Начать сначала (гет)

Апрель 1998 года

Тот апрель запомнился Джорджу не страхом — что было странно, учитывая, что война была в самом разгаре, — а надеждой. Это было самое опасное, самое хрупкое из всех чувств, но он всё равно не мог от неё отказаться, потому что от Билла знал, что Гарри, Рон и Гермиона живы, что они в «Ракушке», что у них, кажется, есть какой-то план с этим гоблином Крюкохватом, потому что теперь был шанс на то, что скоро всё закончится...

Он просыпался медленно, щурясь от солнечных лучей, которые проникали сквозь неплотно задёрнутую штору, и тишину — не гнетущую и тревожную, а мирную и спокойную — нарушало только мерное тиканье часов где-то в коридоре и тихое дыхание рядом.

Грейс спала, повернувшись к нему спиной и поджав под себя руку, и полоса утреннего света, упавшая на её плечо, делала кожу почти прозрачной, а волосы, рассыпанные по подушке, — золотыми, как расплавленный мёд, и в этом свете она казалась такой хрупкой, что сердце Джорджа сжалось от странной смеси нежности и страха.

Он боялся за неё, за них, за это почти нереальное счастье, которое они выстроили посреди руин, и этот страх не отпускал ни на секунду, даже когда всё, казалось бы, было хорошо. Он осторожно, чтобы не разбудить её, придвинулся к ней и обнял, уткнувшись губами в макушку и вдыхая знакомый запах, от которого у него всегда кружилась голова.

Грейс сонно пошевелилась, потянулась, выгибая спину по-кошачьи, и слегка улыбнулась, приоткрывая глаза.

— Уже утро? — хриплым ото сна голосом спросила она, зевая и прикрывая рот ладонью.

— Да, — прошептал Джордж, зарываясь носом в её волосы, и начал целовать шею — медленно, нежно, как будто пробуя на вкус. Грейс улыбнулась и сделала слабую попытку отодвинуться:

— Джордж, щекотно...

Но его руки — крепкие, сильные — мягко, но уверенно удержали её на месте. Он продолжал целовать её, спускаясь всё ниже и ниже, а потом перевернул её на спину, и Грейс откинула голову на подушку, одновременно с этим запуская свою руку в его волосы и притягивая Джорджа к себе.

Он был особенно нежен и аккуратен сегодня, как будто заново открывая для себя чувство близости с ней, наслаждаясь этой близостью, ощущая её каждой клеточкой тела, потому что где-то глубоко, на самом дне сознания, жило предчувствие, что это не навсегда, что война отнимет у него всё — но сейчас он не хотел думать об этом. Сейчас он думал только о Грейс, о том, как много она для него значит, и о том, что с ней он стал совсем другим. Джордж двигался медленно, растворяясь в этом чувстве безграничного, почти сумасшедшего счастья от того, что она у него есть — и чувствовал себя как никогда живым.

Потом они долго лежали, прижавшись друг к другу, и молчали. Джордж медленно гладил Грейс по спине, рисуя на ней бессмысленные узоры, и понимал, что что он должен сохранить её, во что бы то ни стало, потому что без Грейс его жизнь вообще не будет иметь смысла.

— Знаешь, — вдруг сказал он, обнимая её чуть крепче, — когда всё это закончится, я хочу быть с тобой всегда... Официально.

— Официально? — чуть помедлив, дрогнувшим голосом переспросила Грейс, и он почувствовал, как она напряглась.

— Со свидетельством из Министерства, маминым пирогом и гостями, — подтвердил Джордж, — Я хочу жениться на тебе, Грейс.

Она медленно приподнялась на локте и посмотрела на него — долго, изучающе, как будто она решала, стоит ли верить тому, что он говорит. Джордж не торопил. Он думал об этом предложении несколько месяцев, прокручивал в голове эту мысль сотни раз, подбирал слова, отбрасывал, начинал заново — и в итоге решил, что лучшие слова — это самые простые и искренние, и теперь просто ждал её ответа.

— Хорошо, — наконец выдохнула Грейс — спокойно, без пафоса и кокетства, и улыбнулась. — Когда война закончится, я выйду за тебя замуж.

От этой улыбки у него перехватило дыхание, и он забыл обо всём на свете: о войне, о страхе, о смерти, которая дышала в затылок, — обо всём, кроме того, что она есть, она рядом, что она сказала «да».

Джордж поцеловал её, и в тот момент ему казалось, что ничего страшного уже не случится, что они выстоят, что апрель перетечёт в май, а май — в долгую, счастливую жизнь, которую они заслужили.

---

Джордж открыл глаза и несколько минут тупо смотрел в потолок, пытаясь понять, где он, какой сейчас час и почему голова раскалывается так, будто он вчера выпил весь алкоголь в доме, хотя на самом деле не пил — просто письмо Грейс выбило его из колеи похлеще любого огневиски.

За окном сгущались сумерки — он проспал почти двенадцать часов, провалился в тяжёлую, беспамятную тьму, которая приходила к нему только в самые отчаянные дни, и теперь лежал, глядя на потолок, и прокручивал в голове её слова снова и снова: «Уважаемый мистер Уизли», «личные встречи больше не требуются», «с уважением, Грейс Уэйн».

Чёрт возьми. «С уважением». Она написала «с уважением», будто он был посторонним, будто между ними ничего не было, будто они не провели вместе вечер всего сутки назад, будто он не держал её за руку там, в туннеле, и не чувствовал, как бьётся её сердце — часто, испуганно, но не от страха перед охранниками, а от чего-то другого, от того, что заставляло его самого терять голову.

Он сел на кровати, провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть остатки сна, и заставил себя думать. Почему она написала это письмо? Испугалась? Не захотела вспоминать прошлое? Или — он сжал зубы от этой мысли — больше ничего к нему не чувствует? Да, это было бы логично: прошло пять лет, она жила своей жизнью, строила карьеру, встречала других людей, возможно, даже любила кого-то, а он для неё — просто призрак из прошлого, который не хочет исчезать.

Но он видел её глаза в тот вечер, когда целовал кончики её пальцев на прощание. Видел, как дрогнули её ресницы, как она замерла на секунду, прежде чем отдёрнуть руку, и мог бы поклясться всем, что у него ещё осталось, — она что-то к нему чувствует. Не может не чувствовать. Иначе зачем вся эта холодность, все эти «мистер Уизли» и слова про «деловой контракт»? Если бы ей было всё равно, она бы просто улыбалась и делала вид, что ничего не было, — как делают взрослые, цивилизованные люди, когда встречают бывших на улице. А она строила баррикады.

Остаток вечера и половину ночи Джордж провёл в тяжёлой полудрёме — не спал, но и не бодрствовал, просто лежал, перебирая в голове аргументы, которые он мог бы ей привести, слова, которые мог бы сказать, если бы она согласилась его выслушать. А под утро, когда за окном забрезжил рассвет и первые птицы завели свои робкие трели, он понял: если он хочет что-то изменить — надо действовать прямо сейчас. И неважно, что она может отказать, неважно, если она действительно к нему ничего не чувствует — хуже, чем сейчас, всё равно уже не будет.

Но где искать Грейс? Вламываться к ней домой — только ухудшать и так непростые отношения с ней, да и как этот дом найти? Где она бывает вне дома, он не знал — значит, остаётся только одно.

Он оделся, накинул мантию и аппарировал, даже не взглянув на часы.

* * *

Министерство встретило его привычным утренним гулом — топот ног, разговоры, бумажные самолётики, рассекающие воздух, но в этот раз Джордж спешил не в Аврорат — пропуск в Архив всё ещё действовал, и он быстро пошёл по коридорам, ведущим к Архиву, потому что был уверен: она там.

Грейс действительно была в Архиве. Он увидел её сразу, как только вошёл — она сидела, склонившись над бумагами, и быстро что-то писала, иногда раздражённо поправляя свои вечно непослушные волосы, выбивающиеся из-под пучка. Она не подняла головы, даже когда он подошёл, даже когда сел напротив, даже когда тишина между ними стала такой неестественной, что Джордж почувствовал себя персонажем дешёвого романа.

— Это что, какая-то игра? — спросил он, но Грейс не ответила, и Джордж начал злиться. — Твоё письмо и эти все «Уважаемый мистер Уизли», «Личные встречи не требуются», «Инцидент»? Так ты это назвала — после всего, что между нами было?

Грейс медленно подняла голову, и Джордж увидел её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, будто она тоже не спала эту ночь, и посмотрела на него с такой смесью боли и злости, что у него на секунду перехватило дыхание.

— После необдуманного нарушения приказа, которое могло стоить нам обоим карьеры, а может, и жизни? — тихо переспросила она, и он понял: она в ярости. — Да, именно так это и называется. Инцидент. И я, по-хорошему, должна была рассказать Гарри — только, боюсь, такой отчёт ему не понравится.

— Не надо мне про карьеру и отчёты! — раздражённо ответил Джордж. -

Я видел твой взгляд там, на складе. Я целовал твои руки -и ты их не отняла. Я чувствовал твоё дыхание, когда мы стояли в том туннеле, — и это не «инцидент», Грейс. Не надо врать ни мне, ни себе.

Она сжала губы так, что они побелели, и Джордж неожиданно заметил, как дрожат её пальцы, лежащие на пергаменте. Он думал, что сейчас она закричит на него, но нет — Грейс перевела дыхание, сжала руку в кулак и устало спросила:

— Зачем ты говоришь мне всё это, Джордж? Зачем ты вообще сюда пришёл? Чтобы я снова почувствовала себя виноватой? Чтобы я дала тебе шанс, и ты опять спрятался от своей жизни в нашем прошлом, в своих воспоминаниях? Так вот — я не хочу возвращаться туда. Не могу. У меня больше нет сил.

— Потому что эти воспоминания — всё, что у меня есть! — он повысил голос, и редкие посетители Архива начали на них оглядываться, но ему было наплевать. — Они держат меня на плаву, Грейс! Ты даже не представляешь, как я жил всё это время. Ты ушла, Фред умер, и я остался один — и единственное, что не давало мне утонуть, это воспоминания о том, как мы жили вместе, как ты обещала выйти за меня замуж, когда закончится война, как...

— Я очень хорошо представляю, как ты жил, — перебила она его. — Я была рядом, Джордж. Я тащила нас двоих на себе два года, пока ты лежал в яме и даже не пытался оттуда выбраться. А потом... потом случилось то, что случилось, и ты ушёл в себя окончательно, и места для меня в твоей жизни больше не было. И я не хочу, чтобы ты жил прошлым — его уже нет, понимаешь? Нас уже нет, таких, какими мы были. Всё изменилось, и тебе пора это принять.

Она встала, и стул, на котором она сидела, с глухим скрежетом отъехал назад. Грейч начала со злостью собирать пергаменты, открыла портфель, чтобы убрать их туда, а потом остановилась и снова посмотрела на него.

— Ты хочешь знать, почему «мистер Уизли»? — спросила она дрогнувшим голосом, и он почувствовал, что ей на самом деле очень тяжело говорить. — Потому что «Джордж» — это слишком больно. «Джордж» — это тот, кто обещал бороться за нас, но сдался. «Джордж» — это тот, кто женился на другой женщине, пока я за тысячу миль от Лондона, одна, в чужой стране собирала себя по кускам. А «мистер Уизли» — это просто человек, с которым у меня деловой контракт. И он не имеет права трогать меня за руки. Не имеет права что-то от меня требовать. Не имеет права смотреть на меня так, будто мы всё ещё те, кем были когда-то.

Джордж побледнел так, что, наверное, стал белее пергамента, который лежал между ними. Её слова ударили точно в цель — в ту рану, о которой он старался не думать, которую заливал огневиски, закапывал под слоями равнодушия и апатии, но которая никогда, ни на минуту не заживала, потому что вина — она такая, она не рубцуется, она гноится изнутри, пока не сожрёт тебя целиком.

— Я женился, потому что думал, что ты меня ненавидишь, — сказал он в отчаянии. — Я думал, что разрушил всё, что между нами было, что ты ушла, потому что разлюбила, потому что я был тебе в тягость, потому что без меня тебе стало легче. А она... она тоже потеряла Фреда. Я думал, мы сможем спасти друг друга, что если нам обоим больно, то вместе нам будет легче...

Он осёкся, потому что впервые за весь разговор Грейс посмотрела на него не со злостью, а с болью, и села обратно на стул.

— Вы не спаслись, — сказала она горько. — Вы замуровали друг друга, как в склепе. А теперь ты приходишь ко мне и хочешь, чтобы я снова тебя вытащила. Но я больше не могу, Джордж. Я уже вытаскивала тебя — из той тьмы, в которой ты жил, пока я была рядом. А когда я ушла, ты даже не попытался выбраться сам. Ты выбрал Анджелину. Ты выбрал эту пародию на брак. Ты выбрал всё, что угодно, только не борьбу за нас.

Джордж наклонился к ней, оперся руками на стол так, что тот скрипнул, и заговорил — тихим, срывающимся голосом:

— Я развожусь. Я сказал ей, что требую развода. Я скоро буду свободен, и тогда у нас будет шанс начать всё сначала. Если... Если ты захочешь.

В его глазах было столько надежды, что Грейс стало физически больно. Она опустила голову, сжала руки в замок, и некоторое время они молчали, и это молчание говорило Джорджу больше любых слов, но первым нарушать его он не хотел.

— «Буду», — наконец сказала она тихо, не поднимая головы и устало перебирая пальцами, — «Скоро». Когда-нибудь. Я не хочу снова жить в ожидании. Я уже делала это — ждала, верила, пыталась тебя вытащить. А потом... После того, что случилось той весной, я поняла, что больше не хочу жить так.

— Грейс, — Джордж протянул к ней руку, но остановился в нескольких сантиметрах, потому что она сжалась от этого движения, как кролик перед удавом, — я виноват перед тобой, я знаю... Я не подумал, что тебе было настолько невыносимо.

— Конечно, ты не подумал, — Грейс чуть отодвинулась от него, как бы намекая, что вторую попытку коснуться её она не потерпит. — Ты просто выплеснул на меня всё — и я ушла. Я не хочу даже пытаться что-то исправить, потому что ты женат — а я никогда не стану твоей любовницей. Я не хочу, чтобы из-за меня ты разрушал свой брак. Я не хочу, чтобы твоя семья ненавидела меня, чтобы все вокруг смотрели на меня косо, чтобы твоя жена меня проклинала. — она прижала руки к вискам и закрыла глаза, пытаясь успокоиться. — Я уеду из Лондона сразу же, как закончу работу по делу, и впредь прошу тебя тоже связываться со мной только по рабочим вопросам. И надеюсь, что мы больше не увидимся.

Джордж замер, раздавленный этими словами.

— И что, работа — это всё, что у нас осталось? — спросил он после паузы, в надежде хоть как-то оттянуть время — но понимая, что всё кончено. Грейс всегда делала только то, что считала важным лично для себя.

— Работа — это всё, что должно остаться, — покачала она головой, глубоко вздохнула и через секунду заговорила уже другим, подчёркнуто-ровным тоном: — Наши пути здесь расходятся, мистер Уизли. Я буду отправлять всё отчёты напрямую Поттеру.

Она склонилась над своим портфелем, давая понять, что разговор окончен. Джордж сидел, глядя на неё, и не мог произнести ни слова. Потому что она была права — чёрт возьми, она была права во всём, и от этого знания у него внутри всё переворачивалось, но он не мог найти тех слов, которые могли бы это исправить. Он хотел коснуться её — хотя бы кончиками пальцев, хотя бы на секунду, — но знал, что сейчас любое прикосновение сделает только хуже. Вместо этого он медленно встал, надеясь, что она скажет что-то еще, но Грейс молчала, и тогда Джордж развернулся и пошёл к выходу. Его шаги глухо отдавались в каменных сводах архива, пока не затихли вдали, и только тогда Грейс позволила себе заплакать.

* * *

— ...а он сидит и смотрит на меня, и я понимаю, что для него я — пустое место. Всегда была пустым местом. Я думала, ну ладно, переживём, у нас хотя бы семья, дом, статус... А теперь она вернулась, и он ожил. Понимаешь? Ожил! Для неё. Для этой... для Грейс. А для меня за все эти годы он не нашёл даже одного слова, которое не было бы фальшивым...

Анджелина с Алисией сидели в небольшом кафе на Диагон-аллее, и Анджелина уже третий раз пересказывала подруге подробности их разговора с Джорджем, сжимая чашку с чаем так, что у неё белели костяшки. Алисия слушала, подливала ей чай и молчала. Молчать и слушать она умела лучше всего, и это качество Анджелина ценила в ней ещё со школы — с тех времён, когда они вместе болтали о мальчишках, о будущем, о том, каким оно будет — светлым, радостным, счастливым. Тогда она не знала, что будущее может быть таким — что можно выжить в войне, потерять того, кого любишь, выйти замуж за его брата-близнеца и в итоге сидеть в дешёвом кафе, пересказывая подруге, как твой муж признался в том, что никогда тебя не любил.

— Я сказала ему, что лучше бы он умер тогда, — выпалила Анджелина и замерла, зажмурившись, будто ожидала удара. Алисия медленно отложила ложку, которой размешивала сахар в своём чае, и посмотрела на подругу долгим, изучающим взглядом.

— Сказала? — переспросила она тихо.

— Сказала, — Анджелина закрыла лицо руками, и её плечи дрогнули. — Я чудовище, да? Он мой муж, мы живём под одной крышей, едим за одним столом, а я желаю ему смерти. Что со мной не так?

Алисия протянула руку и накрыла её ладонь своей.

— С тобой всё так, — ответила она спокойно. — Ты просто испуганная женщина, которая не знает, как удержать то, что у неё есть. И которая боится остаться одна. А он поступает с тобой так, как будто ты — просто мусор, который можно выкинуть в любой момент. Ты не желала ему смерти, ты хотела, чтобы он почувствовал хотя бы часть той боли, которую чувствуешь ты.

Анджелина подняла на неё глаза — красные, опухшие, отчаянные — и сжала руки:

— И что мне делать? Отпустить? Смотреть, как он бежит к ней, как они живут вместе, а я остаюсь одна?

Алисия наклонилась ближе — обычно спокойная и сдержанная, сейчас она была как никогда решительной, потому что тоже прошла через войну, через потери, через боль и знала, что иногда, чтобы выжить, нужно быть готовой испачкать руки.

— Ты его любишь? — спросила она, сжимая руку Анджелины и глядя ей прямо в глаза.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, требующий ответа. Анджелина открыла рот, чтобы что-то сказать — и не смогла. Потому что она знала ответ, знала всегда, просто не хотела себе признаваться.

Она любила Фреда. Фреда — с его дурацкими шутками, с его энергией, с его ямочкой на щеке и смехом, который заражал всех вокруг. Она любила его с шестого курса, когда он позвал её на бал, ревновала его, запрещала приближаться к другим женщинам, сходила с ума, когда его не было рядом — и чуть не умерла, когда узнала, что он погиб, и до сих пор скорбела по нему.

А Джордж... Джордж просто был человеком, который оказался рядом. Который тоже потерял всё. Который понимал её боль, потому что нёс такую же, и она вцепилась в него, как утопающий вцепляется в соломинку, — не потому, что любила, а потому, что хотела хоть как-то заткнуть дыру в душе.

— Нет, — сказала она наконец, и вдруг почувствовала странное облегчение, как будто с её души упал огромный камень. — Никогда не любила. А сейчас... Мы даже не спим вместе последние два года, просто живём в одном доме. Какая тут может быть любовь? Я просто... Просто не хочу оставаться одна.

Алисия откинулась на спинку стула, кивнула, поджала губы, и её лицо сразу стало каким-то жёстким и строгим.

— Тогда не отпускай, — сказала она твёрдо. — Заставь его выбирать, выстави ему условия, скажи, что не дашь развод. Скажи, что, если он уйдёт, ты сделаешь так, что об этом узнает вся Магическая Британия. Скажи, что ты расскажешь его матери, что он бросил тебя ради другой. Скажи всё, что придёт в голову, лишь бы он понял: просто так, по щелчку пальцев, от тебя не избавиться. Если он решит уйти — пусть уходит с боем, а не героем в белом плаще.

— Ты предлагаешь мне шантажировать его? — Анджелина смотрела на подругу расширившимися глазами, но в её взгляде был не столько ужас, сколько облегчение — потому что Алисия сказала вслух о том, о чём она сама боялась даже думать.

— Я предлагаю тебе защищать себя, — Алисия снова взяла подругу за руку. — Ты имеешь право бороться за свою жизнь, Эндж, даже если эта борьба будет грязной. Потому что, если ты сейчас отпустишь его, знаешь, что будет? Ты будешь сидеть в своём доме, смотреть на портрет Фреда и медленно умирать, а он будет счастлив. С ней. Ты этого хочешь? Хочешь вечно ходить опозоренной, пока он будет развлекаться и даже про тебя не вспоминать?

Анджелина высвободила руку, обняла себя за плечи и замолчала, глядя в окно, за которым сновали прохожие. Она думала о том, что Алисия права, что она не переживёт, если Джордж уйдёт. Не потому, что она его любит, а потому, что это будет означать, что все эти четыре года были ошибкой, что она зря вставала по утрам, зря готовила ужины, зря терпела его молчание, его отстранённость, его холодность и равнодушие. Если он уйдёт и будет счастлив, значит, она всё это время была не женой, а просто помехой, препятствием на его пути к настоящей жизни.

Нет, она не даст ему так с собой поступить.

— Я попробую, — сказала Анджелина, поворачиваясь к Алисии и расправляя плечи. — Я не дам ему развод. Я буду держаться.

— Попробуй, — Алисия одобрительно сжала её руку и хищно улыбнулась. — А если не получится, мы вместе придумаем, как сжечь его магазин. Шучу! — воскликнула она, увидев взгляд Анджелины, и тут уже рассмеялась. — Или нет.

Анджелина слабо улыбнулась — впервые за весь этот разговор — и посмотрела на подругу с благодарностью.

— Ты ненормальная, — сказала она с восхищением.

— Зато честная, — Алисия поднялась, накинула мантию, обняла Анджелину на прощание и уже на выходе обернулась. — И помни: что бы ты ни решила, я на твоей стороне. Даже если ты решишься на поджог.

Она вышла, оставив Анджелину одну, а та сидела, глядя на пустую чашку, и прокручивала в голове слова подруги. Шантаж — это грязно и недостойно, да. Но ещё ей оставалось? Джордж не оставил ей выбора. Он загнал её в ловушку, когда сказал, что хочет развода, когда посмотрел на неё глазами, в которых не было ни капли сожаления, и сказал: «Я люблю её». Любит. Не её, Анджелину, его жену, а ту, другую, которую он, оказывается, всё это время носил в сердце.

Она сжала чашку так, что та чуть не треснула, и решительно вскинула голову.

На этот раз она не проиграет.

* * *

В «Норе» сегодня было тихо — солнце уже село, но темнота ещё не наступила, и мир застыл в этом состоянии, как будто сама природа затаила дыхание перед чем-то важным. Сумерки мягко сгущались в саду, где-то в кустах шуршали гномы — вечные, неутомимые вредители, которых Молли проклинала каждую весну, но никогда не истребляла до конца, потому что они были частью этого дома, его странной, беспокойной душой. Небо над домом было кроваво-красным, и Джордж, стоя во дворе, думал над тем, что точно такой же закат был вечером перед Битвой за Хогвартс — такой же тревожный, такой же пророческий.

Он не планировал сегодня приходить сюда — просто идти больше оказалось некуда. После разговора с Грейс он хотел пойти в магазин, но знал, что там будет Рон с его расспросами, а отвечать на них сегодня было выше его сил. Домой идти тем более не хотелось — там была Анджелина, и их встреча снова грозила ссорой. Поэтому он выбрался в маггловский Лондон и весь день бродил по нему, пугая прохожих выражением своего лица и думая обо всём, что произошло сегодня, а когда стало темнеть, решил аппарировать в «Нору», потому что надеялся, что хотя бы мать сможет его поддержать.

Он сделал несколько шагов, вошёл в дом и замер на пороге кухни, не решаясь войти. Молли стояла у раковины и мыла посуду — руками, без магии, и этот маленький, почти незаметный факт сказал Джорджу больше, чем любые слова. Она всегда мыла посуду с помощью магии, всегда, сколько он себя помнил, даже когда была в плохом настроении, а значит, сегодня Молли была не просто расстроена — она была в отчаянии.

— Я ждала, что ты зайдёшь, — негромко сказала Молли, не оборачиваясь, и в её голосе было что-то, что Джорджу совсем не понравилось — как будто он очень, очень её обидел. Он медленно подошёл к столу и сел, уставившись на скатерть — клетчатую, старую, ту самую, которую помнил с детства и которую они с Фредом изрисовали вдоль и поперёк.

— Анджелина вчера была у меня, — сказала Молли, и Джордж сразу же понял, на чьей она стороне, ещё до того, как мать продолжила: — Она в истерике. Я не видела её такой даже после похорон Фреда. Что ты наделал, Джордж? Что ты ей сказал?!

Она резко развернулась, и Джордж увидел её лицо — красное, заплаканное, с мокрыми дорожками на щеках, которые она даже не вытерла, и в её глазах горел огонь, который он давно не видел: огонь женщины, которая вырастила семерых детей, пережила войну, похоронила одного сына и была готова убить любого, кто посмеет тронуть остальных.

— Правду, мама, — сказал Джордж спокойно, зная, что бури не избежать, и поэтому не видя смысла в том, чтобы волноваться. — Я сказал ей правду. Я хочу развестись. Я её не люблю и никогда не любил. Наш брак был мёртв ещё до того, как мы его заключили.

Молли замерла. На секунду — только на секунду — в её глазах мелькнуло что-то, похожее на ужас, как будто он ударил её по лицу, а потом она с силой швырнула полотенце на пол, и Джордж невольно отшатнулся.

— Не смей так говорить! — закричала Молли, делая шаг вперёд. — После всего, что мы пережили — после войны, после Фреда, после того, как мы все собирали себя по кускам — не смей! Она твоя жена, Джордж. Ваша связь с ней — крепче, чем ты думаешь! Ваш брак — это не просто мелочь, это спасение, это утешение, это...

— Это кошмар, мама! — Джордж вскочил, и стул, на котором он сидел, с грохотом отлетел назад, ударился о стену и замер, жалобно скрипнув. — Мы не утешаем друг друга, мы напоминаем друг другу о том, кого больше нет. Каждый день, каждую минуту, каждую чёртову секунду, когда я смотрю на неё, я вижу не жену — я вижу женщину, которая любила моего брата. В её спальне висит его портрет, мама. Она смотрит на него каждую ночь перед сном. Она разговаривает с ним. Она плачет по нему. А я для неё — просто замена, которая не сработала!

Молли подошла к нему, протянула руки, и Джордж заметил, что её бьёт дрожь — она держалась из последних сил, и он был в этом виноват, и это было ужасно. Она положила руки ему на плечи и заговорила — уже не громко, не с надрывом, а умоляюще:

— Вы семья, Джордж. Анджелина — часть нашей семьи, она мне, как дочь. Она была рядом с тобой все эти годы, она утешала меня, когда мне было плохо, мы плакали вместе, мы вспоминали Фреда, мы... Она единственная, кто прожил эту боль вместе с нами. Не с тобой — с нами, со всей семьёй. И ты хочешь вышвырнуть её, как ненужную вещь только потому, что твоя... Что та девушка вернулась? Анджелина всё мне рассказала, милый! Это же безумие!

Джордж выдернул руку, и Молли, не ожидавшая этого, отшатнулась.

— Ты не слышишь меня, мама, — сказал он раздражённо. — Я не хочу её вышвыривать. Я хочу развестись. Это разные вещи. Я не желаю ей зла, не хочу, чтобы она страдала. Я просто не могу больше жить с ней под одной крышей, притворяться, что мы семья, когда внутри у меня пустота. Я задыхаюсь, мам, понимаешь?..

Молли посмотрела на него так, как будто видела впервые, и покачала головой — а потом заплакала:

— А он хотел бы этого? — спросила она сквозь слёзы. — Фред... Он хотел бы, чтобы вы разбежались? Чтобы в семье снова был раскол, после того, как мы только-только начали собирать себя заново?

Джордж взял мать за руки и сжал их, а потом заговорил — тихо, стараясь быть как можно убедительнее:

— Он хотел бы, чтобы мы были счастливы, мама. Фред всегда хотел, чтобы все были счастливы, даже когда ему самому было больно. Он первый рассмеялся бы над этой пародией на брак, над тем, во что мы превратили наши жизни. И он сказал бы мне: «Беги, Джордж. Беги, пока не поздно». Потому что он знал, что такое настоящая любовь. И он не хотел бы, чтобы я всю жизнь играл не свою роль.

Молли высвободила одну руку и прижала ладонь к груди, к сердцу, а второй рукой оперлась на Джорджа:

— Счастливы, — горько повторила она. — А ты думаешь, счастье заключается в том, чтобы бросить жену? Разбить её сердце? Разбить моё сердце? Мы Уизли, Джордж. Мы держимся друг за друга, несмотря ни на что. Это наше правило. И если ты сделаешь это... если ты уйдёшь от неё ради той, другой...

Она замолчала, и Джордж увидел, как её губы дрожат, как она борется с собой, чтобы не разрыдаться ещё сильнее.

— ...Это разобьёт моё сердце, — закончила она шёпотом. — Я этого не переживу, Джордж. Я уже потеряла одного сына. Я не хочу терять ещё одного.

В кухне повисла тишина. Часы на стене мерно тикали, отсчитывая секунды, и каждый удар маятника отдавался в груди Джорджа глухим, болезненным эхом. Он смотрел на мать — на женщину, которая родила его, вырастила, любила, и понимал, что она не виновата. Она просто хотела, как лучше. Она боялась. Так же, как боялась Анджелина. Так же, как боялся он сам все эти годы.

Но страх — это не повод жить чужую жизнь.

— Ты просишь меня выбрать между твоим сердцем и моей жизнью, — негромко сказал он. Молли поджала губы, вздохнула, но это не помогло, и через секунду слёзы снова потекли по её щекам:

— Я прошу тебя не убивать то немногое, что осталось от него, — ответила она, всхлипывая. — Будь сильным, милый. Останься с ней. Ради памяти Фреда. Ради семьи. Ради меня.

Она уткнулась лицом ему в грудь, рыдая, и Джордж мягко обнял её, чувствуя, как внутри у него разливается пустота. Он ничего не сказал — потому что сказать было нечего. Он никогда её не переубедит.

Они стояли так долго, что за окном успело стемнеть окончательно, и единственным источником света в кухне осталась тусклая лампа над столом, отбрасывающая длинные, дрожащие тени на стены. Наконец, Молли закончила плакать, и Джордж, наклонившись, поцеловал её в лоб, а потом медленно вышел — а Молли осталась стоять у стола, прижимая руки к груди и глядя на дверь, за которой исчез её несчастливый сын.

* * *

Джордж аппарировал в магазин, уже закрытый, тихий, пустой, прошёл в кабинет и сел за стол, не зажигая свет. Он бездумно перебирал бумаги, открывал и закрывал ящики, крутил в руках перо, смотрел в окно — и никак не мог успокоиться, потому что этот бесконечный день, казалось, забрал у него последние силы.

Он понимал Грейс, понимал мать, даже Анджелину мог понять — но ему от этого было не легче, потому что его самого никто понимать не хотел. Двух единственных людей, которые всегда безоговорочно были на его стороне, больше не было рядом: Фред погиб, а Грейс... Грейс сегодня окончательно дала понять, что не хочет его больше видеть.

Джордж скрестил руки, опираясь на стол, положил на них голову и закрыл глаза, вспоминая все события тех месяцев, когда его жизнь пошла прахом...

---

Вот Фред аппарирует в квартиру Грейс, чтобы сказать, что в Хогвартсе «начинается какая-то заварушка»...

Вот они уже в Большом зале, готовятся к битве, и Джорджу мучительно страшно — но не за себя, а за Грейс, которая сидит рядом, собранная, внешне спокойная, но с тревогой в глазах...

Вот вместе с Фредом они запечатывают потайные ходы и оставляют рядом посты — ну так, на всякий случай...

Вот они с Фредом сражаются рядом, а потом в какой-то момент теряют друг друга из вида — зато рядом оказывается Грейс, и это придаёт ему сил, и он защищает её так яростно...

Вот он видит на полу в Большом зале тело Фреда, и весь его мир меркнет...

Вот в пустом, разрушенном классе Грейс пытается заставить его дышать...

Вот он держит её за руку на похоронах, так крепко, что у неё потом остаются синяки...

Вот он пьёт огневиски прямо из горла в их с братом пустой квартире, и Грейс сидит рядом, тихо что-то говорит, а он плачет, не в силах сдерживаться...

---

Джордж открыл глаза и уставился в темноту, не моргая, а потом протянул руку к ящику стола и достал из него бутылку огневиски. Оглянулся по сторонам в поисках стакана, но не нашёл — и решил пить прямо из горла, так, как пил в самые плохие дни.

Прошло семь лет, а он так и не оправился.

Он потерял брата, потерял Грейс, потерял себя — и, наверное, будет лучше, если он перестанет портить всем жизнь, потому что даже самому себе он теперь был противен.

Джордж откинулся на спинку кресла, чувствуя, что внутри у него не осталось ничего — ни боли, ни надежды, ни желания бороться, и отпил огневиски, поморщившись от его вкуса. Этот напиток был его верным спутником последние семь лет, но сейчас казался каким-то неправильным — впрочем, таким же неправильным, ненужным, несчастным ощущал себя сейчас и сам Джордж.

Зачем он вообще еще живёт, если двух самых близких людей нет рядом?..