Проницаемость (гет)

Ветер стих. Снежинки больше не метались в воздухе, просто медленно опускались на равнину.

Энжи стояла перед пустотой — там, где только что был Вейдер, теперь не было ничего. Она не поняла, как это случилось, не поняла, что именно случилось. Черная фигура не рассеялась, не рассыпалась на куски, не ушла прочь, как Марек. Просто перестала быть.

В наступившей тишине клинок меча в руке Энакина с неожиданно громким свистом ушел в рукоять. Энжи вздрогнула, повернулась. Несколько минут они молча смотрели друг на друга, не шевелясь. Потом Энакин сказал:

— Холодно.

— Что?

— Холодно здесь.

Она уткнулась лицом ему в грудь, чувствуя глубокое дыхание под жесткой тканью комбинезона.

— Пойдем домой.

— Твой главный призрак, — сказал он тихо, ей в макушку. — Я твой главный призрак.

Она отстранилась, подняла взгляд.

— Не ты. — Она покачала головой. — У меня теперь есть доказательство. Абсолютное. От моего главного призрака Марек удирал, сверкая подошвами. А тебя он видел и не узнал. Сказал, мол, Энжи, ты совсем уже, с кем ты спуталась, ишь какой долговязый…

Энакин повторил с недоумением:

— Долговязый?

— Ага. В джедайских тряпках.

Энжи не поняла, кто засмеялся первым. Они смеялись, как ненормальные, дефектный материал, обнявшись, вцепившись друг в друга онемевшими руками, потом, кажется, она плакала, впрочем, не переставая смеяться, и чувствовала, что Энакин дрожит, что она сама дрожит, хотя это было странно, ветер стих, но холодно, почему так холодно, почему так смешно…

В конце концов она отдышалась и сказала снова:

— Пойдем домой, мы тут околеем. Да и Кай, наверное, уже стены грызет.

Кай не грыз стены, Кай прилип к окну и смотрел во все глаза. Когда они вошли, он бросился навстречу, повис на Энжи, перелез на Энакина, потом снова на Энжи. Будто проверял: оба? Оба — здесь? Взаправду?

Весь день они пытались вести себя обычно — и не могли. Что-то огромное произошло — и ни один из них не знал, как об этом говорить. Можно ли об этом говорить.

Вечером Кай, перед тем как отвернуться к стенке и засопеть, со значением посмотрел Энжи в глаза и сказал:

— Вот теперь да. Теперь Эни вернулся. Точно.

Она улыбнулась и кивнула:

— Да, точно. Теперь даже я это вижу.

Энакин стоял у темного окна. В последние недели он делал так очень часто, и Энжи напряглась. Но сейчас он стоял иначе, поза, осанка, взгляд — все было другим. Знакомым.

— Чего Вейдер хотел от тебя? — осторожно спросила она, не в силах больше избегать этого разговора. — Теперь ты можешь рассказать? Кай видел огонь… внутри тебя...

— Кай видит слишком многое. — Энакин нахмурился. — Иногда мне за него страшно.

— Мне тоже. Так чего он хотел?

Энакин помолчал, сел за стол, помолчал еще. Потом сказал:

— Так… Ну… Он пытался… выжечь все, где я помнил себя… не им. Все, что позволяло думать, что я — не только он. Каждое воспоминание, в котором было… — он запнулся, вздохнул, потом продолжил: — ...что-то хорошее. Из детства, из ученичества. Мать, гонки, Квай-Гон. Оби-Ван, да, пока мы не… Корабли… Время рядом с Падме — до… всего. Разные, ну… «агрессивные переговоры, которые ведут с использованием световых мечей». Я любил подраться… тогда…

Энжи хотелось сесть рядом, или сесть напротив, или обнять, или снова принести меховую накидку и укутать его плечи, или согреть отвар, или хоть что-нибудь сделать, она сама не знала что, только бы его лицо перестало быть таким же прозрачным и меняющимся, как лицо Люка, — сейчас они были невероятно похожи. Как будто она присутствовала при том, чего не имеет права видеть. Энжи стояла у окна, смотрела, слушала и боялась пошевелиться.

— Но все это… — Он сцепил руки. — Все это было слишком глубоко. Я годами это… убирал. Прятал от себя, чтобы не видеть. Под всем остальным. Он не добрался туда. А на поверхности было то, что…

И тут Энжи охнула — она поняла. И закончила за него:

— …то, что подсунула тебе камера. Ложная память, которая еще не успела рассеяться полностью.

— Да.

— И он это сжег.

— Да. И знаешь что? — Он поднял голову. Посмотрел на нее. — Мне легче. Теперь мне легче.

Через несколько дней ветер поднялся снова.

Энжи услышала его утром — привычный шершавый звук — и замерла на пороге с кружкой в руках. Сердце дернулось. Но воздух был другим — теплее, мягче. Снег таял. К полудню равнина из белой стала серой, потом бурой. Из-под снега клочками проступала земля — темная и мокрая. Еще через два дня из земли вылезло что-то зеленое — робкое и непрочное, как первое слово после долгого молчания.

Кай носился по равнине, измазавшись в грязи с головы до ног, и пребывал в полном восторге. Энакин смотрел на него, стоя на крыльце, — и Энжи казалось, что снег сходит и с него тоже.

Ветер дул. Но он больше не приносил людей.

— Мы могли просто улететь отсюда, — сказал Энакин однажды, глядя на равнину. — Когда все началось. Почему мы не улетели?

Энжи подумала: «А ведь и правда. Мы могли сесть в корабль и улететь».

— Нельзя бежать, — сказала она. — Так что нет, не могли.

Он посмотрел на нее и медленно кивнул.

На следующий день Энжи хотела выйти и позвать Энакина и Кая обедать, но еще из прихожей поняла, что они сидят рядом на крыльце и разговаривают. Подслушивать она не собиралась, это вышло случайно.

— Скажи мне… — Голос Энакина звучал так, как будто от одного неверного слова все взлетело бы на воздух. — Кай. Скажи мне, только честно… Тебе сильно плохо, когда… я где-то рядом? У меня внутри много всякого… неприятного.

— Ну... — Кай задумался. — Раньше у тебя внутри все было хуже. Сейчас нормально. Стало меньше шуметь. Эни… Ты боишься, что я сойду с ума, как мой дядя? Вот и мама этого боится почему-то.

Энжи за дверью дернулась. Похоже, Энакин тоже.

— Ты знаешь про дядю?

— Ну да. Знаю, конечно!

— Откуда?

— Ну... Мама всегда про него очень громко думала. Дядя Лайам забирал в себя. А я просто вижу. Когда громко думают. Это другое, это не больно.

Энжи уперлась в стенку лбом и зажмурилась. Когда громко думают. Не эмпат — телепат. Не эмпат, нет. Это другое. Тоже трудное, но другое.

— Мама, выходи оттуда, я тебя слышу! — крикнул Кай. — А какая разница — эмпат или телепат? Я думал, это одно и то же.

Рынок на Кетосе-II не изменился: пыль, толкотня, бесконечные ряды. Энжи уже знала, где искать все, что ей нужно: рационы, топливо, батареи, какие-то детали и разъемы для корабельных приборов (Энакин выдал ей список).

У главного входа торчала стойка с голоэкраном — большим, мутноватым, явно давно списанным из какой-то более приличной локации. Информационная служба сектора: бегущая строка внизу, что-то вроде инфодроида над ней, пачка листовок на прилавке рядом — для тех, кто по старинке предпочитал читать неподвижный текст. Энжи никогда не останавливалась в таких местах. Сегодня — остановилась.

Потому что бегущая строка была такой:

«...по решению Галактического суда Новой Республики дело против Скайуокера прекращено. Суд признал, что, согласно проведенному расследованию и материалам дела, подсудимый не является личностью, соответствующей личности обвиняемого в достаточной степени, следовательно...»

Энжи дочитала до конца, потом текст начался заново. Она перечитала еще раз. Взяла листовку с прилавка: дешевый флимсипласт, кривая печать с размазанными буквами. На оборотной странице — короткая заметка. «Дело Вейдера закрыто. Скайуокер-младший и сенатор Органа-Соло добились отмены процесса при поддержке общественности. Местонахождение подсудимого до сих пор неизвестно, розыск не объявлен». Дальше повторялся вердикт суда из бегущей строки. Об Энжи Крайтон там и вовсе не было ни единого слова.

Она свернула листовку и сунула в карман плаща. Их никто не ищет. Их и раньше, видимо, никто не искал, а теперь это закрепили официально. Ей нужно было время, чтобы об этом подумать. Потом, не в рыночной суматохе.

В лавке тви'лека все было как в прошлый раз — разобранные дроиды, запах перегретой пайки, тусклый свет. Хозяин узнал ее сразу.

— А, ты! — Он оживился. — Я тебя ждал. Садись, садись.

— Мне нужны батареи и… — начала она, но он замахал руками.

— Потом, потом. Сначала — послушай. Твой диск, помнишь?

— Помню.

— Тут такое дело… После тебя как-то заходил один… Сейчас, погоди. — Тви'лек порылся под прилавком, вытащил мятый листок. — Странный такой, вроде как ученый или что-то вроде того. Спросил, нет ли старых проекторов. Я ему показал — который для твоего диска подошел. А других дисков такого формата у меня и не было, понимаешь? Только тот, что ты мне продала. Ну, я и поставил его — мол, видите, работает аппарат. И тут оказалось, что этот тип знает язык. Прямо хорошо знает, свободно.

Энжи замерла.

— Знает язык?

— Ну да. Говорит — это не просто речь, а кусок из какого-то старого эпоса. Очень старого. В секторе раньше тоже люди жили, другие, и у них были свои истории. И та женщина, выходит, просто начитала отрывок под запись. Может, чтобы осталось что-то от нее — для детей, для внуков, я не знаю. Ну, он мне перевел и пропущенные места продиктовал, те, что повреждены были. Я записал. Подумал — вдруг ты вернешься и тебе понадобится.

Тви'лек протянул ей листок. Энжи развернула. Почерк был корявым, буквы — неровными, но разборчивыми.

Зимой ветер приносит многое: сломанные ветки, старые сны, людей, заблудившихся в холодной ночи и увидевших твой огонь. Не бойся зимы. Не бойся веток и старых снов, даже самых страшных. Не бойся людей: они уйдут, когда отогреются. Бойся только памяти. Память — снег. Нельзя бежать по снегу слишком быстро. Но мы бежим, оттого так глубоки наши следы на снегу.

«Это что такое? — подумала Энжи. — Как это может быть?» В голове у нее будто какой-то прибор закоротило.

— Спасибо, — сказала она и положила в карман вместе с листовкой. — Мне понадобится, да. Спасибо. Сколько за батареи? И еще вот список…

Оба листка она отдала Энакину сразу же, как вошла в дом. Ничего не объясняя. Смотри, мол, сам. Читай. Она не знала, как это комментировать.

Сначала он взялся за листовку. Энжи очень внимательно смотрела, как меняется его лицо по ходу чтения, — и понимала, что сейчас, кажется, будет взрыв сверхновой.

— «…не является личностью, соответствующей личности обвиняемого в достаточной степени», — прочитал Энакин вслух с непередаваемой интонацией. — Что за язык?! Кто так говорит?! Нет, ну серьезно! Посадите туда стаю вуки вместо судей — они и то яснее выскажутся! «В достаточной степени»! Они какими приборами измеряли?! По какой шкале?! Можно подумать, их собственные личности хоть чему-то в этой галактике соответствуют!

Энжи кашлянула и прикрыла рот ладонью. Незачем ему видеть, как у нее углы губ дергаются. Сдерживать улыбку было выше ее сил. «Правильно, — подумала она. — Так их. Скажи про них все. Скажи им, Эни». И тут же осеклась. Она никогда не называла его так. Кай называл — так повелось с самого начала, она не знала почему. Энакин вообще, насколько она помнила, не говорил ему своего имени. Видимо, просто громко думал.

— Ты злишься, потому что они косноязычные идиоты? Или потому что они закрыли дело? Или потому что дело закрыли именно сейчас, когда твои ложные воспоминания испарились и больше никому не угрожают? — Энжи подумала, но все же добавила: — Когда — теоретически! — мы могли бы вернуться…

— Я просто злюсь. И все.

— Не надо. Лея и Люк это сделали, помнишь? — сказала Энжи. — На самом деле — это сделали они. Что бы там ни было.

Он помолчал.

— Да. Они.

— Читай дальше.

Энакин развернул второй листок и читал его долго, трижды или четырежды. Потом положил листок на стол, но тут же взял снова и перечитал еще раз.

— То есть мы все неправильно поняли?

— Выходит, так. — Энжи развела руками.

— Но тогда что это было? Вот это все — что и почему это было?

— Я не знаю.

— Оооо, и ты туда же! Я знаком с одним стариком, который любит так отвечать на все подряд, что у него ни спроси.

Он помолчал еще. Потом подошел к окну, посмотрел на равнину. Та была уже совсем зеленой.

— И что мы будем делать? — спросила Энжи.

— Останемся пока здесь. До осени. Потом — улетим. Куда-нибудь.

— Почему до осени?

— Здешняя зима как-то не очень. Слишком холодно.

Кай, который, как обычно, слышал все, влетел в комнату:

— Мы в какую-то еще ужасную дыру полетим?! Да?!

— Точно, — сказал Энакин. — Знаешь, сколько в галактике ужасных дыр? Миллион! Или даже сто миллионов! Есть Татуин, например. Знаешь про Татуин? Я расскажу. А может, махнем на Корусант. Или на Чандрилу. Ужасней дыр еще поискать. А может, на Кетос-II, и будем там...

— ...торговать краденым барахлом, — закончила Энжи.

— Что? — не понял Энакин.

— Мама! — Кай округлил глаза.

— Ну... — Энжи пожала плечами. — Сначала будем грабить транспортники — корабль у нас есть, команда тоже. Потом торговать награбленным на Кетосе. Отличный план, я считаю. Там все так делают.

— И почему ты раньше это не придумала? — хмыкнул Энакин. — Сэкономили бы кучу времени. Уже бы состояние сколотили.

Кай недоумевающе переводил взгляд с Энжи на Энакина и обратно, потом разочарованно протянул:

— Ааааа, вы шутите! А я подумал — правда интересное придумали…

На следующий день Энжи проснулась на рассвете и вышла наружу. Ветер был теплым, почти летним. Энакин тренировался перед домом. Энжи не разбиралась в формах, не знала названий и не умела обращаться с оружием — ну, кроме бластера, конечно. Но она часто смотрела, как он тренируется. И сейчас очень ясно поняла: это что-то другое. Не то, что было раньше. Совсем другое.

Она дождалась, когда он закончит, только тогда подошла. Он стоял, опустив меч, дышал — ровно, глубоко. Спокойно.

— Ты победил? — спросила Энжи. — Лея сказала: «Когда победишь». Ты победил? Мы победили?

Он усмехнулся:

— Не заставляй отвечать «я не знаю». Кому-кому, а мне точно не хочется чувствовать себя Оби-Ваном.

— Может быть, мы просто… — Энжи запнулась, но продолжила: — Может, мы просто всю жизнь бежали по снегу слишком быстро.

— Может быть, — согласился он, а потом очень серьезным голосом, но с уже знакомыми ей хулиганскими искрами в глазах добавил: — Тебе надо попробовать тоже сочинить какой-нибудь загадочный эпос. Запишем, подбросим следующим жильцам. Пусть голову ломают!

— Смейся-смейся! Может, и сочиню еще. Только вот сначала сделаю кое-что. Скоро вернусь.

Место она выбрала подальше от дома. Старым военным комбинезонам положено плохо гореть, но не зря же она прихватила с собой немного корабельного топлива. Ткань упорствовала и несколько раз гасла, но в конце концов все же начала поддаваться пламени. Когда остался только пепел, ветер подхватил его и понес по равнине прочь.