Зарисовки из жизни замка Ветров. (гет)

— Сегодня будет сияние, — сказал Локи за ужином, и его зелёные глаза блеснули тем особенным блеском, который обычно предвещал либо грандиозное веселье, либо грандиозные неприятности.

Фёдор, который как раз пытался разрезать кусок жареной оленины так, чтобы не забрызгать рубаху жиром, поднял голову.

— Сияние? Это когда небо переливается? Я видел такое однажды над Москвой-рекой, ещё в детстве. Говорили, к войне.

— В Мидгарде говорят много глупостей, — отмахнулся Локи. — Сияние — это не к войне. Это когда грань между мирами истончается. Сегодня ночью над нашим островом будет особенно красиво. Свет будет такой, что можно читать без свечи.

Франсуа отложил вилку и вытер губы салфеткой.

— А это опасно? — спросил он с привычной осторожностью.

— Ничуть, — ответила Сигюн, входя в столовую с подносом травяного чая. — Сияние безопасно. Более того, старые легенды говорят, что в такую ночь можно увидеть то, что обычно скрыто. Не духов и не призраков — скорее, тени прошлого. Или будущего. Кому что ближе.

Фёдор и Франсуа переглянулись. Тени прошлого — это звучало заманчиво и немного пугающе.

--

После ужина они вчетвером поднялись на смотровую башню — самую высокую точку замка. Локи принёс пледы, Сигюн — термос с горячим шоколадом, а мальчики — своё неизменное любопытство.

Небо над морем начало меняться ещё до полуночи. Сначала по чёрному бархату пробежала тонкая зелёная полоса — как будто кто-то провёл кистью. Потом к зелёному добавился розовый. Потом фиолетовый. А потом небо взорвалось.

Свет лился, струился, переливался, как гигантский занавес из живого шёлка. Волны цвета накатывали одна за другой, и в их свете лицо Сигюн казалось высеченным из лунного камня, лицо Локи — загадочным, как старый миф, а лица мальчиков — юными и открытыми, без привычных масок.

— Красиво, — выдохнул Фёдор. — Никогда такого не видел.

— В Париже сияний не бывает, — тихо сказал Франсуа. — Слишком много огней. Слишком много людей. А здесь...

Он не закончил. Да и не нужно было.

Они сидели молча, закутавшись в пледы, и смотрели, как танцует небо. Время текло иначе — медленно, густо, как мёд.

А потом Сигюн коснулась плеча Фёдора.

— Смотри, — прошептала она, указывая на край неба.

Там, в изгибе фиолетовой волны, на мгновение проступила картинка — как отражение в воде. Фёдор прищурился. Ему показалось, что он видит... Москву? Нет. Не Москву. Кремль. И в одном из окон — лицо.

— Это она? — шёпотом спросил он, хотя уже знал ответ.

— Твоя мать, — так же тихо ответила Сигюн. — Аграфена. Сияние иногда показывает тех, кто думает о нас. Оттуда. Из-за грани.

Фёдор смотрел, не мигая. Лицо в окне было печальным, но не горьким. Как будто женщина знала, что её сын жив, и просто скучала.

— Она... она знает, что я живой? — спросил Фёдор, и голос его дрогнул.

— Теперь знает, — ответила Сигюн. — Сияние работает в обе стороны.

Франсуа, который смотрел на другую часть неба, вдруг резко выдохнул.

— Матушка... там... я вижу Лувр. И Марго.

В розовато-золотом сиянии на мгновение проступила женская фигура в алом платье. Маргарита Валуа стояла на балконе и смотрела куда-то вдаль. Она не видела брата — но, казалось, чувствовала. Её губы шевельнулись, и Франсуа мог бы поклясться, что она сказала: «Je me souviens». Я помню.

Локи, который сидел чуть поодаль, наблюдал за мальчиками с тёплой усмешкой. Потом перевёл взгляд на Сигюн и едва заметно кивнул. Он знал, что сияние покажет им именно это. Знал и специально ничего не сказал заранее. Подарок.

— А ты что видишь? — спросил Фёдор, поворачиваясь к Локи.

Локи помедлил. Потом посмотрел на небо — туда, где зелёные волны встречались с фиолетовыми.

— Я вижу будущее, — сказал он. — Неясное, размытое. Но... хорошее. Кажется, у нас всё будет хорошо.

— Это не очень конкретно, — заметил Франсуа.

— Конкретика — враг хорошей истории, — парировал Локи.

Сигюн улыбнулась и притянула обоих мальчиков к себе. Они сидели вчетвером, закутанные в пледы, под танцующим небом, и каждый думал о своём. О тех, кто остался в прошлом. О тех, кто ещё не пришёл. О том, что семья — это не только те, кто рядом телом, но и те, кто рядом душой. Даже если они за гранью миров.

Под утро, когда сияние начало бледнеть, Франсуа сказал:

— Знаете, а я рад, что видел её. Даже если на мгновение. Теперь я знаю, что она меня помнит.

— И я, — эхом отозвался Фёдор. — Теперь я знаю, что мать не винит меня. За всё, что случилось.

Сигюн поцеловала обоих в макушки.

— Идите спать. Завтра будет новый день. И новые приключения.

Они спустились с башни, усталые, но умиротворённые. И каждый уносил с собой в сердце маленький огонёк — подарок сияния, память о тех, кто любит нас через любые границы.