

— Уважаемый суд не может судить меня. Уважаемый суд не имеет для этого ни процедуры, ни прав, ни… — он взглядом показал на клинок, — …физической возможности. Как видите, ни прежнего Энакина Скайуокера, ни Дарта Вейдера больше не существует. Уважаемые граждане Новой Республики не будут против, если я, кем бы я ни был, сейчас просто отправлюсь жить свою жизнь где-нибудь подальше отсюда?

Зал откликнулся шумно и одобрительно. Граждане Новой Республики были вполне не против. «Демократия как она есть, — подумал он. — Вы же хотели демократию? Вот».

Он спустился с подиума, обошел остолбеневших конвойных и медленно двинулся к выходу. Мимо сотен лиц, мимо трибун, мимо записывающих все камер. Никто даже не подумал его останавливать. Клинок он так и не убрал — и тот отбрасывал на каменные плиты пола фиолетовые блики.

Лея догнала его в коридоре.

— Отец!

Он остановился. Повернулся.

Она стояла в нескольких шагах, так похожая на обоих своих родителей, решительная, гордая, умеющая прощать и не прощать. Умеющая не доверять никому — но все равно приходить каждый день и стоять у стекла.

— Куда ты пойдешь? — спросила она. — Что ты будешь делать?

— То, что умею лучше всего, — сказал он. — Воевать.

— С кем?

— С памятью, — сказал он. — С прошлым. С самим собой. Никто кроме меня самого не разберется с этим бардаком в моей голове. А такой, как есть сейчас, я опасен для… для галактической истории. Ничего нового, впрочем, обычное дело.

Они усмехнулись одновременно. Потом она долго смотрела ему в глаза. Не отводя взгляда, боковым зрением он заметил, что дверь зала открылась снова, вышел Люк, потом Энжи. Они тоже направились к нему и молча встали рядом с Леей, не подходя ближе. Как будто вокруг него все еще было силовое поле.

— Возвращайся, — сказала Лея. — Когда победишь.

— А если нет?

— Ты победишь.

Он кивнул. Посмотрел на сына, посмотрел на Энжи, кивнул снова. Потом развернулся и пошел к выходу, отражаясь во всех зеркалах по очереди, но уже не глядя ни на одно из отражений.