Эффект Джесси (джен)

Следующие несколько дней слились в монотонную череду пробуждений по будильнику, бесконечных таблиц, совещаний и возвращений домой затемно. Но теперь у этой рутины появился смысл. Каждый вечер, открывая дверь, я знал, что меня ждут. Не пустая квартира с холодными стенами и тишиной, а живое существо, которое слышит мои шаги ещё на лестнице и уже стоит у порога, нетерпеливо перебирая лапами.

Джесси встречала меня по-разному. Иногда она бросалась ко мне, едва я переступал порог, и прижималась всем телом, мурча так, что вибрировали стены. Иногда делала вид, что ей всё равно, сидела на подоконнике, отвернувшись, но уши выдавали её — они поворачивались в мою сторону, ловя каждый звук. А в особенно плохие дни она просто подходила, молча брала меня за руку своей лапой и вела на диван, где усаживала рядом и клала голову на плечо.

Я начал замечать, что в квартире стало чище. Нет, Джесси не научилась убирать в человеческом смысле этого слова. Но она перестала разбрасывать вещи, аккуратно складывала книги обратно на полку после наших уроков и даже научилась закрывать за собой дверь в ванную, когда пользовалась ею. Последнее, правда, далось ей с трудом — она долго не могла понять, зачем нужна эта деревянная преграда, если мы и так живём вдвоём.

— Это называется личное пространство, — объяснял я ей в очередной раз, когда она распахнула дверь, чтобы спросить, где лежит полотенце.

— Что это? — она наклонила голову, и с её мокрой шерсти закапало на пол.

— Это когда человек хочет побыть один. Даже от тех, кого любит.

Она задумалась, и по её морде было видно, что концепция ей не нравится.

— Я не хочу быть одна, — сказала она наконец. — И не хочу, чтобы ты был один.

— Я не говорю, что мы должны быть одни. Просто иногда... ну, когда ты моешься, дверь лучше закрывать.

— Чтобы вода не намочила пол?

— И поэтому тоже.

Она кивнула, приняв объяснение, но я заметил, что дверь она теперь закрывает не до конца. Оставляла щель, в которую могла просунуть морду, если ей вдруг становилось скучно.

Уроки чтения продолжались. Мы занимались каждый вечер, и я поражался, как быстро она усваивает материал. Через неделю она уже складывала буквы в слоги, а ещё через несколько дней прочитала первое слово. Это было слово «кот». Я показал его в книге, и она, нахмурившись, произнесла по буквам: «К... О... Т». Потом подняла на меня глаза, полные восторга.

— Это я! — воскликнула она. — Это же я!

— Ну, — я усмехнулся, — не совсем. Ты кошка.

— Кот, кошка — какая разница. Это слово про меня.

— Вообще-то, это слово мужского рода.

— Что такое род?

Я попытался объяснить, но быстро запутался в лингвистических дебрях и решил отложить грамматику на потом. Джесси, впрочем, не расстроилась. Она продолжала водить когтем по строчкам, и я видел, как её губы беззвучно шевелятся, проговаривая каждую букву.

Где-то на девятый день после превращения я понял, что наши вечера стали тем, ради чего я перестал задерживаться на работе. Раньше я часто сидел в офисе допоздна, потому что дома меня ничего не ждало. Теперь же я с нетерпением поглядывал на часы, сворачивал дела и мчался домой, как школьник после последнего звонка. Марина, моя коллега, даже отпустила по этому поводу пару шуточек про таинственную даму сердца. Я лишь улыбался, не вдаваясь в подробности.

В тот вечер, когда я вернулся, Джесси сидела на полу в гостиной, окружённая разложенными на ковре листами бумаги. Она старательно выводила что-то карандашом, низко наклонив голову, и от усердия кончик её языка торчал наружу. Я замер в дверях, боясь спугнуть эту картину.

— Что ты делаешь? — тихо спросил я.

Она вздрогнула и обернулась. На морде её читалась досада пополам с гордостью.

— Пишу, — ответила она, протягивая мне лист.

Я подошёл, взял бумагу. На ней кривыми, но старательными буквами было выведено: «ДЖЕСИ».

— Одна «с», — мягко поправил я. — Джесси пишется с двумя.

— Двумя? — она нахмурилась. — Зачем? Одна же звучит.

— Так сложилось.

— Глупо.

— Возможно, — я улыбнулся. — Но красиво. Как и ты.

Она недоверчиво посмотрела на меня, пытаясь понять, шучу ли я. Потом потупилась и тихо мурлыкнула. Я сел рядом на пол и обнял её за плечи.

— Ты быстро учишься, — сказал я. — Ещё немного, и сама будешь читать свои любимые энциклопедии.

— А у меня есть любимые?

— Ну, вон та, про кошек, — я кивнул на полку. — Ты её всё время грызла, когда была маленькой.

— Я грызла не потому, что любила, — она прищурилась. — А потому, что она пахла тобой. Ты всегда держал её в руках.

Я рассмеялся. Воспоминание было смутным, но приятным. Та книга и правда была заляпана, углы обгрызены, а кое-где остались следы зубов. Я не выбрасывал её, хотя она давно утратила товарный вид.

— Теперь можешь не грызть, а читать, — сказал я. — Так даже интереснее.

— Правда?

— Правда. В ней полно историй о таких, как ты.

Она удивлённо подняла брови.

— О кошках?

— О разных. И о кошках тоже.

Она повернулась к полке, нашла взглядом потрёпанный корешок и, поднявшись, сняла книгу. Открыла наугад, вгляделась в страницы.

— Здесь много слов, — вздохнула она.

— Ты научишься.

— А пока почитай мне.

Я отложил её лист с именем и взял книгу. Уселся поудобнее, прислонившись спиной к дивану, а она устроилась рядом, положив голову мне на плечо. Я открыл первую главу и начал читать.

Это была книга о диких кошках — о рысях, пумах, леопардах. Джесси слушала, затаив дыхание. Иногда она перебивала меня вопросами: «А что такое джунгли?», «А леопард — это как я, только жёлтый?», «Почему они не живут в квартирах?» Я терпеливо отвечал, и мы уходили всё глубже в текст, пока за окном не стемнело окончательно.

— Они охотятся, — произнесла Джесси, когда я закрыл книгу. — По-настоящему. А я даже мышь поймать не могу.

— Ты давно не пробовала, — заметил я.

— Потому что мышей больше нет. Раньше, в старой квартире, я их ловила. Приносила тебе. А ты ругался.

— Я не ругался. Просто... не знал, что с ними делать.

— Надо было хвалить меня. Я старалась.

Я погладил её по голове.

— Ты была лучшей охотницей на свете, — сказал я. — Я просто не умел это ценить.

Она замурчала, прикрыв глаза. В свете торшера её шерсть отливала медью, и я подумал, что если бы кто-то написал её портрет в этот момент, он был бы прекрасен.

Потом мы ужинали. Джесси научилась пользоваться вилкой, хотя делала это по-прежнему неуклюже, зажимая её в кулаке. Я не поправлял её — зачем? Главное, что она сама хотела быть похожей на меня. И это трогало до глубины души.

— Николас, — позвала она, когда я убирал посуду. — А можно я что-то спрошу?

— Конечно.

— Почему ты не приводишь сюда людей?

Я замер с тарелкой в руках.

— В каком смысле?

— Ну, других людей. Друзей. Или самок. Ты всегда один, кроме меня. Я думала, может, тебе не хочется, чтобы они меня видели.

Я поставил тарелку в раковину и обернулся. Она смотрела на меня с тревогой, и я понял, что этот вопрос мучил её давно.

— Дело не в тебе, — сказал я. — У меня просто... нет близких людей. Так сложилось.

— Но у других есть. Я видела в окно. Они ходят друг к другу. Смеются. Приносят еду.

— У меня по-другому.

— Почему?

Я прислонился к столешнице и скрестил руки. Этот разговор был тяжёлым, но, наверное, необходимым.

— Потому что я не очень хорошо схожусь с людьми, — признался я. — Мне трудно доверять. Трудно открываться. Трудно поддерживать отношения. Легче быть одному.

— Но ты же не один, — возразила она. — У тебя есть я.

— Ты — другое.

— Почему?

Я задумался. Почему? Что отличало её от всех остальных? Может, то, что она никогда не осуждала меня. Не ждала, что я стану кем-то другим. Не требовала, не манипулировала, не бросала. Она просто была. Всегда.

— Ты — моя, — сказал я наконец. — А я — твой. Это не то же самое, что с людьми.

Она кивнула так, будто поняла. Потом подошла и взяла меня за руку.

— Я не уйду, — сказала она. — Даже если ты будешь злой. Или грустный. Или странный. Я останусь.

Я сжал её лапу. Тёплую, мягкую, с острыми когтями, которые она так деликатно прятала, когда касалась меня.

— Спасибо, — прошептал я.

Она поднялась на цыпочки и потёрлась щекой о мою щёку. Шерсть щекотала, и я невольно улыбнулся.

— Ты хороший, — сказала она. — Даже если думаешь иначе.

Мы простояли так несколько минут, пока вода в кране не начала капать с удвоенной силой. Я починил его на прошлой неделе, но, видимо, недостаточно хорошо. Джесси дёрнула ухом в сторону звука.

— Опять капает, — заметила она.

— Завтра починю.

— Ты всегда так говоришь.

— В этот раз правда починю.

Она фыркнула, но я видел, что она не злится. Мы прошли в гостиную, и я снова взял книгу. Она села на пол, скрестив ноги, и принялась перерисовывать какую-то иллюстрацию с рысью. Карандаш скрипел по бумаге, а я читал вслух, и в комнате было тепло и спокойно.

Позже, когда она уснула, положив голову на мою ногу, я сидел и смотрел на неё. На то, как подрагивают её усы во сне, как дёргаются уши, как хвост обвивает её саму, словно защищая. Я думал о том, что сказала она. «Я не уйду».

И я впервые за долгое время поверил. По-настоящему поверил, что не всё в этом мире предаёт. Что иногда чудо стучится в твою дверь, даже если ты не просил. И что иногда нужно просто позволить ему остаться.