А если подумать?.. (джен)

В преддверии Рождества Хогвартс, как обычно, сошёл с ума. Дети шушукались, глупо хихикали, многозначительно рассказывали соседям, какие предпочитают сладости — на всякий случай: никогда же не знаешь, кто сподобится озаботиться подарком. Замковый двор был засыпан белым искристым снегом, который малолетние строители реквизировали для возведения крепостей, сооружения снежных баб, мужиков, котиков, гномиков… Детская фантазия не знала границ, а небесный прораб, довольный результатами творчества, каждую ночь в избытке подвозил новый стройматериал.

Гермиону праздничный ажиотаж не задел и краем. Второй вечер подряд она сидела в комнате и под аккомпанемент «КЛАЦ-КЛАЦ-КЛАЦ-БЗДЫНЬ» набирала эссе для мистера Палмера, её куратора из НАОД.

— Мерлин, когда я уже уеду и смогу насладиться отсутствием тебя в моем личном пространстве? — спросила Лаванда Браун, зайдя в комнату и оценив диспозицию.

— Понимаю твои чувства, дорогая моя. Взаимно, должна сказать, взаимно, — не сбавляя темпа «клац-клац-клац», отозвалась Грейнджер. — Даже не знаю, как переживу отсутствие очереди в душ.

— Вот за что я тебя терплю, а?

— За то, что привношу в твою жизнь толику здравого смысла, которым без меня там бы даже не пахло. — Гермиона почесала колтун, в который превратились её волосы, продолжая набор текста одной рукой. — Ну и ещё у тебя нет выбора.

— Э-э-э... «представляли собой не подлинный трансцендентный опыт, а закономерную социально-психологическую реакцию эпохи». Ничего ж себе, это что за заумная муть? — спросила соседка, заглянув Грейнджер через плечо.

— Да, — неопределенно дёрнула плечом Гермиона, — куратор зверствует. Ну да ничего, пока терпит и не возникает — пусть его. Самой интересно.

— Ты — ненормальная, — выдала свой диагноз Лаванда, признанный эксперт в педиатрической психологии. — А если серьезно, мне прям не терпится уехать домой, но при этом я знаю, что буду безумно скучать и по школе, и по всем вам! Даже по тебе, зануда! — заявила Лаванда и с задорным «уи-и-и-и-и-и» сиганула в кровать. — Скорей бы!!!

— А я не буду, — как бы между прочим ответила Гермиона.

— Ой, да ладно тебе, — улегшись спиной на кровать и свесив голову с края, отмахнулась Лаванда. — Кончай ершиться, мы уже давно все выяснили и даже извинились!

Гермиона сардонически фыркнула, но от набора текста не отвлеклась и спорить не стала.

— Ну серьезно! Никто на тебя не смотрит, ты вполне можешь пять минут побыть нормальным человеком. Я же знаю, ты умеешь!

Грейнджер, сцепив руки в замок, с хрустом потянулась, обернулась к соседке и — удивительное дело — и правда улыбнулась. Как совершенно нормальный ребёнок.

— Правда, Браун, у меня такой график на каникулы запланирован, что мама не горюй. Времени хватит в лучшем случае только на еду и сон.

— Зубрила!

— Не спорю. Кстати, к слову, не вздумай посылать мне подарков!

— И не собиралась! — поспешно и неубедительно возмутилась Лаванда.

— Я серьезно. Рождество я встречаю с родителями и их друзьями в загородном клубе. Маггловском, естественно. Оттуда я сразу уеду, потому что с двадцать седьмого и по пятое января я буду на рождественском сборе в окружении себе подобных, как ты говоришь, зубрил.⁽¹⁾ Короче, не хочешь нарушать статут — не рискуй. И остальным передай.

— А у самой язык отвалится?

— Распространять информацию со скоростью света — твоя суперсила.

— Грейнджер, настал великий день? Ты просишь о помощи?

— Если ты так ставишь вопрос, то нет.

— Всё-всё, молчу-молчу.

Следуя теории относительности времени, оставшиеся дни тянулись как резиновые и никак не желали заканчиваться. Но Земля, и спасибо ей за это, крутилась-таки вокруг оси в штатном режиме, и три дня спустя дети покинули стены замка, забрав с собой шум, гам и некий — по словам Филча — «та-ра-рам» вместе с некоторым, весьма скромным количеством не подлежащих ремонту шмоток. Рождественские каникулы можно было официально считать начавшимися.

* * *

Лонгботтом скорбной тенью шёл за бабушкой по перрону. «Я выбрала быть в ответе». Фраза Гермионы в очередной раз всплыла в голове Невилла и заставила его глубоко вздохнуть. Он не читал Экзюпери, но понял, что подруга имела в виду. Ответственность. Когда решаешь раз и насовсем, что в каждой ситуации твоя голова не повернется в поиске поддержки или одобрения. Что твоя рука больше не будет искать, за кого бы уцепиться, чтобы выйти из сложной ситуации. Наоборот, она будет протянута тому, кому нужна помощь. Благородно. Он часто примерял на себя всякое красиво-благородное и мечтал не только читать о подобном, но стать вот таким вот самому.

У Невилла мурашки бежали по спине и волоски на коже вставали дыбом от воодушевления, страха и надежды суметь когда-нибудь встать плечом к плечу с соратниками… да, Лонгботтом был одним из тех людей, которые могли думать курсивом. А это, скажу я вам, серьезная заявочка. Гермиона в концепцию великих деятелей вписывалась не очень: мелкая, щуплая, вредная… но он ею восхищался. Потому что в ней, как в бабушке, был стержень. Ему очень хотелось когда-нибудь научиться говорить, а точнее, так же железно верить в то, что правильно. А еще это «правильное» безошибочно находить.

«Дорогу осилит идущий», — говорила Гермиона. И это подбадривало. А ещё: «Говорят, что сложно только начинать. Ерунда. Делать то, что до́лжно — выбор, который ты делаешь каждый день. Снова и снова». А вот это не подбадривало совершенно. Но он пообещал себе, что справится. Ведь, как говорила всё та же Гермиона, «если сказать что-то достаточно уверенно, это может стать правдой».

— Бабушка, мы сегодня поедем за палочкой, — как можно увереннее заявил мальчик. Голос подрагивал, но он знал, что в этот раз он будет стоять на своем до конца. От этого было страшно, но и приятно одновременно. — Моей палочкой. Папина останется дома и будет ждать его возвращения.

— Невилл, твой отец...

— Мой отец в Мунго. И когда-нибудь оттуда выйдет. Ему будет нужна его палочка. А мне нужна моя, чтобы хорошо учиться и приблизить день его выздоровления.

— Невилл...

В глубине глаз железной Августы блеснули нежность и боль.

— Ты прав, внук. Абсолютно прав. Что бы ты хотел сделать потом? Зайдём к Фортескью?

— Нет, — мужественно отказался решительный мальчик, пьяный от ощущения первой, пусть очень маленькой, но только его победы, — я хотел бы тебе помочь подготовить дом к Рождеству. Я так хочу устроить тебе праздник!

— Ну, раз так, — строго, но с гордостью ответила Августа, пряча улыбку и слёзы, — хорошо. Хотя я бы не отказалась от ассорти по случаю праздника.

— Только если ты сама этого хочешь, — изо всех сил изображая отстраненность и отсутствие интереса, отозвался внук. Ведь если ты решил «быть в ответе», это же не значит, что тебе нельзя любить мороженое, правда?

* * *

Парвати и Падма Патил сидели в своей комнате и тоже вспоминали Грейнджер. Она, видите ли, решила «быть в ответе». Пф-ф-ф. Удумала, однако! И взрослые ей, видите ли, не авторитет. «Я не обязана никому уважением только потому, что они родились раньше меня». А когда она парням лекцию про феминизм, Мерлин, прости, прочитала? Откуда слова ещё такие ругательные берет?

Вот только их возмущение было каким-то хиленьким, неубедительным. Всем вместе, толпой, махать рукой на сентенции одноклассницы было в чем-то проще. Но тот яд, что проникал даже не в мозги, в душу, потихоньку разъедал колоссы знакомых и впитанных с детства убеждений. И казавшаяся нерушимой и монолитной картина мира начинала идти трещинами, потому что оказалось, что у тех колоссов были глиняные ноги.

Что их так пошатнуло — определить было сложно. То ли вид матери, услужливо замершей перед мужем в почтительном поклоне? А может быть, готовность, с которой она помогла ему раздеться и подала тапки? Или то, что отец ни словом, ни взглядом не поблагодарил жену, считая её услужливость совершенно естественной, само собой разумеющейся? Или разговоры о старших кузинах как о ценных вещах, которые надо пристроить в хорошие руки, да с выгодой?

Близняшки были в растрепанных чувствах и злились на Грейнджер. Не вполне понимая почему. Во всяком случае, можно было с уверенностью сказать, не кривя душой, что причиной не была зависть. Ни капельки. Ни малюсенькой. Точно.

— И вот как теперь это... развидеть? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросила Парвати.

— Насколько раньше было проще... — отозвалась Падма. — Ненавижу Грейнджер, особенно когда она права.

— Как она это сказала, подожди: «Грех начинается там, где люди забывают считать других людей людьми»?

— Угу... и что ничто не помогает злу лучше, чем равнодушие. Чего она такая умная, а?

Обе с тяжелым сердцем подумали о двух неделях, которые нужно было провести с семьей. Слушать папины любимые шутки, в которых через новую призму виделись лишь оскорбления. Опускать глаза, молчать. И опять терпеть.

— Как бы я хотела, чтобы она приехала к нам в гости... — со вздохом призналась Падма. — Я б ее на отца и дядей спустила с удовольствием. В любом случае выгода бы получилась: либо она их, либо они ее, либо все вместе друг друга бы… образумили.

— Нет уж, — решительно, скорее чтобы не дать себе пути к отступлению, чем из веры в свою правоту, не согласилась Парвати. — Это наш дом, наша мама, наша семья. Без лохматых обойдёмся. Нас двое, мы вместе, и мы справимся. Потому что... кто, если не мы?

* * *

Лаванда задумчиво рисовала пальцем по стеклу невидимые и непонятные узоры. И тоже вспоминала Грейнджер. Никогда раньше и ни с кем другим Браун не позволяла себе говорить так… едко. И честно? Ей это безумно нравилось!

Ещё в сентябре, под пронзительным взглядом новой соседки, привычная маска «прелесть какой дурочки» дала конкретную такую трещину. Гермиона не велась. И была настоящей. Всегда. Она не меняла маски, ни под кого не подстраивалась, и ей было совершенно, абсолютно безразлично, кто и что о ней думает. Лаванда не могла не заинтересоваться таким феноменом.

А потом она наблюдала. И слушала. Много чего слушала. И про физиологию, которая не может оправдывать неравенство. И про то, что цвет волос не влияет на интеллект. И про уважение. Как же там было? «Каждому своё, — говорила она, — но по мне, все эти "мужчина — голова, а женщина — шея", "будь мудрее, ты же девочка" и так далее одинаково оскорбляют и тех и других».

Она прошла немало стадий. И неприятие, и злость на девочку, которая была так непохожа на неё. Очень хотелось бы отмахнуться от новаторских суждений, но, если подумать, правда ведь: у женщин нет и не должно быть монополии на мудрость, а манипулировать любимым человеком — мерзко. И если уж ты готова доверить человеку стать отцом твоих детей, вероятно, можно доверить ему и мытье посуды...

Вот как у неё это получалось? Парой фраз поставить всё с ног на голову? И если б только Грейнджер эту ересь порола. Когда Фэй заявила — цитируя ту книженцию, — что гарантировать абсолютно счастливый брак можно, только убив молодожёнов сразу после венчания, у несчастной Браун начал дёргаться глаз⁽²⁾. А потом она сама прочитала ту книгу.

Приключения странных ведьм увлекли невероятно. Походя пришлось проглотить ещё и кучу маггловских сказок, чтоб понимать, в чём соль шуток. И именно этот контраст между первоисточником и альтернативным прочтением красивой истории автором "ведьм" заставлял всё сильнее трескаться кривое зеркало, через которое Лаванда привыкла смотреть на мир. Нельзя сказать, чтобы она испытывала по этому поводу положительные эмоции: перестраиваться и заново искать себя — та ещё задачка. Но это было куда как интереснее, чем ждать принца на белой кобыле… В это она начинала всё больше верить. Тем не менее, обзаводиться трубкой, любовью к крепким напиткам, ядрёным и ёмким словам и семьёй размера уизлевской она решила не спешить. Хотя нянюшка Ягг и засела занозой в ее сердце.

* * *

Драко Малфой гулял по заснеженному саду, вздрагивая каждый раз, когда, незамеченные на фоне снега, белые павлины подкрадывались и, по давней павлиньей привычке, отвратными голосами звали Леона.

Дома было бы и тише, и спокойней, и теплее. Но и тяжелее одновременно. Как раньше было хорошо! Маглы — грязь. Грязнокровки — тоже грязь, но элитная. Всё, что не лорд — падаль, не стоящая внимания. Видишь сильного — поклонись, могущественного — заинтересуй и заручись поддержкой, слабого — пни… Всё просто. Было. Пока в его поле зрения не появился этот лохматый кошмар.

Не слушать бы, но не зальёшь же уши воском в школе! И он слышал. И слушал. И не хотел, но запоминал.

А тот случай в библиотеке, куда она, не иначе, Конфундусом, притащила Уизли. Усадив этого орангутанга за книги, она отправилась искать что-то дополнительно на полках. Там и пересеклась с Драко. Вот кто его за язык тянул?! Ничего умнее не мог найти, кроме как: «Надеюсь, ты не рассчитываешь на вознаграждение за репетиторство? Этот дегенерат не оценит, а у семьи за душой ни гроша». Мерлин, как она на него посмотрела! Как… папа, когда ещё маленький Драко, не успевший научиться молчать и слушать старших с видом значительным и воспитанным, выдавал очередную неуместную по-детски непосредственную сентенцию. Она тогда вздохнула так, будто устала от его тупости, и проникновенно сказала: «За душой… Заметь, даже в твоей фразе, перед деньгами, славой и богатством, стоит душа. Если она маленькая, раздутая от важности и зелёная от зависти, мне как-то неважно, что там за ней». И ушла.

Драко Малфой ненавидел Гермиону Грейнджер. По большей части потому, что она мешала ему любить себя. И видеть мир таким, как раньше. Хотелось бы убедить себя, что эта ведьма его просто задурила. Но где-то в глубине души, очень глубоко, он начинал понимать, что не теряет связь с реальностью, а впервые в жизни начинает её налаживать. С настоящей, взрослой реальностью, где думать и крутиться нужно будет самому...

* * *

Гермиона же никого не вспоминала. Разве что, по новообретённой привычке, Мерлина. Тихим добрым словом. Она сидела в школьном минивэне и, забыв про существование магии, ехала туда, где такие же кошмарные подростки, как и она сама, выпускали на волю весь свой интеллект, не боясь никого обидеть. А иногда даже тайно именно на это расчитывая.

* * *

Старый маг сидел за столом и задумчиво смотрел перед собой. В руке его была зажата истрёпанная книжка. Отвратительного качества обложка, внутри бумага и того хуже. Помещение, где он находился, видело сотни древних инкунабул, живых книг со своей волей и псевдоразумом, больших, малых, умных и не очень… Но редко бывало так, чтобы старый волшебник, хозяин кабинета, так надолго застывал на месте, переваривая прочитанное.

— Да… пожалуй, что и клетка... сами, хех⁽³⁾! Хм-м... — проговорил он, наконец приходя в себя. — Почему бы и нет. Старую собаку не обучить новым трюкам, конечно… Ну так и замечательно, что мы не собаки.

1) Внимательный читатель заметит: «А, НАОД, та странная аббревиатура...». Ага, она самая. Национальная Ассоциация Одаренных Детей, с которыми не справлялись ни родители, ни стандартная система образования. Место, идеально созданное для Гермионы. Девочки с эйдетической памятью, эвристическим мышлением и фильтром между мозгом и языком, который забыли установить в момент сборки.

Тот самый внимательный читатель, вероятно, также заинтересуется, зачем про тот НАОД говорить. Поверьте, надо. Долго, нудно, но надо.

Итак… После того как даже учителя, всегда радевшие за социальную интеграцию, признали необходимость ускоренного обучения, Гермиона, счастливо улыбаясь, покинула стены школы, чтобы перейти на домашнее обучение под патронажем кураторов из ассоциации. А мерзкие и необоснованные слухи, будто сие действие сопровождалось стихийным праздником и веселыми гуляньями, мы с вами, дорогие читатели, назовем ложью и некрасивым преувеличением. Праздновал исключительно преподавательский состав. И всё было вполне чинно и пристойно. Разве что директор под конец, перебрав пинту или три, всплакнул чутка.

Сама же Гермиона кайфовала от общения с собеседниками её уровня, ради которых не приходилось упрощать речь до уровня «моя-твоя». Она перескочила три класса и начала готовиться к сдаче экзаменов на получение общего сертификата о среднем образовании. Должна была. Если б не Хогвартс.

Благо декан после прогулки нашла время поговорить с Грейнджерами (ха-ха три раза) о логистике образования. Ведь её предвиделось немало.

На бумаге ассоциация была делом добровольным. Хочешь выйти — выходи. Но с социальной точки зрения за национальным достоянием в виде молодых и перспективных мозгов осуществлялся строгий контроль. И если бы перспективная девочка пропала вот так, ни с того ни с сего, её куратор, мистер Палмер, никому бы жизни не дал.

Поэтому вместе с Грейнджер в Хогвартс приехали: печатная машинка Silver-Reed, несколько пачек офисной бумаги формата А4 и список проверочных работ от мистера Палмера. И всё шло хорошо, но вот надо же было в эссе по «Сравнительному анализу причин и последствий крестьянских восстаний в Англии XIV века и буржуазной революции XVII века: эволюция понятия "гражданское право"» сослаться на труды Барбаруса Брагге*… И на вундеркинда бывает проруха.

В качестве проверки на адекватность Палмер через родителей передал дополнительную тему: «Психология массовых заблуждений и природа суеверий в викторианской Англии: социологический анализ феномена спиритизма и увлечения оккультизмом в конце XIX века». Вот ведь тролль горбатый. Но не без юмора… в самом деле, не без него.

Именно из-за дополнительного эссе, не предвиденного в хронометрированном графике Гермионы, бедняге приходилось работать, что называется, сверхурочно.

Ну и, спасибо тому же НАОДу, на Рождество у нее была приготовлена и правда очень насыщенная добровольно-принудительная программа. С двадцать седьмого декабря и по пятое января Гермиона должна была присутствовать в загородном отеле-усадьбе Хэдлоу Мэнор в Кенте. Среди прочего ей обещали: дискуссионные клубы; турниры по мета-политическим дебатам; мастер-класс по криптоанализу и математическому моделированию; секция по полевой антропологии и природе массовых психозов… ну и так, по мелочи: вечерние чтения, блайнд-тест по стихам эпохи Возрождения... Ну и всегда находился какой-нибудь альтернативно-одаренный, мучавший рояль на предмет сыграть Баха задом наперёд, чтобы проверить математическую гармонию.

Вы в ужасе? А Гермиона — в счастье.

Оцените жест, обоснуй есть, но в сноске. А кто у нас молодец? Правильно, Грейнджер.

*Я сама фигею, ссылка в сноске! Барбарус Брагге — в магической истории видный государственный деятель, председатель Совета магов в XIV веке. В магловском же мире — абсолютно маргинальный, полузабытый средневековый клирик, от которого в официальной науке осталось от силы пара сомнительных упоминаний. Ссылка Гермионы на его «правовые манифесты» в контексте восстания Уота Тайлера выглядела для куратора НАОД так, словно студент-юрист на полном серьёзе цитирует законы Атлантиды при анализе Конституции США

Вернуться к тексту

2) Эта сентенция принадлежит незабвенной матушке Ветровоск в книге "Ведьмы за границей". Пре-принт этой книги Гермиона завезла контрабандой еще в сентябре и уже цитировала на уроке ЗОТИ. И, конечно, Терри Пратчетт жил, Терри Пратчетт жив, Терри Пратчетт будет жить вечно. Обломись, Томми.

Вернуться к тексту

3) Кто догадается, что была за цитата, тот — молодец!

Вернуться к тексту