Эхо нездешних солнц (джен)

Свет телепортационной арки погас, оставив после себя лишь легкий привкус озона на языке.

Эмма зажмурилась, инстинктивно вжимая голову в плечи, ожидая услышать рев проламывающих купола океанских вод. Но вместо этого её окутала абсолютная, почти храмовая тишина. Воздух здесь был теплым, сухим и пах сандаловым деревом.

Она медленно открыла глаза.

После давящей клаустрофобии Марианской впадины то, что предстало её взгляду, вызвало мгновенный приступ головокружения. Они стояли на колоссальной террасе из полированного черного мрамора, испещренного тонкими прожилками чистого золота. Терраса кольцом опоясывала исполинский атриум Летающей Цитадели. Он имел форму перевернутой пирамиды, чьи ступени уходили не вверх, а спускались в немыслимую, сияющую бездну.

— Где… где Старший Магистр? — хрипло спросила Лиен, озираясь по сторонам. Кореянка всё еще судорожно сжимала рукав Эммы.

Они вышли из портала вчетвером: Эмма, Лиен, сгорбленный профессор Наумов и командир Маргарита Браун. Гигант в старом пальто и старец с посохом исчезли.

— Изменили вектор транзита в последний момент, — глухо отозвался Наумов. Его глаза были красными, а голос дрожал — он всё еще был там, внизу, с Мурро. — Чрезвычайный код доступа. Они ушли напрямую на станцию «Орион». Архитекторы почувствовали… колебания.

Колебания. Эмма нащупала в кармане свой спрятанный планшет. Она знала, что это за колебания. Ящик Пандоры с Гранвалиоса начал открываться.

— Закройте рты и не отставать! — рявкнула Маргарита Браун.

Она мерила шагами мраморный пол, сжимая в руке вскрытую жестяную банку. От неё разило едкой, тошнотворной химией — запахом то ли аммиака, то ли застоявшейся крови. Командирша была на взводе, её зрачки лихорадочно расширялись и сужались.

Эмма пошла следом, стараясь смотреть под ноги, но роскошь Цитадели била по глазам. Вдоль лестниц тянулись панно, инкрустированные рубинами и сапфирами.

А затем она увидела то, от чего иллюзия рая мгновенно превратилась в тошнотворный кошмар.

Вдоль золотых колонн, удерживая на своих плечах тяжелые, курившиеся фимиамом чаши, стояли люди. Рабы сектора Kamyan Gladevole. Их тела были покрыты бронзовой краской, чтобы они сливались с интерьером. Они не двигались, их лица превратились в застывшие маски измождения. Легион не просто использовал их труд — Легион превратил их в живую мебель. В эстетику человеческого страдания.

— Кто всем этим управляет? — прошептала Эмма, не в силах отвести взгляд от женщины-кариатиды, по бронзовой щеке которой катилась настоящая, живая слеза. — Магистры?

Наумов горько, почти беззвучно усмехнулся.

— Магистры? Дитя мое, Магистры — это лишь пастухи. Управляющие процессом забоя.

Старик кивнул на исполинскую фреску, украшающую свод Цитадели. Она изображала бесконечную, сложную паутину.

— В Легионе уровней посвящения больше, чем ты можешь себе представить. Над Магистрами стоят Структуралы — те, кто переписывает законы физики. Над ними — Константы. Они создают саму реальность, в которой мы существуем. А в самом центре этой отравленной сети… — голос профессора упал до шепота, словно он боялся, что стены услышат его. — Нулевой Контур. Первоисточник. Тот, чьего лица не видел никто.

Эмма слушала, и её внутренний инженерный план рушился. Легион оказался не пирамидой, вершину которой можно было снести одним ударом. Он был децентрализованной сетью. Убить Магистра — значило просто выжечь один пиксель на огромном мониторе.

— Эй! Новая кровь! Эй, внизу!

Голос был звонким, молодым и совершенно неуместно веселым.

Эмма резко подняла голову.

По широким мраморным ступеням к ним спускался парень. На нем был стандартный серый комбинезон технического отдела, испачканный в машинном масле, но носил он его с какой-то издевательской, сценической небрежностью. Светлые волосы растрепаны, на губах — широкая, почти мальчишеская улыбка.

В его руках ритмично взлетали и падали три тяжелые стальные гайки. Вверх-вниз. Идеальная, математически выверенная траектория.

Он не шел. Он словно перетекал со ступени на ступень.

Инженерный мозг Эммы, заточенный на анализ механики и гравитации, мгновенно зафиксировал диссонанс. Парень спускался слишком плавно. Так не ходят уставшие техники. Центр тяжести его тела распределялся иначе, суставы амортизировали шаги с пугающей, змеиной грацией.

— Я Мирослав, — он остановился в паре метров от Эммы и Лиен, поймав все три гайки одной рукой, даже не глядя на них. — Мирослав Ковачевич. Хорватия. А вы, должно быть, те самые выжившие из аквариума? Слышал, там внизу сегодня… немного промозгло.

Эмма почувствовала, как по спине медленно, позвонок за позвонком, ползет ледяная испарина.

Слова. Ритм.

«Немного промозгло», когда тысячи людей остались на дне раздавленной океаном базы. Этот специфический, отстраненный цинизм.

В её голове на секунду вспыхнул образ алой мантии и трости. Но она тут же мысленно ударила себя по рукам. «Прекрати. У тебя посттравматический синдром. Твоя психика ищет монстров в каждом встречном. Это просто техник».

Она заставила себя моргнуть и сфокусировать зрение. Обычный парень. Ссадина на скуле, грязные пальцы. Никакого хтонического ужаса. Просто идиот, пытающийся защититься от реальности дурацкими шутками.

— Я Эмма, — её голос прозвучал суше, чем она планировала. — А это Лиен. Ты из сервисной бригады?

— Вроде того, — Мирослав сунул гайки в глубокий карман комбинезона. Его глаза — очень светлые, почти водянистые — скользнули по Эмме. Взгляд задержался на её лице ровно на долю секунды дольше, чем диктовали нормы социальной коммуникации. — Чистим, паяем, прислуживаем местным богам. До Легиона я работал в цирке. Был акробатом.

Он легко, играючи перенес вес на одну ногу.

— Знаете, в чем фокус хорошего эквилибриста, Эмма? Нужно заставить зрителя смотреть на ваши руки. И пока все следят за тем, как вы жонглируете, никто не замечает, что страховочного троса давно нет.

Эмма сглотнула. Её тело кричало об опасности, но логика требовала доказательств.

— Заткнулись! — рявкнула командир Браун, отбрасывая пустую банку. Металл со звоном ударился о золотую чашу, которую держал на плечах раб. Раб не дрогнул. — Ковачевич! Где транспортный модуль? Нам пришел приказ от Констант. Станция «Орион». Прямо сейчас.

Мирослав мгновенно сменил позу. Игривость испарилась, плечи слегка ссутулились, он опустил взгляд, принимая вид покорного подчиненного.

— Узел D-4, командир. Транспортный портал прогрет.

— За мной, биомусор! — Браун развернулась и зашагала по коридору.

Лиен потянула Эмму за рукав.

— Странный он, — шепнула кореянка.

Эмма смотрела в спину удаляющегося Мирослава. Он шел слегка прихрамывая, как человек, уставший после долгой смены. Совершенно нормальная походка.

«Мне показалось, — подумала она, чувствуя, как колотится сердце в груди. — Просто показалось».

Но когда она нащупала в кармане холодный пластик своего дешифратора, ей впервые стало по-настоящему страшно. В мире, где люди работают живой мебелью, а звезды пожирают ради энергии, доверять собственным глазам было непозволительной роскошью.

* * *

Ожидание отправки на станцию «Орион» не означало отдыха. В Легионе не было такого понятия, как простой.

Пока тяжелые транспортные порталы настраивались на нужные координаты сквозь космические помехи, командир Маргарита Браун решила найти применение «биомусору». Ей физически было невыносимо видеть людей, стоящих без дела.

— Ковачевич! Стил! — её голос хлестнул по мраморной акустике зала, заставив эхо вибрировать где-то под высоченными сводами. — В Сапфировой Галерее барахлит система климат-контроля. Константы жалуются на сквозняк. Если через полчаса температура не поднимется ровно на ноль целых, три десятых градуса, я заставлю вас дышать в вентиляцию, пока вы сами не согреете этот дурацкий дворец. Бегом!

Лиен осталась у колонны, пытаясь привести в чувство оцепеневшего профессора Наумова, а Эмма, перекинув через плечо выданный ей ящик с инструментами, последовала за Мирославом.

Они шли по периметру перевернутой пирамиды. С каждым пройденным метром Эмма всё больше поражалась абсурдности этого места. В обычных инженерных сооружениях коммуникации прятали за безликими панелями. Здесь же, когда Мирослав нажал на скрытую кнопку в стене, облицованной синим бархатом, панель отъехала, обнажив… золотые провода.

Эмма моргнула. Она достала из кармана комбинезона тестер и прикоснулась к контактам.

— Это не просто оплетка, — прошептала она, скорее себе, чем спутнику. — Это чистый аурум. Золото высшей пробы. Вы используете золото для кабелей климат-контроля? Это же самое непрактичное, самое тяжелое и дорогое решение в мире. Медь или сверхпроводящая керамика в сотни раз эффективнее!

— Добро пожаловать в логику высших сфер, сеньорита, — Мирослав прислонился плечом к бархатной стене. Он выудил из кармана надкусанное яблоко — роскошь, немыслимая для низов Легиона, — и с хрустом откусил кусок. — Для тех, кто сидит наверху, эффективность — это удел рабов. Эффективность нужна для шахт в океане или для Сферы Дайсона. А здесь, в Цитадели, главное — это демонстрация превосходства.

Мирослав прожевал, задумчиво глядя на то, как Эмма вскрывает золотую проводку обычным резаком.

— Ты заметила, какую форму имеет эта станция? — спросил он.

— Перевернутая пирамида, — Эмма не отрывалась от работы. Её пальцы замерзли, но она заставляла себя концентрироваться на схемах. — С инженерной точки зрения это катастрофа. Аэродинамика кирпича. Постоянное смещение центра тяжести. Вам приходится тратить колоссальные ресурсы гравитационных двигателей просто для того, чтобы эта махина не перевернулась и не рухнула вниз острым концом.

— Верно. Катастрофа, — Мирослав усмехнулся, бросив огрызок яблока прямо в золотую нишу с проводами. Эмма раздраженно смахнула его. — А знаешь, почему Архитекторы и Структуралы выбрали именно эту форму?

Эмма остановилась. Она посмотрела на Мирослава. Сейчас, в свете служебных ламп, его лицо казалось совершенно обычным. Слегка асимметричное, с россыпью бледных веснушек на носу, которые она не заметила в зале порталов. Обычный парень. Может, чуть более циничный, чем нужно.

— Почему? — спросила она.

— Обычная пирамида, — Мирослав нарисовал в воздухе треугольник, расширяющийся книзу, — это символ древних. Широкое, прочное основание, опирающееся на землю, и узкая вершина, тянущаяся к небу. Это логично. Это стабильно.

Он резко перевернул руку пальцами вниз.

— Но Легион ненавидит землю. И ненавидит стабильность, которая зависит от фундамента. Перевернутая пирамида — это плевок в лицо гравитации и самой природе. Основание, широкое и массивное, находится наверху, в небесах. А острие направлено вниз, как кинжал, готовый пронзить планету. Они говорят нам: «Мы не опираемся на мир. Мы давим на него». Вся эта станция — один гигантский памятник их гордыне.

Эмма слушала, и её паранойя снова начала медленно, ядовито пульсировать в висках.

«Он говорит об Архитекторах как о ком-то чужом. Но он понимает их философию слишком глубоко. Слишком тонко для простого техника, который когда-то крутил сальто на арене».

В этот момент Мирослав потянулся к верхней панели, чтобы подсветить Эмме контакты. Из его нагрудного кармана выскользнула тяжелая стальная отвертка и полетела вниз, прямо на открытую контактную группу под напряжением в тысячу вольт. Если металл коснется золотых жил, замыкание сожжет их обоих.

Эмма даже не успела вскрикнуть.

То, что произошло дальше, заняло доли секунды.

Мирослав не пытался поймать отвертку рукой. Это было бы логично, но слишком медленно. Вместо этого он неуловимым, почти жидким движением сместил центр тяжести, выбросил ногу вперед и… поймал падающую отвертку подъемом стопы, буквально в миллиметре от искрящих проводов.

Он замер в этой невероятной, акробатической позе, балансируя на одной ноге. Его лицо выражало комичный, преувеличенный испуг.

— Оп-па! — он нервно выдохнул, аккуратно перекатив отвертку по носку ботинка и подкинув её обратно в руку. — Чуть не поджарились, а, сеньорита? Криворукость — мое второе имя. Маэстро Зигфрид всегда бил меня тростью по рукам, когда я ронял реквизит.

Он виновато улыбнулся, почесывая затылок.

Но Эмма смотрела на него, и её сердце проваливалось в ледяную пустоту.

Она была инженером. Она знала физику тел.

Сыворотка, которую ей вкололи на Земле, обострила её рефлексы. Она могла видеть вещи быстрее, чем обычный человек. И она видела, как он поймал этот инструмент.

Это не была ловкость циркового акробата. Акробаты напрягают мышцы, их тела компенсируют инерцию.

Движение Мирослава было другим. Оно было математически идеальным. В нем не было ни капли мышечного напряжения. Он не поймал отвертку. Он словно поместил свою ногу в ту точку пространства, где она должна была оказаться, с абсолютной, змеиной, машинной точностью.

Точно так же, как Младший Магистр компенсировал раскачивание гранитных плит на спинах рабов.

Эмма медленно выпрямилась. В её руках тихо гудел тестер.

Она смотрела на парня в грязном комбинезоне, который виновато улыбался ей, вертя в руках тяжелый инструмент.

«Он играет со мной, — осознала Эмма, и этот кристально чистый, ужасающий вывод лишил её дара речи. — Он специально уронил эту отвертку. Он знает про ту мутагенную сыворотку. Он показывает мне свой фокус с исчезновением прямо перед моим лицом, пряча монстра за маской криворукого дурачка».

— Почти готово, — Эмма отвернулась к щитку, чувствуя, как холодный пот струится по ребрам. Её голос не дрогнул. — Температура стабилизирована. Константы могут спать спокойно.

— Идеально, — мягко ответил Мирослав за её спиной. Эмма почувствовала, как близко он стоит. Он не прикасался к ней, но воздух между ними стал плотным, как перед грозой. — Знаете, что мне в вас нравится, Эмма? Вы никогда не кричите. В Легионе все кричат. Рабы от боли, командиры от страха. А вы чините золотые провода и молчите. Это очень… освежает.

Он развернулся и зашагал по коридору обратно к атриуму, насвистывая какую-то дурацкую, веселую мелодию.

Эмма закрыла панель. Её руки мелко тряслись.

Летающая Цитадель была не просто базой. Это был гигантский стеклянный лабиринт, в котором она оказалась заперта один на один с пауком. И паук решил, что перед тем, как сожрать муху, он хочет с ней поговорить.

Эмма молча задвинула панель с золотыми проводами на место. Щелчок замка прозвучал в абсолютной тишине Сапфировой Галереи как выстрел. Климат-контроль был восстановлен. Температура выровнялась с математической безупречностью.

Она подхватила свой ящик с инструментами, стараясь не смотреть на Мирослава. Её мозг, ускоренный той самой мутагенной сывороткой Старшего Магистра, всё еще анализировал траекторию его движения. Но внешне она оставалась непроницаемой. Инженерная броня.

— Куда теперь? — сухо спросила она.

— Нам нужно забрать подпись о выполненных работах у заказчика, — Мирослав отряхнул ладони, его голос звучал буднично, но в глазах плясали странные, холодные искорки. — Приказ командира Браун. Мы должны засвидетельствовать свое почтение Константам. Пойдем, сеньорита. Я покажу тебе, как выглядят те, кому мешает сквозняк, пока внизу сгорают миры.

Они прошли сквозь арочные своды Сапфировой Галереи и оказались в месте, которое Легион называл Арборетумом.

Эмма ожидала увидеть оранжерею. Возможно, экзотические растения, привезенные с покоренных планет. Но Легион презирал биологическую жизнь во всех её проявлениях.

Здесь не было ни земли, ни воды, ни хлорофилла.

Деревья в этом саду были выкованы из платины и висмута. Их стволы идеально имитировали кору, а листья представляли собой тончайшие фрактальные пластины из синего стекла и оптоволокна. Скрытые под потолком излучатели подавали на них свет, и «листва» переливалась, создавая иллюзию живого дыхания. Это был лес, созданный алгоритмом. Абсолютно симметричный. Абсолютно мертвый.

Среди этих металлических деревьев парили платформы, не касаясь пола. На них сидели фигуры в бледно-серых, почти полупрозрачных одеяниях.

Эмма остановилась, завороженная и напуганная одновременно.

Это были Константы. Регуляторы Легиона.

В отличие от закованной в броню Браун или закутанных в алые мантии Магистров, эти существа казались хрупкими, почти бестелесными. К их затылкам, шеям и позвоночникам тянулись десятки тех самых тонких золотых проводов, свисающих с искусственных ветвей. Они были подключены напрямую к инфосети Цитадели.

Их глаза были закрыты. Их лица, андрогинные и лишенные всяких эмоций, напоминали посмертные маски. Лишь их длинные, неправдоподобно изящные пальцы непрерывно порхали над голографическими консолями, сотканными прямо из воздуха.

— Тихо, — Мирослав наклонился к самому уху Эммы. От него пахло машинным маслом и, почему-то, снегом. — Они не любят звуков неорганизованной материи. Их слух настроен на частоту дата-потоков.

— Что они делают? — одними губами спросила Эмма, наблюдая, как пальцы ближайшего Константы вычерчивают в воздухе сложную трехмерную диаграмму.

— Они пишут историю, — усмехнулся Мирослав. В его шепоте не было благоговения, только густой, концентрированный цинизм. — Буквально. Видишь того, третьего слева? Он прямо сейчас стирает язык одной маленькой колонии в системе Центавра. Заменяет их лингвистический код на базовый алгоритм Легиона. Через поколение эти люди забудут, как звучат их колыбельные. А тот, что справа, корректирует экономику целого континента на Земле, создавая искусственный голод, чтобы через месяц туда пришли наши войска как «спасители».

Эмма сглотнула.

Магистры убивали тела и ломали психику. Но эти существа… они убивали саму реальность. Они переписывали прошлое и будущее, превращая живые цивилизации в электронные таблицы, где миллион смертей был просто «допустимой погрешностью при компиляции».

— Это и есть пресловутый Нулевой контур? — спросила она.

— О, нет, — Мирослав тихонько рассмеялся, и от этого звука среди мертвых стеклянных деревьев Эмме стало жутко. — Константы — это просто очень дорогие калькуляторы. Они обрабатывают данные. Но они не принимают решений. Они лишь поддерживают гомеостаз. Первоисточник… Нулевой контур… он не сидит на парящей подушечке. Он — это та воля, которая заставляет их пальцы двигаться.

Мирослав подошел к терминалу ближайшего Константы. Существо в серых одеждах даже не открыло глаз. Оно никак не отреагировало на приближение человека в грязном комбинезоне.

Хорват достал из кармана электронный ключ и приложил его к разъему на платформе. Раздался тихий писк. Работа была подтверждена.

Эмма стояла в двух шагах. Её взгляд инженера, отточенный годами работы с платами и схемами, прошивал эту картину насквозь.

Она смотрела на Константу. Существо, способное стереть язык целой планеты. Существо, подключенное к золотым нервам Легиона.

«Он даже не открыл глаза, — осознала Эмма, и её пульс начал учащаться от внезапной, дикой догадки. — Он не видит Мирослава. Он не видит меня. Он воспринимает нас только как цифровые идентификаторы. Для него мы — строчки кода «Рабочий_ТехОтдел_Выполнение_Задачи».»

Она посмотрела на золотые провода, уходящие от затылка Константы в стеклянные деревья.

Архитектура сети.

Если Магистры — это антивирусы, которые охотятся за физическими угрозами, то Константы — это сама операционная система. И эта система была абсолютно, катастрофически слепа к физическому миру.

— В цирке, — вдруг негромко сказал Мирослав, возвращаясь к ней, — канатоходцы никогда не смотрят вниз. Если посмотришь вниз, на опилки и на зрителей, твой вестибулярный аппарат даст сбой, и ты разобьешься. Ты должен смотреть только на точку в конце каната.

Он кивнул на Констант.

— Они — идеальные канатоходцы, Эмма. Они смотрят только в макро-схемы Вселенной. Они смотрят так далеко вперед, что не видят того, что происходит у них под ногами.

Эмма медленно перевела взгляд с Константы на Мирослава.

Он снова сделал это. Он вложил ей в руки её же собственную мысль. Он озвучил её инженерный вывод через цирковую метафору.

Он знает, что я хочу их взломать.

Она опустила руку в глубокий карман комбинезона, где лежал её квантовый дешифратор. Устройство, способное подключиться к любой сети. Если она сможет подобраться к одной из этих магистралей… Если она сможет вклиниться в поток данных Константы… Она не просто узнает планы Легиона. Она сможет пустить яд прямо в их центральную нервную систему.

— Значит, под их ногами можно спрятать что угодно, — ровным, лишенным эмоций голосом ответила Эмма. — Даже спиленную опору каната.

Мирослав улыбнулся. В этот раз улыбка не была дурашливой. Она была пугающе серьезной и одобрительной.

— Именно так, сеньорита. Главное — пилить очень, очень тихо.

Он развернулся и пошел к выходу из стеклянного сада.

Эмма пошла следом. В её груди больше не было липкой паранойи. Там выстраивалась четкая, многоуровневая блок-схема атаки.

Летающая Цитадель была не просто дворцом. Это была серверная. А любой сервер можно уронить.

Они спустились на два уровня ниже безмолвного стеклянного сада Констант. Здесь атмосфера Цитадели резко изменилась. Исчез запах сандала, сменившись резким, кисловатым запахом перегретой электроники и кофейного суррогата. Тишину разорвал плотный, давящий гул, похожий на рой миллиардов металлических пчел.

Мирослав провел Эмму по узкому техническому мостику, нависшему над колоссальным залом.

В отличие от производственных цехов, здесь не было лязга стали и искр сварки. Зал представлял собой гигантский амфитеатр, уставленный тысячами голографических терминалов. Люди, сидящие за ними, не носили лохмотьев или кандалов. Это были аналитики в строгих серых костюмах. Их пальцы с бешеной скоростью порхали по виртуальным клавиатурам, а на огромном центральном экране-глобусе непрерывно вспыхивали и гасли красные, синие и желтые маркеры.

— Добро пожаловать в Департамент Когнитивной Логистики, — негромко произнес Мирослав, облокотившись на перила мостика. — Или, как мы его называем в подвалах, Фабрика Белого Шума.

Эмма подошла к краю. Её глаза инженера начали выхватывать детали из хаоса бегущих строк. Она ожидала увидеть студию новостей. Тексты пропаганды, видеомонтаж, фабрики интернет-ботов. Но то, что происходило внизу, было гораздо страшнее и сложнее.

Они не писали новости. Они генерировали реальность.

Эмма проследила за работой одного из аналитиков прямо под ними. На его экране была развернута карта густонаселенного региона на Земле. Сбоку бежали колонки цифр: «Индекс социальной напряженности», «Уровень эмпатического истощения», «Коэффициент доверия к власти».

Аналитик не печатал фейковую статью. Он сдвинул ползунок на графике логистических поставок, искусственно создавая локальный сбой в энергосистеме крупного мегаполиса.

Система мгновенно выдала прогноз: Вероятность массовых протестов — 87%. Внимание мировых СМИ сфокусировано на регионе через 4 часа.

Аналитик удовлетворенно кивнул и нажал кнопку подтверждения.

Сбоку, в дополнительном окне, загорелась надпись: «Внимание отвлечено. Транспортный конвой Легиона (груз: биоматериал для шахт) пройдет через соседний сектор незамеченным. Угроза обнаружения — 0%».

Эмма затаила дыхание.

Они не прятали свои колонны рабов под плащами невидимости. Они провоцировали настоящую, кровопролитную катастрофу в соседней стране, зная, что все журналисты, правозащитники и политики мира сбегутся туда, как стервятники на кровь. И пока мир будет с ужасом следить за пылающим мегаполисом, грузовики Легиона спокойно проедут по пустой трассе в десяти километрах оттуда.

— Они… они провоцируют реальные трагедии просто как дымовую завесу? — прошептала Эмма.

— Трагедии — это для отвлечения властей и активистов, — Мирослав постучал пальцем по перилам. — А для простых людей, которые устали от трагедий, у нас есть другой конвейер. Смотри в правый сектор.

Эмма перевела взгляд. Там аналитики работали с другими интерфейсами. На их экранах мелькали яркие, кислотные цвета. Обрывки бессмысленных видео, гиперсексуализированные образы, агрессивные скандалы знаменитостей, агрессивные видеоигры — тот самый ядовитый мусор, которым кормили Дина и Дона.

— Знаешь, в чем главная ошибка старых диктатур? — Мирослав говорил мягко, словно читал лекцию по анатомии. — Они пытались скрыть правду. Они запрещали книги, закрывали газеты. Но чем больше ты что-то прячешь, тем сильнее люди хотят это найти. Легион умнее. Легион понял: чтобы человек не нашел иголку в стоге сена, не нужно прятать сено. Нужно высыпать на него еще десять тысяч тонн иголок. Разных цветов, форм и размеров.

Мирослав повернулся к Эмме. В свете мерцающих голограмм его глаза казались стеклянными.

— Они генерируют террабайты белого шума в секунду. Противоречивые теории заговора. Искусственные конфликты на пустом месте. Они заставляют людей ненавидеть друг друга за цвет кожи, за политические взгляды, за выбор газировки. Они перегружают дофаминовые рецепторы человечества дешевыми скандалами и кровавым шоу.

Он указал на гигантский глобус в центре зала.

— Средний человек способен сопереживать ограниченному числу трагедий. Если показывать ему катастрофу раз в год, он выйдет на улицу. Если показывать ему десять катастроф, двадцать скандалов и сотню бессмысленных шоу каждый день… его эмпатия перегорает. Предохранители плавятся. Человек становится циничным, усталым и абсолютно равнодушным. Он перестает верить вообще во что-либо. Никакой правды нет — всё куплено, всё постановка.

Мирослав наклонился ближе.

— И вот тогда… когда мир погружается в этот изматывающий, истеричный хаос, на сцену выходит Легион. И говорит: «Мы дадим вам порядок. У нас нет политики, нет скандалов. У нас математическая точность, мир и безопасность». И измотанные, опустошенные люди сами падают на колени. Они готовы пожертвовать свободой, свободой воли, соседями — лишь бы этот сводящий с ума шум в их головах наконец-то прекратился.

Эмма стояла, вцепившись побелевшими пальцами в металлические перила.

Вся её прошлая жизнь в Лос-Анджелесе вдруг предстала перед ней в ином, чудовищном свете. Скандалы в новостях, из-за которых спорил её брат Майк. Игры и стримеры, за которыми следил малыш Тодди. Все эти споры в интернете, политические кризисы, отвлекающие внимание от действительно важных вещей.

Их мир не просто катился в пропасть. Его аккуратно, по миллиметру, подталкивали к краю обрыва парни в строгих серых костюмах, сидящие сейчас прямо под ней. Легион не просто похищал людей. Он похитил саму реальность.

— Иллюзионисты, — хрипло произнесла Эмма, вспомнив цирковую метафору Мирослава. — Они заставляют нас смотреть на яркий платок, пока сами подпиливают несущие балки нашего дома.

— В яблочко, сеньорита, — Мирослав отстранился от перил. На его губах снова заиграла та самая легкая, непроницаемая улыбка. — Самая эффективная тюрьма — та, ключи от которой узники сами выбрасывают в окно, потому что снаружи им слишком громко.

Он похлопал по перилам.

— Пойдем. Нам нужно проверить резервные кабели освещения на следующем ярусе. Константы, конечно, слепы, но они не любят, когда мерцает свет.

Эмма оторвала взгляд от Департамента. Её рука снова легла на карман с квантовым дешифратором.

Раньше она думала, что её планшет — это просто отмычка для электронных замков. Теперь она поняла его истинную ценность. Если Легион управляет миром через информацию, значит, центральный узел этой Летающей Цитадели — это сервер, из которого исходит вся эта ядовитая ложь. И если пустить по этим золотым проводам вирус… можно не просто взорвать базу. Можно выключить генератор белого шума для всей планеты. Дать людям шанс проснуться.

Она пошла вслед за Мирославом, чувствуя, как холодная ярость окончательно выжигает в ней остатки страха. Паутина Легиона была огромной, но даже у самой сложной сети есть уязвимая точка — сервер, на котором она хранится.

Покинув Департамент Когнитивной Логистики, они спустились на уровень, который на схемах значился как «Блок Обеспечения Гомеостаза».

Эмма ожидала запахов — пусть даже прогорклого жира, синтетической баланды или индустриальной кухни. Но воздух здесь был абсолютно, пугающе стерильным. Он пах хирургической сталью и дистиллированной водой.

Зал пищеблока Летающей Цитадели выглядел как высокотехнологичная лаборатория. Никаких котлов, печей или поваров. Вдоль сияющих белизной стен тянулись сотни прозрачных цилиндров, внутри которых вращались сложные молекулярные принтеры. К ним подходили техники и рядовые оперативники Легиона. Человек прикладывал запястье к сенсору, и принтер за несколько секунд синтезировал идеальный, светящийся геометрический брикет. Куб, сферу или пирамидку.

Люди брали эти брикеты и ели прямо на ходу. Без тарелок, без столов, без разговоров.

Эмма вспомнила ужин у себя дома. Запах маминого пирога, звон приборов, смех Майка, который вечно спорил с отцом из-за политики. Еда была ритуалом объединения. Здесь же процесс приема пищи напоминал дозаправку автомобилей на пит-стопе.

— Выглядит аппетитно, правда? — Мирослав остановился у одного из принтеров, сложив руки на груди. — Никаких кулинарных изысков. Никакой грязи или туалетной бумаги, как любят шептаться новички в казармах. Мусор утилизируют иначе. Эта пища синтезируется из базовых элементов — углерод, водород, кислород, азот. Чистая молекулярная сборка. Абсолютно идеальный баланс белков, жиров и углеводов до тысячной доли грамма.

Эмма смотрела, как мимо прошел солдат, жуя неоново-зеленый кубик. Тот самый кубик, от запаха которого Эмму чуть не вывернуло наизнанку в казарме Дина и Дона.

— Если это идеальная пища, — нахмурилась Эмма, — почему она вызывает рвотный рефлекс у нормального человека?

Мирослав повернулся к ней. Его светлые глаза скользнули по её лицу с пугающей, почти академической проницательностью.

— Потому что «нормальный человек» для Легиона — это больной человек, — тихо ответил он. — Человеческая система пищеварения несовершенна. Она привязана к флоре и фауне Земли. Легион мыслит космическими масштабами. Зачем зависеть от урожаев, ферм и логистики скоропортящихся продуктов, если можно переписать самого потребителя?

Мирослав постучал костяшкой пальца по прозрачному стеклу молекулярного принтера.

— В этих брикетах содержатся нано-маркеры и нейромодуляторы. Когда новобранец съедает свой первый паек, он кажется ему самым вкусным блюдом на свете. Машина считывает его нейропрофиль и синтезирует вкус его лучшего воспоминания. Кому-то это кажется маминым супом, кому-то — рождественской индейкой. Так они увлекают людей.

Эмма почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Она вспомнила, как Дин говорил: «Вкусно. Ни с чем не сравнишь». Легион не отнимал у них вкусную еду. Он бил прямо в их детские воспоминания, взламывая центры удовольствия.

— Но это только первый этап, — голос Мирослава стал еще тише, почти сливаясь с гулом синтезаторов. — Постепенно нано-маркеры перестраивают микробиом кишечника и рецепторы. Организм отучается усваивать органическую, настоящую пищу. Если Дин или Дон сейчас съедят настоящее яблоко, их ждет анафилактический шок. Они биологически привязаны к пище Легиона. Органика для них теперь ядовита.

Эмма смотрела на ровные ряды жующих солдат. Это была идеальная, невидимая цепь. Их не нужно было держать в кандалах. Они не могли дезертировать. Вне баз Легиона они просто умерли бы от голода среди изобилия природы.

— А самое гениальное, сеньорита Стил, — уголок губ Мирослава дрогнул в горькой усмешке, — это вкус. Как только биологическая привязка завершена, иллюзия «маминого супа» отключается. Брикет становится на вкус как мокрый картон. Чтобы вернуть вкус… солдат должен заслужить его.

Эмма широко раскрыла глаза.

— Доступ к вкусовым рецепторам привязан к системе лояльности?

— Бинго! — Мирослав щелкнул пальцами. — Система считывает твой рейтинг. Убил бунтовщика? Выполнил норму на 120%? Сегодня твой брикет будет иметь вкус шоколадного торта. Усомнился в приказах? Задал лишний вопрос? Ты будешь жевать пепел целую неделю. Легион дрессирует их, как собак Павлова. Не кнутом. А вкусом воспоминаний, который нужно купить за кровь.

Эмму затошнило. Садизм Маргариты Браун был омерзителен, но он был хотя бы человеческим, понятным пороком. То, что она видела сейчас, было математикой абсолютного расчеловечивания. Они взломали не только информационное поле, но и саму физиологию.

— А откуда они берут углерод для принтеров? — Эмма заставила себя задать этот вопрос. Ей нужно было знать архитектуру системы до конца.

Мирослав кивнул в сторону тяжелых дверей в дальнем конце зала.

— Зона Утилизации. Пойдем. Нам нужно проверить вытяжку фильтров.

Они прошли в соседний отсек. Здесь стояли колоссальные, гудящие цилиндры атомарных дезинтеграторов. Но конвейерные ленты, ведущие к ним, были заполнены не телами рабов и не отходами производства.

По лентам ехали артефакты старого мира.

Эмма видела картины, вырванные из рам. Книги в старинных переплетах. Мраморные статуи, деревянную резную мебель, рулоны шелка, контейнеры с семенами пшеницы и ячменя. Всё это, собранное агентами Легиона по всей планете, скидывалось в широкие жерла машин, где вспыхивал ослепительный, дезинтегрирующий свет.

— Они… они уничтожают культуру? — выдохнула Эмма.

— Они превращают её в базовые элементы, — поправил Мирослав. — Зачем хранить «Джоконду» или Шекспира, если они генерируют неконтролируемые эмоции? Эмоции — это энтропия. Поэтому Легион изымает из мира историю, искусство, семена старой биосферы… и на молекулярном уровне переплавляет всё это в пищевые брикеты для своих солдат.

Хорват облокотился на перила, глядя, как в атомарном огне исчезает стопка старинных фолиантов.

— В этом есть своя извращенная, темная поэзия, Эмма. Солдаты Легиона в прямом, физическом смысле пожирают прошлое человечества, чтобы питать машину, которая строит их лишенное памяти будущее.

Эмма стояла на платформе над ревущими дезинтеграторами.

Она посмотрела на свой ящик с инструментами. Её взгляд скользнул к массивному блоку управления распределительной сетью, который координировал подачу углерода в пищеблок.

«Незаметное движение мысли», — вспомнила она слова о силе.

Она сделала вид, что споткнулась, опустившись на одно колено прямо у панели управления. Быстрым, заученным движением, скрытым от камер и Мирослава её собственным телом, Эмма вытащила из кармана крошечный, заранее заготовленный шунт — перепрограммированный чип, собранный из мусора в цехах Kamyan Gladevole.

Она не стала ломать конвейер. Это бы заметили сразу.

Она аккуратно вщелкнула чип в порт синхронизации вкусовых нейромодуляторов. Крошечный алгоритм, основанный на троичной логике, который начнет случайным образом выдавать «вкус шоколадного торта» рядовым солдатам с низким рейтингом, и «вкус пепла» — отличившимся карателям.

Она не могла накормить их настоящей едой. Но она могла сломать их систему дрессировки. Она могла заставить собак Павлова усомниться в своем хозяине.

Щелчок. Чип встал на место.

Эмма поднялась, отряхивая колени.

— Климат-контроль и вытяжка в норме, — ровно сказала она, глядя в спину Мирославу. — Нам пора возвращаться. Командир Браун не любит ждать.

Мирослав обернулся. Его светлые глаза скользнули по закрытой панели, затем по лицу Эммы. Уголок его губ дрогнул в едва заметной, одобряющей полуулыбке. Он ничего не сказал, но Эмма поняла: он всё видел. И он промолчал.

Лабиринт становился всё сложнее, но теперь Эмма знала: она больше не просто ищет выход. Она начала минировать несущие стены.

Они миновали пищеблок и оказались в секторе, где температура снова резко упала. Это был Информационный Депозитарий Цитадели.

Здесь не было суеты. В огромном, похожем на каньон зале, рядами стояли охлаждающие колонны из матового стекла. Внутри них, в сверхтекучем квантовом гелии, мерцали миллионы твердотельных накопителей. Легион хранил здесь досье на всё человечество. На каждого живого, мертвого и еще не рожденного.

— Мне нужно откалибровать термодатчики на седьмой стойке, — лениво бросил Мирослав, доставая из кармана моток проводов. Он многозначительно посмотрел на Эмму. — Система диагностики отключит локальную запись с камер ровно на четыре минуты, чтобы не создавать помех. Скучное дело. Постарайся не уснуть, сеньорита.

Он повернулся спиной и скрылся за ледяной колонной.

Эмма поняла всё без слов. Четыре минуты «слепого пятна». Мирослав снова давал ей ключ от двери. Зачем он это делал — она решит позже. Сейчас время работало против неё.

Она мгновенно подскочила к ближайшему сервисному терминалу и подключила свой планшет-взломщик. Троичный алгоритм скользнул в базу данных Легиона, как нож в масло.

Она не стала искать глобальные чертежи. Она искала то, что удерживало её рассудок на краю бездны.

«Поиск. Стил, Ричард. Статус».

На экране вспыхнуло досье. Фотография отца. Эмма судорожно выдохнула, прижав пальцы к губам.

Статус: Жив.

Локация: Земля, производственный кластер 4 (бывший Сиэтл).

Примечание куратора: Объект представляет ценность как инженер-проектировщик. Однако после ликвидации семьи (Инцидент «Лос-Анджелес») наблюдается глубокая депрессия и системный отказ от поддержания жизненного тонуса. Эффективность упала на 68%. Рекомендована медикаментозная стимуляция или перевод в зону утилизации при дальнейшем снижении показателей.

Сердце Эммы болезненно сжалось. Он жив. Но он медленно угасает, уверенный, что потерял всех.

«Держись, пап, — мысленно прошептала она. — Я вернусь. Я всё исправлю».

Оставалось две минуты.

Эмма быстро стерла запрос и вбила новое имя: «Уильямс, Джулия Аманда».

Система мигнула красным. Доступ был заблокирован криптографией высшего уровня. Но Эмма, используя вычислительную мощность своего квантового чипа, пустила код в обход.

Папка открылась. И то, что Эмма увидела в заголовке, заставило её нахмуриться.

Легион не считал Джулию просто студенткой или бывшим морпехом. В файле стояла пометка: «Биологическое прикрытие. Объект: Глава С.О.Н.М. Кодовое имя: Вечность».

Эмма пробежала глазами по тексту. Легион не знал о Вечности почти ничего. Девяносто девять процентов досье состояло из формул квантовой физики, теорий о многомерном пространстве и пустых блоков. Магистры считали, что Вечность — это некая аномалия, принявшая облик Джулии Уильямс для действий на Земле.

Но самым странным был статус: «Ликвидирована. Угроза устранена».

Эмма нахмурилась. Она открыла прикрепленные видеофайлы с камер уличного наблюдения и тактических визоров спецназа Легиона в день падения Лос-Анджелеса.

На экране развернулась картина хаоса. Город рушится. Пыль и дым. Камера фиксирует придорожное кафе на окраине. Внутрь забегает Джулия. На ней её куртка, её рюкзак.

Следом камеры показывают, как с черного входа в кафе проскальзывает незнакомка в сером худи, надвинутом на самые глаза.

Внутренние камеры кафе показывают, как обе девушки сталкиваются в коридоре. Незнакомка что-то быстро говорит Джулии. Они вместе заходят в уборную. Слепая зона.

Проходит полторы минуты. Снаружи кафе уже окружают черные фургоны штурмовиков Легиона.

Из уборной выходит девушка в куртке Джулии. Она медленно идет к выходу. Спецназ выбивает двери. Девушка поднимает руки.

Камера с тактического шлема штурмовика фиксирует её лицо. Это лицо Джулии. Она в панике. Она дрожит, её плечи опущены, она заикается, пытаясь что-то сказать, оправдаться, её руки хаотично трясутся в воздухе.

В этот момент, согласно протоколу Легиона об устранении угрозы класса «С.О.Н.М.», снайпер с соседней крыши производит выстрел. Фигура в куртке Джулии падает на пол.

Отметка системы: Цель поражена.

Таймер показывал тридцать секунд. Эмма смотрела на застывший кадр убитой девушки.

Легион поставил галочку. Аналитики закрыли дело. Магистры успокоились.

Но Эмма была инженером. Она работала с физикой тел и механизмов. И она слишком хорошо знала настоящую Джулию.

Эмма отмотала видео на три секунды назад. На тот момент, когда девушка в куртке Джулии вышла из уборной и подняла руки.

«Сгорбленные плечи. Плоская постановка стоп на пол. Хаотичная моторика кистей», — анализировал мозг Эммы.

Джулия Уильямс была офицером морской пехоты. Эмма помнила, как та двигалась. Даже в состоянии крайнего шока или паники, мышечная память обученного бойца никуда не исчезает. Морпех не переносит вес на пятки. Морпех не задирает локти, когда поднимает руки — он держит их так, чтобы защитить лицо или быть готовым к перекату. Девушка на видео двигалась как напуганный гражданский, никогда не державший в руках оружия.

Эмма переключила окно на камеру у черного хода кафе.

За секунду до снайперского выстрела, когда всё внимание спецназа было приковано к главному входу, задняя дверь тихонько приоткрылась. Фигура в сером худи выскользнула наружу.

Эмма увеличила кадр. Лица незнакомки не было видно. Но то, как она двигалась…

Низкий центр тяжести. Идеальное скольжение вдоль «слепой зоны» камер. Мягкий, пружинистый шаг человека, который контролирует каждый миллиметр пространства вокруг себя. Это был тактический шаг элитного военного.

Эмма судорожно выдохнула, чувствуя, как по губам расползается неконтролируемая, триумфальная улыбка.

Они поменялись одеждой.

Кто была та мертвая девушка? Случайная посетительница? Голографическая обманка С.О.Н.М.? Синтетический двойник? Эмма не знала.

Но она знала главное. Джулия жива. И Легион об этом даже не подозревает.

Магистры с их сверхмощными квантовыми компьютерами, с Константами, переписывающими реальность, оказались слепы к простой человеческой физиологии. Они смотрели на куртку и на лицо (которое С.О.Н.М. мог легко подделать своими технологиями), но они не посмотрели на кинетику тела. Их система анализа распознавала цифровые маркеры, но игнорировала душу. И эта слепота была их фатальной уязвимостью.

— Время вышло, сеньорита, — раздался тихий голос за спиной.

Эмма мгновенно выдернула шнур, экран планшета погас. Она обернулась. Мирослав стоял рядом, лениво вытирая руки ветошью.

— Датчики откалиброваны. Надеюсь, ты нашла то… что искала.

Эмма спрятала планшет в карман. Её спина была прямой, а в глазах больше не было затравленности. Она узнала, что её отец жив. И она узнала, что Легион можно одурачить простой человеческой смекалкой.

— Нашла, — ровно ответила она. — Оказывается, даже самые совершенные камеры иногда снимают совсем не то кино.

Мирослав остановился. Он посмотрел на неё очень долгим, непроницаемым взглядом. А затем уголок его рта дернулся вверх.

— Главное правило иллюзиониста, Эмма: если публика верит в фокус, не мешай им хлопать. Пусть хлопают… пока занавес не упадет им на головы.

Они пошли к выходу из Информационного Депозитария. Эмма чувствовала себя так, словно нашла брешь в титановой стене. Легион считал Джулию (и С.О.Н.М.) уничтоженными. Это давало сопротивлению колоссальное тактическое преимущество. А Эмма теперь была тем связным, который владел этой тайной изнутри.

* * *

Они шли по длинному, плавно изгибающемуся коридору, ведущему к транспортным докам Цитадели. Мирослав шагал впереди, насвистывая какой-то старый мотив, а Эмма шла следом, механически переставляя ноги.

Её мозг, работая в фоновом режиме, продолжал прокручивать те украденные секунды видеозаписи.

«Сгорбленные плечи. Плоская стопа. Истерично поднятые руки».

Она была так рада, что нашла доказательство спасения Джулии, что упустила из виду вторую часть уравнения.

Эмма нахмурилась, глядя в спину Мирослава.

Если это была случайная посетительница кафе… почему она вообще вышла из уборной прямо навстречу спецназу? Запуганный гражданский забился бы в угол, спрятался под раковину, запер бы дверь. Но эта девушка вышла. Она шагнула прямо в центр дверного проема. В идеально освещенную зону.

Эмма остановилась на долю секунды, словно налетев на невидимую преграду. Волоски на её руках встали дыбом.

Девушка на видео подставилась. Она подняла руки под таким углом, чтобы не закрывать лицо от снайпера на крыше, но при этом опустила подбородок ровно настолько, чтобы алгоритмы распознавания лиц Легиона успели считать нужные маркеры до выстрела.

Чтобы сыграть панику так безупречно, чтобы обмануть биометрические сканеры и элитных убийц Легиона… нужно было обладать железным, сверхчеловеческим самоконтролем. Нужно было подавить в себе все рефлексы выживания.

Это была не случайная жертва. Это был профи. Военная. Разведчица экстра-класса, чьего имени Эмма никогда не узнает. Неизвестная девушка из С.О.Н.М., которая сознательно переоделась в куртку Джулии, вышла под перекрестие лазерных прицелов и разыграла панику гражданского лица с грацией гениальной актрисы, точно зная, что через три секунды её голова станет мишенью.

Она приняла пулю, чтобы Вечность могла уйти.

Эмма сглотнула тяжелый, горький ком. Легион считал себя вершиной пищевой цепи. Но они не понимали главного: Легион воевал из-за страха наказания. А С.О.Н.М. воевал из любви. И против людей, готовых с такой ясной, спокойной улыбкой шагнуть в небытие ради своего лидера, у машин не было ни единого шанса.

Эмма мысленно, не зная ни имени, ни звания таинственной девушки, отдала честь этой безымянной героине. Её жертва не будет напрасной.

Коридор вывел их на внутренний балкон гигантского Тактического Ангара Цитадели.

Если верхние ярусы были дворцом, то здесь располагалась кузница войны. От масштабов захватывало дух. Тысячи квадратных метров были уставлены тяжелыми десантными кораблями. Повсюду маршировали идеальные квадраты синтетических солдат в черной броне. Воздух гудел от погрузчиков, переносящих контейнеры с плазменными батареями, тяжелыми излучателями и бронебойными комплексами.

Легион готовился к войне.

Внизу, у рампы небольшого, но тяжело бронированного корвета, стояла Маргарита Браун. Она размахивала руками, отдавая резкие приказы бригаде техников и отряду элитных бойцов. Рядом с ней переминалась Лиен, а на оружейном ящике, опустив голову на руки, сидел профессор Наумов.

— Шевелитесь, биомусор! — визг Браун долетел до балкона. — Мне нужны плазмометы класса «Игнис»! И загрузите термальные гранаты! Много!

Мирослав остановился у перил рядом с Эммой и тихо хмыкнул.

— Наша доблестная командирша собирается на охоту. Смотри, сколько железа они грузят. Готовятся сжечь там всё дотла.

Эмма посмотрела на ящики с плазменным оружием, которые синтетики поднимали на борт челнока. И снова её захлестнуло то ледяное, парадоксальное чувство превосходства инженера над палачами.

Она читала секретный файл об «Инциденте Гранвалиос». Она знала, что именно ждет их на станции «Орион».

«Адаптивная биомасса. Поглощает энергию в любых масштабах».

Легион не знал. Точнее, Маргарита Браун и рядовые бойцы не знали. Структуралы и Константы, сидевшие на верхних ярусах Цитадели, скрыли от своих же командиров истинную природу угрозы, выдав им лишь обрывки информации об «аномалии». И теперь Браун с маниакальным упорством вооружала свой отряд плазменными пушками и термальными взрывчатками.

Они собирались тушить пожар бензином. Они собирались накормить гранвалиосскую жижу самой калорийной энергией, которая только есть в арсенале Легиона.

— Они не понимают, куда летят, — прошептала Эмма. Это прозвучало почти с жалостью. Не к Браун, а к самой концепции этой махины, которая пожирала собственный хвост.

— Система строгого распределения допусков, сеньорита, — философски отозвался Мирослав, не отрывая взгляда от погрузки. — Легион построен на секретности. Правая рука не знает, что ампутирует левая. Константам плевать на отряд Браун. Для них этот корвет — просто диагностический зонд. Они отправляют людей на убой, чтобы собрать свежую телеметрию о скорости распространения заражения. Браун думает, что она спасает станцию. А на самом деле она — канарейка в шахте.

Он повернул к Эмме лицо. В его светлых глазах не было ни страха, ни злорадства.

— И мы с тобой, Эмма — просто блохи на перьях этой канарейки.

Эмма сжала челюсти.

— Канарейка может попытаться не петь.

— Только если она заранее знает, что в шахте газ, — Мирослав пожал плечами и оттолкнулся от перил. — Пойдем. Нам пора занимать места в клетке.

Они спустились по металлической лестнице в ангар. Воздух здесь был пропитан адреналином и предвкушением крови. Элитные бойцы Легиона, закованные в броню, проверяли системы охлаждения плазменных винтовок. Они были уверены в своей неуязвимости. Они привыкли убивать тех, кто слабее.

Когда Эмма подошла к рампе, командир Браун резко обернулась. Её глаза лихорадочно блестели, рука нервно поглаживала рукоять катаны.

— Явились. Стил, Ковачевич, слушайте сюда. Станция «Орион» не отвечает на запросы Констант. Главный реактор ушел в слепую зону. Ваша задача — пробиться в сектор «Каппа» и восстановить мониторинг. А мы… — она кровожадно оскалилась, глядя на тяжело вооруженных солдат, — …мы зачистим то, что мешает связи. Если там кто-то устроил бунт, они будут молить о смерти.

Браун резко повернулась к профессору Наумову. Старик сидел на оружейном ящике, сгорбившись, глядя в одну точку невидящим, пустым взором. После того как океан поглотил Мурро и дело всей его жизни, профессор словно умер изнутри. От него осталась лишь шаркающая, дышащая оболочка.

— А вы, профессор, прекратите изображать скорбящую вдову! — рявкнула командирша, ткнув пальцем в его сторону. — Вы летите с нами. Константы утверждают, что в секторе «Каппа» произошла утечка химических реагентов. Но датчики выдают бред. Ваша задача — вручную снять показания с экспериментального оборудования и подтвердить, что это просто авария, а не диверсия. Вы единственный высоколобый кретин в моем доступе, у которого есть допуск к биометрии тех лабораторий.

Наумов даже не поднял головы. Он медленно, словно каждое движение причиняло ему физическую боль, кивнул.

— Как прикажете, командир, — прошелестел он бесцветным голосом.

Эмма посмотрела на старика, и ей стало не по себе. Браун тащила с собой на «Орион» мертвеца. Человека, которому было абсолютно плевать, выживет он сегодня или нет. И командирша делала это только потому, что отчаянно нуждалась в ученом, который официально подтвердит её удобную иллюзию об «обычной аварии».

Эмма смотрела на командира Браун, и её лицо оставалось абсолютно непроницаемым.

Раньше Браун вызывала у неё животный, парализующий ужас. Но сейчас Эмма смотрела на неё и видела лишь ходячего мертвеца. Эта безумная садистка, упивающаяся своей властью, была обречена. Она везла в эпицентр космического ада оружие, которое превратит её собственный отряд в корм для гранвалиосской массы. И она была слишком слепа, слишком поглощена своей злобой, чтобы это понять.

— Приказ понятен, командир, — ровно ответила Эмма.

Она прошла мимо Маргариты Браун и поднялась по рампе в гулкое, тускло освещенное чрево корвета. Лиен сидела в углу, пристегнутая ремнями, и дрожала. Эмма села рядом, щелкнула замками страховки и положила руку на свой рюкзак с инструментами.

Легион летел в собственную могилу. И Эмма собиралась стать той, кто захлопнет её крышку.