Цель: выжить. Способ: соблазнить дракона??? (гет)

Белые шатры с вышитыми серебром полумесяцами, похожие на распустившиеся цветы, выросли на самой грязной и многолюдной площади квартала, где живут нищие. Среди грязи и отчаяния нищих кварталов храм Луны разворачивал свое самое милосердное служение. Рада, сестра Лилен и другие жрицы целый день принимали страждущих под сенью этих шатров.

Рада уже привыкла к запаху, но сегодня он казался особенно едким. Она ела ту же похлебку, что раздавала нищим — густую, простую, но питательную.

Это (как не казалось удивительным Раде) был принцип управления храмовыми жрецами: служители богини Луны не отделяли себя от своей паствы. И в отличие от яростного и требовательного Солнечного Бога, чьи жрецы проповедовали силу, чистоту и закон, Луна принимала всех: воров, блудниц, калек, отчаявшихся. Она давала то, что необходимо простому человеку: признание, приятие, поддержку.

Ситуации сменяли одна другую, как кадры тяжелого фильма.

Белый шатер храма Луны был островком спокойствия в море городского отчаяния. Воздух внутри был густым от запаха целебных мазей, слышался тихий шёпот молитв, редкие звуки рыданий и негромкие разговоры. Рада, уже привыкшая к этому калейдоскопу чужих бед, машинально поднялась навстречу к следующему страждущему.

Перед ней стоял стоял старик, чье лицо было изрезано глубокими морщинами. Он не протягивал руку за милостыней. Он стоял, сгорбившись, и молча плакал. Тихие, бессильные слезы катились по его щекам и исчезали в седой щетине.

— Ваша святость... — его голос был хриплым, сорванным. — Жрица. Меня и целить ни надо, и хлеба не давайте. Я не знаю, зачем пришёл. Просто шёл вперёд, и увидел ваш белый шатёр... У меня мастерская сгорела. Дотла сгорела, дотла, — из глаз старика хлынули слёзы. — Все инструменты, вся кожа... угольки сплошные остались... Всё, чем я жил. Я же старик уже, я боле не смогу ни дом справный поставить, ни заново мастерскую открыть. Как я внукам теперь хлеб заработаю?

Старик едва стоял на ногах, его шатало то ли от стресса, то ли от усталости.

Рада смотрела на него скорее холодно, отстранённо. Возможно, старик не смог найти кредиторов? Или просто пришёл пожаловаться, ища сочувствия, как часто ищут его те, кто пережил горе.

Рада вздохнула тяжело-тяжело и, собрав в кулак всё имеющееся милосердие, мягко усадила старика на табуретку. Благословив его слабым исцелением — просто, чтобы поддержать силы — Рада села напротив.

— Что же, я уважаю твой выбор, — сказала она тихо, но так, чтобы слышали все вокруг. — Но, пожалуй, я знаю, как мы поступим. Я дам тебе в долг. Когда ты отстроишься и встанешь на ноги, ты отдашь храму то, что было тебе дано.

"Интересно, — думала она, медленно выуживая из ящика с пожертвованиями деньги — сколько я могу вообще дать? В сундуке, который мне принёс Вейнар, много золотых, но герцогиня и должна быть богатой..."

Возможно, увидев её затруднения, Лилен подошла поближе.

— Подскажи мне, пожалуйста, сколько я могу дать на восстановление мастерской? — спросила Рада.

Лилен задумалась.

— Наверное, на золотой можно построить мастерскую. Но сапожники берут за работу очень много, странно, что у него не осталось ни денег, ни тех, кто мог бы дать ему денег в долг.

Рада пожала плечами.

— Я уже дала обещание помочь, а взятое возмещу храму из личных денег.

В ящике для пожертвования всё-таки нашёлся золотой, хотя Рада сильно сомневалась, что такой найдётся в подобном квартале.

— Ты мастер, — сказала она, вернувшись к старику.— Твое ремесло — в твоих руках, а не в сгоревших стенах. Возьми это. Вернешь храму, когда сможешь.

Её пальцы на мгновение слабо вспыхнули серебристым светом. Золотой, сияя нездешним светом, опустился в руку старика.

— Пусть твои руки вспомнят свое мастерство.

Свет погас. Старик с изумлением разжал кулак, глядя то на монету, то на свои пальцы, будто видя их впервые. Слёзы на его глазах ещё не высохли, но в их глубине, сквозь пелену отчаяния, дрогнула и зажглась крошечная, робкая искра надежды.

Беспрерывно кланяясь и благодаря через слово, а ещё поглядывая на монету в кулаке, старик ушёл из шатра.

Лилен, поймав взгляд Рады, одобрительно ей улыбнулась.

* * *

В потоке страждущих эта женщина выделялась неестественной, жуткой тишиной. Молодая женщина, едва за тридцать, с потухшим взглядом — она передвигалась очень тихо, опускала голову и прятала руки в складки юбки, даже её дыхание, казалось, было неслышным. На смуглой щеке выделялся свежий сине-зеленый синяк.

Она подошла не к Раде, а к сестре Лилен, словно инстинктивно чувствуя, что у неё больше опыта в таких делах. Голос её был хриплым, едва различимым в шуме, доносящемся с площади.

— Жрица... прошу не для себя... — она оглянулась, будто проверяя, не следят ли за ней. — Муж, — она всхлипнула, — он говорит, чтобы я уходила из дома. А у меня... трое детей. Маленькие. Самой младшей грудь ещё нужна. Куда я с ними? Как кормить?..

Сестра Лилен не стала читать проповедь о терпении или долге. Не стала призывать к примирению. Она молча, почти по-матерински обняла женщину за плечи, отведя в сторону, под сень шатра, подальше от любопытных глаз.

— Твоё место не на улице, — тихо, но очень твердо сказала Лилен. — И не в доме, где тебя бьют. Храму нужны руки в прачечной, в пекарне. Детям найдется дело по силам, и крыша над головой. Приходи завтра на рассвете к задним воротам. Спросишь сестру Лилен. Всем найдется и работа, и хлеб.

Женщина замерла, не веря своим ушам. Лишенная последней надежды, она была готова к отказу, к жалости, к пустым утешениям. Но не к такому простому и конкретному решению. Ее напряженные плечи вдруг дрогнули и обвисли. Она просто уткнулась лбом в плечо сестры Лилен, беззвучно, а оттого страшно, заплакав. Это было не милосердие, не пустые утешения, а реальная помощь. В обещании крыши, работы и куска хлеба.

И вот, в очередной раз разнося еду, Рада заметила её.

В толпе нищих, словно живой магнит, двигалась девушка. Это была та самая «мышь» из переулка, та, что вошла в портал первой. Но теперь ее было не узнать.

Она была все так же просто одета, но её одежда была чистой, волосы ухожены и заплетены в красивую косу. Но дело было не в этом. Вокруг неё буквально пульсировала аура. Не магическая в прямом смысле, но аура невероятной удачи и притягательности.

К ней тянулись люди. Не потому что она раздавала что-то, а просто чтобы прикоснуться к её рукаву, сказать слово, получить ободряющую улыбку. И удача действительно следовала за ней по пятам.

Слепой старик, которого она потрепала по плечу, вдруг нагнулся и случайно нашел в грязи потерянную кем-то серебряную монету.

Торговец, с виду скупой и злой, вдруг подарил ей целую корзину чуть подпорченных, но ещё хороших фруктов, которые она тут же стала в весёлой суматохе раздавать детям.

Двое забулдыг, собиравшихся затеять драку прямо рядом с ней, внезапно оступились и свалились в лужу, их злость моментально сменилась всеобщим хохотом.

Она не командовала. Она не вещала. Она просто была среди них. И этого было достаточно, чтобы стать негласной королевой этого дна. Люди смотрели на неё с обожанием и надеждой. Она давала им не еду и не лекарства, а нечто более ценное — веру в то, что завтрашний день может быть лучше.

Рада замерла с котелком похлебки в руках, наблюдая за этим зрелищем. Так вот какой «дар» дала ей богиня! Не богатство и не власть, а удачу и обаяние, делающие её счастливой именно в том месте, где она оказалась. Богиня сдержала слово: её жизнь действительно стала лучшей из возможных.

Их взгляды встретились через толпу. Девушка не узнала Раду и улыбнулась солнечной улыбкой. Затем повернулась к какой-то старухе, что-то ей ласково сказала, и та расплакалась от счастья.

Рада почувствовала горечь. Та девушка обрела здесь свой рай.

А она? Она застряла в золотой клетке с драконом, среди интриг и магии, отчаянно тоскуя по дому, которого, возможно, уже не увидит.

Рада молча наклонила голову, делая вид, что поглощена работой, но образ сияющей, счастливой девушки стоял перед глазами, как укор. Контраст между их судьбами был слишком жестоким.

Весь оставшийся день она работала на автомате, её движения были точными, а слова утешения — заученными и безжизненными. Внутри всё ныло от тоски и несправедливости.

Когда шатры свернули, и карета тронулась в обратный путь, Рада притворилась спящей, чтобы избежать вопросов сестры Лилен.

* * *

Вернувшись в свои покои, она не могла вынести мысли о том, чтобы остаться в четырех стенах, пахнущих пылью и ладаном. Сорвав с вешалки темную шаль, она накинула её на голову и, крадучись, как вор, выскользнула в ночной сад.

Луна, ее злейшая разоблачительница, была скрыта редкими облаками. Рада нашла укромный уголок, заросший диким плющом у дальней стены, опустилась на холодную каменную скамью и, наконец, дала волю слезам. Тихие, горькие рыдания сотрясали её тело. Она плакала по своему дому, по своей жизни, по своему телу, которое предавало её с каждым восходом луны.

Вдруг сквозь шум в ушах она услышала осторожные шаги.

— Госпожа? Это вы? — это был тихий, знакомый голос. Та самая юная жрица, которую она спасла от гнева матроны.

У Рады перехватило дыхание. Сердце зачастило, слёзы мгновенно высохли. Она инстинктивно закуталась в шаль поглубже, отшатнувшись в густую тень у стены, подальше от лунного света, пробивавшегося сквозь облака.

— Да, я. Все хорошо, — её голос прозвучал хрипло и неестественно ровно. — Просто хочу подышать воздухом. Иди, не беспокойся.

Но девушка, полная благодарности и участия, сделала шаг ближе.

— Вы так дрожите... Вы точно в порядке? Может, я принесу вам что-нибудь? Тёплый плащ?

— Нет! — слишком резко вырвалось у Рады. Она тут же смягчила интонацию. — Спасибо. Мне просто нужно побыть одной.

Девушка замешкалась, чувствуя напряжение, но желание помочь было сильнее. Она протянула руку, чтобы легким, утешительным жестом коснуться плеча Рады в темноте.

Ее пальцы коснулись не ткани, а кожи ладони Рады, когда та попыталась глубже закутаться в шаль.

Девушка с тихим вскриком отдернула руку, будто обожглась.

— Луна! Какая у вас рука ледяная! Вы точно замерзли!

Это был идеальный предлог. Рада тут же воспользовалась им, вскочив с места.

— Да... похоже, слишком сильно замёрзла. Надо вернуться внутрь, в тепло. Спасибо за заботу. — Она почти побежала по тропинке к своему крылу, оставив смущенную и встревоженную девушку одну в темноте.

Заперев дверь покоев на засов, она прислонилась к ней спиной, отчаянно пытаясь отдышаться. Её сердце бешено колотилось. Она смотрела на свою полупрозрачную, мертвенно-бледную руку на фоне темного дерева двери.

Она была не просто чужой. Она была монстром. И один неосторожный жест, одно прикосновение могли выдать её страшную тайну.