Предреченная (гет)

— Ах, какой бесподобный аромат, Аннет! — восторженно воскликнула Мари, жадно втягивая запахи из кухни.

— Это мой мясной пирог уже почти сготовился. Ну а ты что? Намахалась метлой?

— Я сегодня потрудилась на славу, — с нескрываемой гордостью сообщила герцогиня, усаживаясь за стол. — Все дорожки вымела! Со всех статуй паутину смахнула! Из вазонов и фонтана всю листву убрала! Устала, что нет мочи, но очень собой довольна!

— Ишь ты, неугомонная какая! Впервые вижу, чтобы кто-то до работы так охотлив был, — усмехнулась служанка.

— Сама от себя не ожидала! Но как подумаю, каким красивым скоро сад станет, так душа радуется!

— Да какой уж скоро?! Дай Бог, если за неделю управимся! Там работы еще непочатый край…

— Ох, Граф, наверное, очень хорошо платит вам с Густавом за такой большой труд...

— Давно уж не платит. Вот, говорит, сейф: бери, сколько надо. Хоть все, говорит, забирай. Деньги ему совсем ни к чему, да и нам с Густавом тоже тратиться особо не на что. Нам и своих денег с продажи колбасок вполне хватает.

— Как же чудно у вас тут заведено! Наша прислуга батюшку до нитки бы обобрала, если б до его денег добралась.

— А вот так вот мы и живем: по совести да по чести. Нам бы с Густавом только крышу над головой, а большего и не надо.

— Ах, Аннет! Скучно сидеть без дела. Давай еще чем в хозяйстве помогу!

— Да сиди уж отдыхай, егоза. Обед уж скоро.

— Граф, наверное, очень обрадуется, когда увидит свой двор таким чистым!

— Ну, тут знать не могу. До таких вещей ему обычно дел нет. Ему лишь бы покойно было, да не доставал никто… Люсьен, надо сказать, и раньше всякую суету не любил. Всегда ходил погруженный в свои мысли да мечты. Да только раньше это были светлые, юношеские мечты: о любви, о приключениях, о великих свершениях и открытиях… Он мог часами рассказывать о разных опасных экспедициях и дальних странах. Хотел даже в моряки податься, но батюшка не разрешил. Настоял, чтобы тот на врача отучился. Не хотел, чтобы такой светлый ум на всякие пустые фантазии растрачивался. И, как сама уже знаешь, из Люсьена вышел отменный врач, так что батюшка, наверное, прав был. Не то, чтобы Люсьен очень любил эту науку. Просто хотел родным угодить, да и ответственный он по натуре, дотошный до мелочей. Но мечты о невиданных землях его не отпускали… А я тогда совсем ребенком была, и страсть как любила всякие истории слушать. Люсьен порой умыкнет с господского стола печенья да конфет для меня, посадит себе на колени, и давай рассказывать про песчаные дюны, вечные ледники, непроходимые джунгли, бескрайние океаны…

— Аннет, сколько же сейчас лет Люсьену, что он тебя маленькую себе на колени сажал? — изумилась Мари, глядя на морщинистое лицо старушки.

На мгновение в глазах служанки появился испуг, но она тут же неловко рассмеялась:

— Ой, вот же я дура старая! Все-то я перепутала! Это ж у отца его — Симона — я в детстве на коленях сидела! Доброй души человек! Ох, заболталась я! Чуть пирог не спалила! О, а вот и Густав! На запах, поди, пришел? Как всегда вовремя! А я вот все с невестой графа нашего болтаю и никак не наболтаюсь. Она у нас та еще хозяюшка оказалась, и не смотри, что герцогиня! Весь двор ручками своими вымела! Ох, и хорошая ж ты все-таки девка, Мари… И милая, и умная, и дельная… Повезло с тобой нашему дураку Люсьену… Густав, а ты когда уже женишься, а?

Густав в ответ лишь смущенно отмахнулся.

— Ты, давай, не затягивай с этим! Или надумал в одиночку состариться тут и помереть, как я?

— Неужто вы никогда не были замужем, Аннет?

— Замужество — дело непростое, милая. Это только в сказках «они жили долго и счастливо», а в жизни нужно много сил и терпенья, чтобы замужем быть. Они ж ой какие вредные и противные мужья эти бывают. А некоторые еще выпить любят и жен своих поколачивать. Ухажеров у меня много было, да все ни по уму, ни по духу и не по сердцу были. Да и характер у меня, чего уж скрывать, по молодости не сахар был… Так что из местных мужиков мне угодить никто не смог. Но без мужа я ни дня своей жизни не тосковала. А вот без детишек и правда было грустно. Но мне сама судьба Густава послала. Люсьен его в лесу одного-оденешенька нашел. Маленький такой был, худенький, испуганный! Ну мы его домой и взяли. Имя мы его настоящего не знали, потому Густавом звать стали, а он и не против. Так и растила его, как родного сынка. Люсьен, конечно, по округе расспрашивал, не потерялся ли у кого мальчик, но никто нашего Густава не искал. Да и сам он никогда в отчий дом не рвался. Худо, видимо, ему там было…

Аннет ласково провела ладонью по светлым растрепанным волосам Густава, а тот мигом залился краской по самые уши.

— Ну, хватит мне уже языком молоть! А тот так пирог остынет скоро! Давайте уже обедать! А дел в хозяйстве мы тебе еще кучу найдем, Мари, раз рук не жалко. Работы у нас всегда в избытке!

И дел для Мари и правда нашлось предостаточно. После обеда она намывала кухонную утварь, кормила кур, собирала яички, поливала цветочки, подкидывала сенца лошадям и вычесывала им гривы и хвосты. А к вечеру Густав поджег огромную кучу сухих веток, что собралась со всего сада.

Герцогиня с восторгом наблюдала, как занимается и вздымается ввысь яркое пламя костра. Солнце уже опустилось за горизонт, и на фоне темного неба языки огня плясали особенно чарующе и загадочно, словно взору всех присутствующих предстала некая древняя и могущественная магия. А из близлежащих кустов тем временем поблескивали два кошачьих глаза.

— Что здесь происходит?! — внезапно раздался грозный голос графа.

И хоть уже совсем стемнело, Моранье объявился полностью укрытым.

— Почему мой двор в огне?!

— Сор сжигаем мы. Чего ты так разбушевался? — встревожено отозвалась Аннет.

— МОЛЧАТЬ! С вами двоими разговор будет отдельный! — рявкнул граф, свирепея на глазах. — Что за самоуправство, мадемуазель де Рошан?! Кто дал вам право хозяйничать в этом доме?!

— Но то лишь охапка сухих веток, — испуганно и растерянно произнесла Мари. — Мы совсем не желали вас чем-то огорчить или разозлить. Мы лишь немного здесь прибрались. Разве самому вам не хочется увидеть сад в опрятном и цветущем виде?

— Мой сад меня полностью устраивает в том виде, в каком он есть! И не смейте впредь к нему прикасаться!

— А других домочадцев не устраивает! Чтоб вы знали! Все устали жить в этом бардаке! — Мари почувствовала обиду и негодование и начала повышать голос в ответ.

— Вот как?! — Моранье перевел взгляд на Густава и Аннет. — И кто же вас, позвольте узнать, насильно в этом бардаке удерживает?! Каждый, кому опостылел мой дом, может немедля его покинуть!

— Да перестаньте вы уже кричать! И шляпу свою дурацкую снимите! Солнце уже давно село!

Герцогиня сорвала шляпу прямо с головы графа, отчего тот опешил, а на лицах прислуги застыл неподдельный ужас.

— Так вот чего вы желаете на самом деле? Унизить и опозорить меня прилюдно? Пошатнуть мой авторитет в глазах моих людей? Посеять здесь хаос и раздор? Присвоить себе власть над этим домом? — в тихой ярости процедил граф сквозь зубы, после непродолжительного молчания.

— Я хочу, чтобы вы перестали себя вести, как неотесанный болван! Эти люди старались для вас! Все мы старались для вас! А в ответ за наши труды мы получаем только ваше хамство и черную неблагодарность! Никто не оспаривает вашу власть над домом, но это не только ваш дом, но и их дом тоже! И вы обязаны быть чуткими с теми, с кем делите хлеб, кров и всю свою жизнь!

— Вы смеете указывать, как мне обращаться с собственной прислугой?!

— Они не ваша прислуга! Они ваша семья! Густав и Аннет здесь не ради ваших денег, а ради вас самих! Они здесь, потому что любят вас! И заботятся о вас! И не дают вам сгинуть здесь в полном одиночестве! Дороже и ближе этих двоих для вас никого нет! И обращайтесь с ними так, как полагается обращаться с членами семьи! С почтением и уважением!

После этих слов воцарилась мертвая тишина. Мари явно позволила себе сказать лишнего, но терпеть эту несправедливость она никак не могла. Она верила в силу правды и совсем не думала о том, чем эта правда может для нее обернуться.

Одним резким движением Моранье ухватил девушку за шиворот и стремительно направился в сторону дома, волоча Мари за собой прямо по земле. Воротник впивался герцогине в горло, а ноги царапались об камни. Та вырывалась и кричала от ужаса. Аннет принялась слезно причитать и умолять графа опомниться.

— Не губи, родненький! Молодая же и глупенькая она совсем! Сама не ведает, что несет! Не губи, Христом Богом прошу! На коленях тебя прошу, милостивый господин!

Но Моранье был неумолим. Не смог его остановить и Густав, что отчаянно схватился за руку графа, пытаясь освободить девушку. Слуга даже принялся колотить графа по плечу, когда тот издал чудовищный, леденящий душу вопль, на который ни один человек, и ни один зверь на земле способен не был. Густав мигом отпрянул, побелев от страха, и более никто не пытался остановить Моранье, да и едва ли кто мог бы.

Граф затащил герцогиню в дом и запер в пустой комнате второго этажа в полной темноте и одиночестве. Мари забилась в угол, готовясь к самой худшей участи. Она ожидала скорой расправы и не могла поверить, что так сильно ошибалась в графе.

Время тянулось долго и мучительно, и казалось, что с момента заточения минула целая вечность, как наконец с улицы послышался голос Аннет.

— Мари, слышишь ли ты меня? Как ты там, милая?

Девушка поспешила отворить окно:

— Я здесь, Аннет! Цела и очень рада тебя видеть! Скажи, что граф удумал со мной сделать?

— Граф ушел. Не бойся, он тебя не тронет. Но вызволить тебя у нас никак не получится. Ключ Люсьен забрал с собой и сказал, что выпустит тебя, только когда ты лично перед ним за все сказанное извинишься.

— Ах, Аннет… Мне так жаль, что я на нас на всех накликала гнев графа… Мне так горько и обидно было за вас, что не смогла смолчать… Надеюсь, вам с Густавом он не навредил?

— Да не переживай ты, Люсьен отходчивый. Но всяких перемен в жизни как огня боится и любит повторять, что от перемен бывают только беды. Ты уж прости меня, дуру старую: я ведь сама виновата, что не подумавши эту уборку затеяла, а всех собак он решил с чего-то на тебя навесить. Но ты уж там не кручинься. Густав тебе спустит сейчас сверху чего поесть, чего попить, чего почитать да на чем поспать. Не вечно тебе, милая, там жизнь коротать. А там уж мы придумаем с Густавом, как этого сумасброда вразумить.

Так Мари и просидела в своем заточении до вечера следующего дня. Густав передавал ей с третьего этажа разные вкусности с кухни, а Аннет через окошко развлекала разговорами. И хоть герцогине было горько томиться одной в неволе в этой тесной комнатушке, но не слишком горько: Мари весь день с упоением зачитывалась приключенческими романами и грезила теми же самыми дальними землями, какими когда-то в юности грезил сам Люсьен.

К позднему вечеру, наконец, Мари услышала, как несколько раз ключ провернулся в замочной скважине, и в распахнутых дверях увидела угрюмую фигуру графа. Моранье молча окинул взглядом свою затворницу и пошел прочь.

— Вот так? Без слов приветствия? Не поинтересуетесь моим самочувствием? И даже не станете дожидаться извинений, на которые рассчитывали? — насупилась девушка.

— Вам моя вежливость ни к чему. Вы здоровы. И виноватой вы себя не считаете, так что дожидаться ваших извинений — пустая трата времени. К моему великому сожалению, я не могу продолжать вас здесь держать: это чревато вашей голодной смертью. Более ведь в этом доме нет никого, кто мог бы поддерживать ваше существование.

— Как изволите вас понимать? В каком же это смысле «в доме никого нет»?

— В самом прямом. Я настрого запретил Густаву и Аннет общаться с вами и как-либо вам помогать. Но они ослушались моего приказа, и более в их услугах я не нуждаюсь.

— Как можно?! — ужаснулась Мари. — Я не верю! Прогнали их из собственного дома?! Тот, кому они преданно служили столько лет верой и правдой?! И всему виной лишь ваша уязвленная гордость?!

— Из МОЕГО дома. Не из их собственного.

— Но другого дома у них нет! Какая бессердечность! Где ваша честь?! Где совесть?!

— Не тратьте зря силы на пустые разговоры. Они вам еще пригодятся: ведь отныне все хозяйство этого дома на ваших плечах. Вам придется самой себя кормить и обслуживать.

— Трудностями вам меня не запугать, граф! Но ответьте мне: почему вы так жестоки к людям, которые вас любят?!

— Потому что я чудовище. И вы всегда это знали, Мари, но своим глупым, детским мозгом упорно отрицали очевидное. И теперь я безмерно рад, что все, наконец, встало на свои места, и я раскрыл вам глаза на свою истинную натуру.

— Густав и Аннет верили в вашу человечность!

— И они ошибались. Вы все ошибались.

Бросив последние слова с насмешливой ухмылкой на лице, граф растворился во мраке ночи, оставив Мари стоять посередь пустого дома в слезах и горьком одиночестве.