Миссис Малфой по-маггловски (гет)

Гермиона сидела в кресле психолога уже более расслабленно — плечи её опустились, спина не была такой прямой и напряжённой, как в первый раз, а пальцы больше не теребили край джемпера. Она позволила себе откинуться на спинку и даже, кажется, начала понимать, зачем люди вообще ходят к психологам. В этом было что-то освобождающее — сидеть в тихой, уютной комнате с видом на сквер и говорить то, что никогда никому не говорила.

Драко, напротив, был напряжён. Он сидел в своём кресле всё с той же аристократической осанкой — прямой, как древко метлы, — и его пальцы по-прежнему сжимали подлокотники. Но что-то неуловимо изменилось. В его серых глазах больше не было ледяного холода. В них появился интерес — живой, острый, почти мальчишеский, — который он тщательно пытался скрыть за маской светской невозмутимости, но получалось у него откровенно плохо. Ему даже начинала нравиться эта затея. Он ни за что не признался бы в этом вслух, но Элизабет читала это по едва заметному блеску в его глазах и по тому, как уголки его губ чуть дрогнули, когда она заговорила.

— Сегодня, — произнесла Элизабет, усаживаясь в своё кресло и поправляя юбку, — у нас день хороших воспоминаний.

Гермиона и Драко переглянулись. Она — с лёгким удивлением. Он — с плохо скрываемым скепсисом, который, впрочем, тут же уступил место всё тому же любопытству.

— Итак, — продолжила Элизабет, переводя взгляд с одного на другого, — расскажите мне, как вы познакомились.

Гермиона оживилась, и на её лице появилась та самая, знакомая Драко улыбка, — когда она вспоминала что-то, что можно было разложить по полочкам и изложить в хронологическом порядке.

— Ой, мы знакомы со школы, — начала она, чуть подаваясь вперёд. — С одиннадцати лет. Представляете? Целую вечность.

— О, это очень мило, — улыбнулась Элизабет, и в её глазах мелькнул тот самый романтический блеск, который появляется у людей, предвкушающих красивую историю любви. — Вы так давно знаете друг друга. Это была любовь с первого взгляда?

Драко поперхнулся. В буквальном смысле. Он, к счастью, ничего не пил в этот момент, но воздух застрял у него в горле, и он издал сдавленный, полный иронии звук — нечто среднее между смешком и кашлем.

— Ну... не совсем, — ответила Гермиона, бросив на мужа короткий, многозначительный взгляд. — В нашу первую встречу он сказал, что я грязнокровка.

В комнате повисла тишина — та самая, неловкая, когда воздух становится плотным, как патока, а время замедляется. Элизабет медленно перевела взгляд с Гермионы на Драко и обратно. Её профессиональное, беспристрастное лицо дало крошечную трещину.

— Оу... — произнесла она, тщательно подбирая слова. — Ну, я не совсем понимаю значение ваших... семейных терминов. Но звучит так, будто это не очень хорошо?

Драко издал короткий, сухой смешок.

— Да, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая, хорошо знакомая Гермионе самокритичная горечь. — Это отвратительно. Но я так воспитывался, к сожалению. Мой отец, моя семья, всё моё окружение — они говорили так, как дышали. И я... я сам не всегда понимал, что говорю. Вернее, понимал. Но не понимал, что это значит по-настоящему.

Элизабет медленно кивнула, принимая это объяснение, хотя в её глазах всё ещё читалась тень потрясения.

— Хорошо, — сказала она, беря себя в руки и возвращаясь к своему профессиональному, ровному тону. — И как развивались ваши отношения дальше? После этой... не самой удачной первой встречи?

Гермиона усмехнулась — как-то очень по-домашнему, по-стариковски, словно вспоминала не войну и не взаимные оскорбления, а забавные детские шалости.

— Ну, — начала она, и в её голосе зазвучали почти ностальгические нотки, — все семь курсов школы он оскорблял меня. Моих родителей. И... мою копну волос.

Драко хмыкнул, но ничего не сказал, только чуть опустил голову, разглядывая свои ботинки.

— Да, — продолжила Гермиона, машинально касаясь рукой своих волос — тех самых, что теперь струились по плечам мягкими, блестящими волнами, — сейчас у меня такие волосы, а тогда была копна. Настоящая. Ужасная. Он называл меня бобром. А ещё он враждовал с моими друзьями, они периодически дрались, и там было много всего... она замолчала, подбирая слово, — эм... инцидентов.

Элизабет сидела с выражением лица, которое становилось всё более и более озадаченным. Она не скрывала своего недоумения — её брови ползли вверх, а ручка в пальцах замерла над блокнотом, не записав ни единого слова. В её глазах читалась одна-единственная, отчётливая мысль: этой парочке нужен не психолог. Им нужен кто-то покруче. Может быть, психиатр. А может быть, целая команда психиатров.

— То есть, — медленно, очень медленно произнесла она, — вы... оскорбляли друг друга? На протяжении семи лет?

— Ну, не то чтобы мы дружески общались, — дипломатично заметила Гермиона.

— А когда же всё-таки началась симпатия? — Элизабет обвела их взглядом, в котором отчаяние мешалось с профессиональным упорством. — Любовь? Когда вы поняли, что между вами есть что-то большее, чем... эм... взаимные оскорбления?

Драко, до этого момента хранивший молчание, вдруг заговорил. Его голос был тихим, задумчивым, и он смотрел не на Элизабет, а куда-то в пространство, словно видел перед собой картины прошлого.

— Понимаете... — начал он и сделал короткую паузу, подбирая слова. — Я — змея. В моих жилах течёт её кровь.

Элизабет сделала вид, что она понимает. Это был тот самый особый, профессиональный вид, который психологи вырабатывают годами практики: лёгкий наклон головы, внимательный взгляд, полное отсутствие осуждения на лице. Она понятия не имела, о чём он говорит, но решила принять это как метафору.

— А она... — Драко перевёл взгляд на Гермиону, и в его глазах на мгновение вспыхнул тот самый огонь, о котором он говорил, — она была как пламя. Как огонь. Я заворожился. Сразу. С первой встречи. Хотя и не понимал этого. Симпатия была всегда — где-то глубоко, под всем этим... мусором. Но чувство... настоящее чувство любви... наверное, оно пришло ко мне, когда моя тётя пытала её у меня в поместье.

Элизабет выдохнула. Она не планировала выдыхать — это получилось само собой, непроизвольно, как реакция на удар под дых. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли. Она просто сидела и смотрела на эту пару — на спокойную, даже умиротворённую Гермиону и на задумчивого, погружённого в воспоминания Драко, — и не знала, что и думать.

Гермиона, заметив её состояние, поспешила вмешаться.

— Ой, не переживайте, это долгая история! И это метафора! — добавила она с той поспешностью, которая обычно только усугубляет подозрения. — Ну, знаете, фигура речи. Такая... аллегория.

Элизабет моргнула. Её профессиональное чутьё кричало о том, что здесь происходит что-то, выходящее далеко за рамки обычной семейной терапии. Но она сделала глубокий вдох, взяла себя в руки и произнесла — чуть более высоким голосом, чем обычно:

— Хорошо. Я... принимаю это. А у вас, мисс Грейнджер? Когда вы поняли, что влюблены в человека, который, цитирую, «оскорблял вас все семь курсов»?

Гермиона задумалась. Она откинулась на спинку кресла, уставилась в потолок и несколько секунд молчала, собираясь с мыслями.

— Ну, — начала она наконец, — Драко нравился мне, даже когда оскорблял меня. Это звучит ужасно, я знаю. Но я всегда отводила эти мысли от себя. Всегда. Загоняла их глубоко внутрь и делала вид, что их нет. Понимаете... после убийства Лорда...

Гермиона остановилась. Замолчала на полуслове, и в комнате повисла короткая, но очень выразительная пауза.

— Это тоже метафора, если что, — добавила она поспешно, бросив быстрый взгляд на Элизабет.

Элизабет даже не моргнула. Кажется, она начала привыкать.

— У меня была написана жизнь, — продолжила Гермиона, — я всё распланировала. Я выхожу замуж за Уизли...

При этих словах Драко поперхнулся снова — на этот раз по-настоящему, и ему пришлось потянуться за стаканом воды, который он сжимал с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Он сделал глоток, не сводя глаз с жены.

— ...а Драко, — Гермиона сделала короткую, почти незаметную паузу, — должен был жениться на чистокровной во... девушке.

Элизабет подалась вперёд. На её лице читалось выражение, какое бывает у человека, который долго блуждал в тумане и наконец увидел проблеск понимания. Или, напротив, запутался ещё больше.

— Гермиона, Драко... извините, я должна спросить прямо, — она отложила блокнот и ручку, давая понять, что вопрос будет серьёзным. — Драко, ваша семья... расисты? А вы, Гермиона, у вас есть какие-то другие родственники с других континентов? Я просто пытаюсь понять... завязку на чистой крови. Что это значит?

В голосе Элизабет звучало уже не просто любопытство. Она неистово, отчаянно хотела объяснений. Каких угодно. Пусть даже самых безумных. Лишь бы они помогли ей понять, что происходит.

Гермиона на мгновение впала в шок. Она не ожидала такого прямого вопроса. Её щёки слегка порозовели, и она принялась нервно поправлять волосы.

— Ой, нет-нет! — затараторила она. — Семья Драко не расисты! Вовсе нет! Вы же знаете историю Ромео и Джульетты? Ну, Шекспир? Вот у нас примерно такое же.

Элизабет медленно, очень медленно кивнула. Её глаза, устремлённые на Гермиону, говорили о том, что она не верит ни единому слову. Но она приняла это объяснение — или сделала вид, что приняла. Профессионализм требовал двигаться дальше.

— Хорошо, — произнесла она сдержанно. — Я... поняла. Значит, у вас был уговор с мистером Уизли? Помолвка?

— Ну, это не то чтобы уговор, — Гермиона нервно заправила прядь за ухо. — Это просто... было как бы логично. Он был моим другом, мы вместе прошли вой... ну, то есть, трудные времена. И я даже думала, что хотела этого. Правда. Я убеждала себя, что так правильно.

Драко поперхнулся ещё раз — настолько сильно, что вода едва не пошла у него носом. Он судорожно поставил стакан на столик и закашлялся, прижимая ладонь ко рту. Гермиона покосилась на него с выражением, в котором смешались беспокойство и лёгкое раздражение.

— Так вот, — продолжила она, решив не обращать внимания на страдания мужа, — после окончания войны...

— Это тоже метафора, если что, — пробормотала Элизабет себе под нос, но достаточно громко, чтобы оба её услышали. Гермиона сделала вид, что не заметила.

— ...я стала работать с Роном — это Уизли, я уточняю, — и с Гарри, это тоже мой друг, в министерстве ма... не важно, где. И так получилось, что мы совершенно не знали, как жить эту жизнь — обычную, мирную, — и ушли с головой в работу. Вот. И спустя два года после окончания школы Драко инвестировал деньги в мои проекты. В министерстве. И мы встретились тогда снова.

Она перевела дыхание и продолжила — уже спокойнее, мягче, словно воспоминания о тех днях согревали её изнутри.

— Он помогал мне с документами. Мы сидели в моём кабинете допоздна, перебирали бумаги, сверяли цифры, спорили о бюджетах... И знаете, — она вдруг улыбнулась — тепло, искренне, без тени притворства, — я проводила с Драко больше времени, чем с Роном. Потому что Рон был мракоборцем...

Элизабет ещё больше поёрзала на стуле. Её рука дёрнулась к блокноту, но тут же замерла на полпути.

— Ой, ну то есть он полицейский, — поспешно пояснила Гермиона. — Искал преступников. Уезжал в долгие командировки. А Драко был рядом. Каждый день.

Она замолчала, и на мгновение в комнате повисла тишина — но теперь это была не напряжённая, а какая-то тёплая, почти интимная тишина.

— И вот в тот момент, — произнесла Гермиона тихо, — когда мы перебирали бумаги, а он сидел напротив меня и спорил о какой-то дурацкой смете, я вдруг поняла... я не хочу быть Уизли. Не хочу. Никогда не хотела.

Она сглотнула и закончила — просто, буднично, словно это было самым естественным решением в мире:

— И мы просто наплевали на всех. И расписались.

— Но, — добавил Драко, и в его голосе прозвучала та самая, старая, застарелая горечь, — в нашем мире наш брак недействителен. По закону. По их законам.

Элизабет долго молчала. Она сидела, переваривая услышанное, и на её лице сменяли друг друга эмоции: недоумение, недоверие, профессиональный интерес, что-то похожее на восторг — и, наконец, глубокая, всеобъемлющая растерянность.

— Ваш мир, — произнесла она наконец, и в её голосе прозвучала странная, почти мечтательная интонация, — ваш мир очень, очень интересен. Наверное, после вашей терапии я напишу книгу.

Гермиона и Драко переглянулись. Он чуть приподнял бровь. Она едва заметно улыбнулась — той самой, понимающей улыбкой, которой обмениваются люди, владеющие тайной, недоступной окружающим. И ни один из них не сказал ни слова. Только тишина в кабинете стала чуть теплее, чем прежде.