Синяя сирень (джен)

— Кактусы отдали в парк Айвазовского, — сказал Анатолий Семёнович. — Оранжерею перенесли. И папирус пересадили…

Группа свернула на север. Сидоров вёл экскурсию уверенно, но взгляд то и дело возвращался к колючей проволоке вдоль дорожек. Андрей смотрел на брахиозавров, пасущихся на солнце, и восхищался ожившей картиной. Но мысль, что директора других садов готовы разобрать по частям наследие угасающего Никитского сада, вызывала горькую тоску. «Словно стервятники налетели».

— Розарий уехал в Сочи, центр цветоводства — в парк Айвазовского, — объяснил Анатолий Семенович американцам. — У нас остаётся заповедник мезозойской флоры: саговники, папоротники, араукарии, секвойи…

— И что в этом такого? — пожала плечами Катя. — Всё меняется. Сочи — разве не Россия? Мы делаем общее дело.

Андрей вздрогнул. «Общее дело». В мире Кати всё было деталями одного конструктора, и любую можно было переставить.

— А что это за здания? — удивился Патрик.

— Были теплицы. Потом — три гостиницы. Купили. Одну оставили, сделали два ресторана и конференц-зал.

— Мы ходим три с половиной часа, — заметила Фалина. — Надо перекусить.

— Я хочу кофе, — мечтательно закрыла глаза Ксения. — С видом на Диму, жующего траву. И чтобы остальные динозавры — вдалеке, в тумане, как призраки прошлого.

Кафе «Мезозой» встретило грубой стилизацией: листья папоротника вместо салфеток, каменные подставки вместо тарелок. Но Андрея застопорило другое: в декоративном водопаде под камнями плавали пластиковые модели доисторических рыб. Вода была настоящей. Рыбы — нет.

— Екатерина Николаевна, неужели всё, что сделал Мичурин, — мимо?

— Абсолютно, — ответила Фалина. — Разве можно сделать открытие, нарушая законы Менделя?

— Но Мичурин вывел много сортов! Даже в Америке это знают, — заявил Генри.

— Вывел или ему казалось? — усмехнулась Катя. — Генетический анализ тогда был невозможен. А питомник у него был целый ковчег из плодовых растений со всего мира.

Ксения, почуяв добычу, достала телефон.

— «Сенсационное разоблачение Мичурина от гениальной Кати Фалиной»!

— Ой, Ксюша, я об этом уже говорила по телевидению, — улыбнулась Катя. — Не велика сенсация.

— И никогда вы его не разоблачите, Катюша, — отозвался Сидоров. — Мичурин нравится народу. Он как Кулибин: образ смекалистого мужичка, не слишком учёного, но умнее учёных. Лысенко — сталинский чиновник. А Мичурин свой, народный.

— Мне жаль старых селекционеров, последователей Мичурина, — вздохнул Андрей. — Они теперь как забытые.

— А сколько они сами вредили науке, генетикам? — прищурилась Катя. В её глазах блеснула сталь. — Теперь наука просто обошла их стороной. Без всякого сожаления.

Между ними воцарилась тяжёлая тишина.

Андрей поймал себя на странной мысли, что в бабушкином яблочном саду Катерина была бы совсем чужой.

* * *

Райский сад с его гладкими, как зеркала, прудами и дурманящим запахом сирени почти не пострадал. Его изящная красота казалась чужеродной среди суровой дикости мезозойского ландшафта. «Возможно, его оставили намеренно — как живой памятник стойкости Никитского сада», — подумал Андрей.

Ксения радостно взвизгнула, заметив указатели: «Диплодок. Стегозавры. Тираннозавр. Игуанодоны» — и рядом другой: «Птеродактили. Брахиозавры. Дилофозавры».

— Диплодок? — удивился Патрик. — Но мы же видели его перед обедом.

— Я провёл вас потайной дорожкой, чтобы вы рассмотрели его вблизи, — подмигнул Костров. — Обычные туристы посмотрят на Диму с особой площадки.

— А это что за парк? — спросил Генри. — Динозавров тут не видно.

— Райский сад, — ответил Анатолий Семёнович. — Пока не решили, что с ним делать. Возможно, сделаем центр для посетителей. Здесь небольшой пруд с черепахами.

— Скажите, Екатерина, а вы не планируете воссоздать растения мезозоя? — прищурившись, спросил Генри.

— Увы, нет, — печально ответила Фалина. — От них не осталось даже крошечных фрагментов биогенетического материала, в отличие от костей динозавров.

— Всё, что можем, — использовать современные «юрские реликты», — добавил Сидоров. — Древовидные папоротники, саговники, араукарии. И, конечно, влага, влага и ещё раз влага…

— Главное, обстановка создаёт атмосферу мезозоя, — Ксения огляделась. — Такие густые заросли, столько хвойных!

— Тут нужна совсем другая математика… — Катя словно ушла в вычисления. — Что-то вроде генетической рецессии. Обратная теория полиплоидии…

— А теперь возьмите бинокли и посмотрите на море, — прервал её Сидоров. — Видите? Для нашего Димы мы сделали искусственную лагуну. Точь-в-точь как в Юрском периоде!

Лагуна, защищённая волноломами, напоминала шкатулку с бирюзовой водой. Дима стоял у кромки. Его кожа, блестевшая под солнцем, казалась вырезанной из мрамора, а длинная шея тянулась к зелёной воде. Над ним кружили чайки.

Андрей посмотрел вокруг. Ровные ряды саговников и яркие клумбы не могли скрыть искусственности. В старых альбомах диплодоки стояли по колено в тёмной воде, облепленные тиной, — и глаза у них были злые. Здесь Дима выглядел как домашний питомец.

— А вот смотрите — яхты, — весело сказала Катя. — Люди плавают мимо с дальнозоркими приборами, надеясь увидеть дино!

— И получается? — спросил Патрик.

— Говорят, Диму и брахиозавров видно хорошо, — ответила Катерина.

— В часы, когда мы не включаем туман, конечно, — добавил Сидоров.

— О, морской бизнес процветает благодаря динозаврам! — отозвался журналист.

— Главное, чтобы в парке не было этих мерзких электросамокатов, — вставил Костров. — Динозавры и электросамокаты — вещи несовместимые!

— Да ты и на работу так иногда ездишь, — вздохнула Катя.

Андрей смотрел, как из скрытых труб выползает туман. Сперва шли едва заметные струйки, напоминавшие дыхание спящего гиганта. Затем, набрав силу, туман пополз вверх, захватывая стволы деревьев. Двигался он с пугающей сосредоточенностью, будто живое существо. Молочная завеса скрыла нижние ярусы парка, а затем принялась за кроны.

Брахиозавры, пасшиеся на склоне, теперь выглядели как призраки. Их длинные шеи то исчезали в белой мгле, то появлялись снова.

— Интересно, как сейчас дилофозаврам в тумане? — Андрей понял, что заговорил вслух.

— Им удобно, — ответил Сидоров. — Их естественная среда — влажные леса и поймы рек. Высокая влажность для них привычна.

— Мы пускаем туман в самое жаркое время, — заметил Костров. — Дино не всегда легко переносят наше яркое крымское солнце.

Андрей перевёл взгляд на Катерину. Она смотрела на туман и чуть прищурилась, будто прикидывая, достаточно ли он похож на настоящую мезозойскую сырость.

— А Дима пока не скрыт туманом! — радостно сообщила Ксения.

— Сейчас дадут… — улыбнулся Костров. — Он вам ещё с лагуны покажется. Смотрите — пойдёт вдоль кромки.

Костров вырвал из клумбы три небесно-лиловых ириса и с галантностью вручил их Ксении. Девушка приняла цветы с кокетливой улыбкой. Андрей смотрел на стебли в её руке, и досада поднималась медленно, как вода в половодье. То были ирисы редчайшего сорта из драгоценного каталога Никитского сада.

— Андрей, ну что им стоять здесь, вянуть… А так хоть порадуют глаз, — лукаво улыбнулась Катя.

— Да, порадуют… — пробормотал он, отводя взгляд.

Внутри поднималась волна раздражения — от беспечности, с которой эти люди вторгались в его мир, созданный кропотливым трудом, и распоряжались им.

«Сам же их оплакивал, — подумал Андрей. — И сам же вырвал».

Он перевёл взгляд влево. Здесь когда-то росла дикая роща из кипарисов и сосен — на границе сада и посёлка. Теперь она опоясана забором с колючей проволокой.

Они вышли к смотровой площадке. На противоположном берегу паслись два стегозавра. Их массивные тела, коричневые, будто литые из шоколада, врезались в изумрудную зелень. Костяные пластины вдоль хребтов напоминали ощетинившиеся паруса, а шипы на хвостах внушали трепет.

— Они… коричневые? — прошептал Генри.

— Да, как ни странно, — отозвался Сидоров. — Не генетическая причуда, а историческая достоверность. Катя вывела код таким, каким он был на самом деле.

Генри не мог отвести взгляда. В его воображении стегозавры всегда были цвета сочной травы, но реальность оказалась богаче любой иллюзии.

Ксения выхватила камеру и принялась снимать. Стегозавры не замечали их, погружённые в трапезу.

Андрей привлёк внимание американцев к столбику с мерцающим экраном. Появилось изображение молодого человека с бабочкой на шее.

— Здравствуйте, меня зовут Нэт Мэлоун, и я поведаю вам историю стегозавров, — улыбнулся он. — Стегозавры — одни из самых узнаваемых динозавров. Их визитная карточка — костяные пластины вдоль спины и шипы на хвосте. Пластины служили для терморегуляции и привлечения внимания во время брачных игр, а шипы были надёжным аргументом в спорах с хищниками.

— Скажите, Катя, как вы объясняете их коричневый оттенок? — спросила Кайли.

— Могу лишь строить шаткие гипотезы… — сказала Фалина. — Климат в Юрском периоде был жарким и солнечным. Возможно, это маскировка. Возможно, помогало регулировать температуру. Но это лишь предположение.

Андрей взглянул на ирисы у неё на блузке.

— Кстати, их зовут Вася и Соня, — невозмутимо заметил Сидоров.

— Вася? — удивился Патрик.

— А какие звуки они издают? — загорелась Кайли.

— Не особо разговорчивы… — пояснил Сидоров. — Что-то вроде фырканья дикого кабана, затерявшегося во времени.

— А знаете, что это за озеро? — спросил Костров. — Раньше тут было футбольное поле посёлка Никита. Мы на его месте создали озеро для дино.

Футбольное поле… Теперь здесь раскинулось озеро, в котором отражались тени стегозавров.

Вася заметил еловую шишку, обнюхал её и фыркнул.

— Ой, смотрите, шишку нашёл! — воскликнула Ксения. — Какой милый!

Стегозавр подцепил шишку костяным выступом и попытался разгрызть. Опыт не удался: Вася фыркнул, отбросил её и снова принялся за траву.

— Они совсем как домашние питомцы, — заметил Генри. — Только очень большие.

— Им здесь не тесно? — заботливо спросила Кайли.

— Нет, это лишь часть их территории, — объяснил Сидоров. — Они пасутся вокруг Никиты без проблем.

— А какие шипы на хвосте… — восхитился Патрик.

— Да, хвост стегозавра — серьёзный инструмент, — кивнул Сидоров. — Удар мог сломать кости даже крупному хищнику. Но Вася и Соня у нас мирные. Разве что из-за шишек.

Ксения направила камеру на хвост Васи, приблизив изображение. Костяные кинжалы в камере казались страшнее живьём.

— Скажите, Катя, о чём вы сейчас думаете? — спросила она, уже считая лайки под фото.

— Я… вспоминаю детство. Новогодняя ёлка, я сижу под ней с потрёпанной книгой «Путешествие в прошлое». Там был стегозавр — коричневый гигант, шагающий к морю. А наша сосна с раздвоенной верхушкой казалась мне деревом из Юрского периода.

Андрей прищурился, представляя маленькую Катю у сияния гирлянд. Будущая воскресительница динозавров — и могильщица Никитского сада. Мысль была несправедливой, и он это знал.

Вася снова фыркнул и уткнулся мордой в траву. Озеро отражало его тёмную спину, и нельзя было понять, где кончается вода и начинается берег.

* * *

Группа двинулась не к морю, а к тепличному комплексу. Среди пальм и цветущих клумб притаилась станция канатной дороги. Над аркой висела табличка: «Меловой период». Юрский сектор с лагуной остался позади — здесь начиналась другая эпоха. По знаку Сидорова механизмы ожили только для этой группы.

В головную кабину вошли Сидоров, Кайли, Генри и Саша. Андрей разместился во второй — с Катей, Патриком и Ксенией.

— Готовы ли вы к путешествию, способному перевернуть само ваше чувство времени? — провозгласил смотритель с вышивкой на кепке «Мезозойский парк». — Машина времени отправляется!

Кабинки поплыли к мысу Мартьян. Резкий ветер нёс коктейль ароматов: морской соли, сосновой смолы и горных трав.

— Это же заповедник «Мыс Мартьян»… — прошептал Андрей.

— Именно он, — подтвердила Катя. — И он оказал нам неоценимую услугу. Государство не пожалело — как в шестьдесят первом, когда отправляли человека в космос.

Андрей не ответил. Влажные заросли папоротников сменились засухоустойчивыми растениями. Берег захватили исполинские рогоз и хвощи. Они не просто перенесли растения — они пересоздали саму среду, сделав её враждебной прежней флоре. Под мел подобрали засухоустойчивые виды, вписав их в реликтовый можжевельник и сосны.

Фуникулёр продолжал спуск. Плотные кроны отбрасывали глухую тень, в которой выживали лишь жёсткие папоротники.

— А теперь прошу всех смотреть направо! — торжествующе воскликнула Катя. — Берите бинокли…

Ксения тихо ахнула. У заболоченной ложбины, среди можжевельника, величаво вышагивал гигантский ящер — тираннозавр рекс. Вольера почти не было видно: он использовал природную скалу, поросшую мхом, так что казалось — ящер был здесь всегда.

Чешуя Тани, землисто-коричневая с тёмными полосами, идеально маскировалась. Массивная голова на могучей шее была покрыта костяными наростами. Мощные задние лапы с серповидными когтями легко несли тяжёлое тело, а короткие передние казались почти рудиментарными.

Тираннозавр смотрел прямо в сторону канатной дороги.

— Вот она, властелинка мелового периода! — с гордостью произнесла Катя. — Наш тираннозавр, наша Таня!

— Сколько же она весит? И… чем вы её кормите? — сдавленно спросил Патрик.

— Где-то четыре тонны, со временем наберёт все семь, — пожала плечами Катя. — Рацион — крупный рогатый скот, изредка свиньи, лоси. Охота для неё — необходимость. Такова её природа.

Андрей не мог оторвать взгляда от существа, словно сошедшего со страниц мифов. Потом посмотрел на Катю. Она смотрела на Таню так, как смотрят на огонь, который сами зажгли.

— А она не опасна? — с беспокойством осведомился Патрик.

— Безусловно, опасна, — спокойно ответила Катя. — Однако мы полностью контролируем обстановку. За Таней ведётся круглосуточный мониторинг. В экстренном случае сработает система распыления седативного газа.

Внезапно воздух наполнил странный звук, напоминающий гудение исполинской трубы. Звук нарастал, кабинка задрожала.

— Это Таня с нами здоровается, — произнесла Катя, хотя было видно, как у неё трясутся руки.

— Таня? Но разве тираннозавры умели рычать? — изумилась Ксения.

— Вот именно, что нет! — с энтузиазмом начала объяснять Катя. — Рычание млекопитающих — отрывистый звук от резкого выдоха. Анатомия динозавров была иной. Их дыхательная система с воздушными мешками работала как мехи. Звук формировался и на вдохе, и на выдохе — долгий, низкий гул.

— Жутковато… — выдохнула Ксения.

— Это инфразвук, — тише сказала Катя. — Так общаются слоны и киты. Такой сигнал мог вселять панику в жертву, проходя насквозь.

Андрей поёжился. В груди — холод, будто кто-то прошёл рядом невидимый.

Таня направилась к ограждению, прямо к трассе фуникулёра. Она приподняла голову и устремила взгляд на кабинки. Андрею показалось, что она смотрит прямо на него. Он знал, что этого не может быть, — и всё равно не отводил глаз.

— Она невероятно сообразительна, — тихо заметила Катя. — Способна даже к простым умозаключениям. Прямо сказочный дракон!

Кабинка продолжала спуск.

Ксения обновляла блог.

Фуникулёр замедлял ход. Кабинка остановилась, двери открылись. В лицо ударил запах нагретой хвои и чего-то резкого, звериного, чуждого. Патрик помог Ксении выйти, Андрей подал руку Кате. На площадке их ждала остальная группа.

— Ну что, познакомились с нашей Таней? — Сидоров бросил насмешливый взгляд. — Впечатлило?

— Я думал, Таня — имя для педагога по фортепиано, — пошутил Патрик.

— Любая Таня в глубине души — захватчица, — поддержал Костров. — Наша Танечка — истинная Татьяна: обожает преследование и безраздельное господство!

Андрей чувствовал, насколько натянуты эти шутки.

— Впечатляет, безусловно, — произнёс он. — Но, если честно, немного пугает. Она смотрит не так, как смотрят звери.

— Ну конечно, это же тираннозавр! — Саша приподняла бровь.

— Дело не в размерах, — сказал Андрей и замолчал.

Ксения обновляла блог. Под свежим постом неслись комментарии: «С ума сойти!», «Катя Фалина — гений!», «А вдруг что-то пойдёт не так?»

— Нужно принимать во внимание возраст и интересы туристов, — размышлял Генри. — Для тех, кто ищет ярких ощущений, подъёмник станет незабываемым опытом, а для семей с детьми лучше оборудовать зону наблюдения на расстоянии.

— Запомним, Генри, — кивнул Сидоров.

— Главное, не забывать, что это не шоу, — сказал Андрей. — А живое создание. И вся эта суета вокруг туризма не должна причинить вред Тане.

— Не переживай. Мы позаботимся о нашей Танечке, — усмехнулся Сидоров. — Она для нас как родная. А родных нужно оберегать.

Андрей посмотрел на Катю, на её вдохновенное лицо.

* * *

Ксения ахнула, будто распахнулась дверца в забытую сказку. Там, где когда-то калитка вела в тишину, пролегла безупречно гладкая асфальтовая дорога. Яркие таблички пронзали пространство: «Игуанодоны», «Трицератопсы», «Гадрозавры». В сторону станции канатной дороги шептали имена, похожие на заклинания: «Тираннозавр», «Стегозавры».

— Приветствую в зоне Мелового периода! — рассмеялся Костров.

Группа углубилась в заросли. Кипарисы обросли мхом, кора их стала грубее, хвоя потемнела. Древовидные папоротники вытеснили крымскую сосну. Корпуса санатория исчезли: на их месте раскинулась заболоченная низина, покрытая ряской. Над водой висел искусственный туман — гуще, чем в других зонах. Ноги утопали в мягком мшистом ковре, поглощавшем звуки.

Где-то слева раздался тягучий, утробный звук, похожий на вздох земли.

— А когда, Катя, вы будете воскрешать мамонта? — спросил Патрик.

— Не скоро, — ответил за неё Сидоров. — Никто не хочет строить второй такой парк в якутской вечной мерзлоте. Подвести пути, возвести биогенетический центр, переселить армию генетиков…

— Одно дело — живые динозавры под солнцем Крыма, и совсем другое — мамонты в суровой Якутии, — развёл руками он.

Перед ними открылось меловое болото. Вода казалась густой, молочно-мутной. Местами всплывали пузыри, лопаясь с чавканьем. Из тёмной глади торчали окаменевшие стволы, покрытые белым налётом. По краям росли гигантские хвощи выше человеческого роста; между ними на сваях тянулись мостки с перилами. Из глубины поднимался низкий гул.

— Здесь начинается зона экспериментов, — остановился у кромки Костров. — Замкнутая экосистема мела. Влажность, температура, состав почвы — всё под контролем.

— Территория бывшего санатория «Ай-Даниль», — негромко произнёс он. — Снесли два года назад. Хотели строить отель, но инвестор прогорел. А мы из котлована сделали… это.

— «Это» потребовало трёх лет работы, — добавил Сидоров. — Температура воды — двадцать шесть градусов, влажность — девяносто процентов.

Он указал на дальний берег, где под сенью гигантского папоротника замерла фигура, похожая на мокрый валун. Полуводный гигант, вроде крокодила, только в три раза длиннее. Туша, покрытая слоем грязи, медленно повернула голову: два глаза высоко на черепе, пасть в ленивой полуулыбке.

— Стереоспондил, — прошептал Сидоров. — Один из двух. Самка. Тоже творение Кати.

— Капибара из прошлого, — хмыкнул Патрик.

— Капибара, которая переживёт нас всех, — усмехнулся Генри.

Существо раскрыло пасть, обнажив два ряда мелких острых зубов. Кайли невольно отступила. Стереоспондил замер, затем бесшумно утонул в жиже.

— Не бойтесь, — успокоил Сидоров. — Сыты и ленивы. Но ближе полутора метров не подходите: рефлекс захвата срабатывает мгновенно.

Вода взбурлила. Из жижи поднялась голова — массивнее, со шрамом на ноздре. Тоша выбралась на отмель, блеснув оливковым, зевнула и рухнула обратно.

— Их зовут Света и Тоша, — сообщил Сидоров.

Андрей отошёл от группы и остановился у самых перил. Он смотрел на болото — на пузыри, на торчащие стволы, — и в голове крутились обрывки дядиных писем. Николай Платошкин писал о реконструкции санатория, вырубке вековых деревьев. «Вместо кипарисовой рощи — ржавый котлован». Андрею было пятнадцать, он плохо понимал горечь дяди. Теперь понял.

— Андрей, ты побледнел, — Катя коснулась его локтя, и он вздрогнул. — Не переживай, ограждения надёжные.

Он посмотрел на неё — на сияющее, почти экстатическое лицо.

— Знаете, в этом есть своя ирония, — с улыбкой заметила Катя. — Кайнозой сменил Мезозой. А теперь Мезозой смело заявляет о себе. В детстве я плакала над гибелью динозавров. Должен же и у Мезозоя быть шанс на реванш!

— «Тогда сказать и я бы смог: „Остановись, мгновение, ты прекрасно!“» — процитировал Костров.

— Наш Фауст, — тихо сказал Патрик, глядя на Катю.

— Скажите, Кайли, есть ли сегодня место, чья природа напоминает эру динозавров? — спросила Ксения.

— Полной копии нет, — ответила Кайли. — Но есть уголки с чертами Мезозоя. Тропические леса Амазонки или Новой Гвинеи. Там встречаются реликтовые растения и фауна, почти не изменившаяся за миллионы лет.

— А знаменитые юрские леса на Азорских островах? — с надеждой спросила Катя.

— Это выдумка. Миф, который португальское правительство распространяет ради туристов, — ответила Кайли. — Я писала об этом диплом в Лиссабоне.

Ксения не заметила, как Андрей замер. Его взгляд приковала крымская сосна — её искривлённые ветви. За корой мелькнула тень. И пропала.

Группа остановилась на солнечной поляне у информационного столба. Сидоров нажал кнопку — и Лорд Рокстон начал рассказ об игуанодонах. Через несколько минут они оказались у вольера на берегу озера.

Севернее бывшего санатория, где когда-то зеленели можжевеловые рощи, теперь простиралась зона игуанодонов. В центре вольера бродили гиганты. Их тёмная чешуйчатая кожа сливалась с ландшафтом. Мощные задние лапы, короткие передние с шипами, длинный хвост выдавали древних властителей. Вольер был скрыт за стеной прозрачных шумопоглощающих панелей.

— Наши игуанодоны, — представил Сидоров. — Ира, Инна и Инга.

— Чем вы их кормите? — спросил Генри.

— Особая смесь из трав, листьев и овощей, — ответил Сидоров. — Плюс естественная растительность вольера.

Один из игуанодонов издал громкий гортанный рев и встал на задние лапы, возвышаясь над остальными.

— Что случилось? — встревоженно спросила Кайли.

— Всё нормально. Иногда они так реагируют на незнакомые звуки.

Андрей смотрел на оживших гигантов. В мозгу всплывали картины первобытного мира, где игуанодоны были диктаторами лесов. Но вопрос не отпускал: неужели ради этого парка нужно было пожертвовать Никитским ботаническим садом?

Один из ящеров вошёл в воду, осыпав сородича брызгами.

— Невероятно! Никогда бы не поверил, что увижу живых игуанодонов! — прошептал Патрик.

Ира подошла к ограде и с любопытством разглядывала посетителей. Катя сняла бинокль, спрятала его в футляр — и просто протянула руку к стеклу. Ира повела головой. Её бездонные глаза пытались понять этих двуногих существ. Морда медленно потянулась навстречу, к самой панели, напротив ладони.

* * *

— А мне вот интересно… — Патрик посмотрел на ажурные листья саговника. — Какой статус у вас имеют возрождённые динозавры?

— Экзотический скот, — невозмутимо отозвался Костров.

— Что-что? — изумился Генри.

— Да, экзотический скот. Дино у нас проходят по министерству сельского хозяйства, — подтвердил Анатолий Семёнович. — У всех закреплённый выпас, ветпаспорта и ветконтроль.

— Не Минприроды? — уточнил Патрик.

— Нет, Минсельхоз.

— Значит, будут ещё парки, если скот, — шепнул Генри, наклонившись к Кайли.

— Да ладно вам с этим сельским хозяйством! — Ксения убрала телефон и повернулась к Кате. — Расскажите лучше о генетике. Катя, объясните для блога: почему вы отрицаете обезьянье происхождение человека? Я тоже верю, что мы не от этих кривляк произошли, — и тут узнаю, что ведущий генетик мира на моей стороне!

Катя засмеялась и отмахнулась; группа обогнула вольер. Она помахала Ире и Инге, словно любимым питомцам. Ира проводила её взглядом, продолжая жевать.

— Ну конечно, Ксюша, — отозвалась Катя. — В середине прошлого века дарвинисты продвигали теорию, будто где-то в Африке «икс-питек» трансформировался в «игрек-антропа». Дарт нашёл австралопитека, объявил недостающим звеном. А в пятидесятые Кёнигсвальд показал: австралопитеки — не предки, а тупик.

— «Уточнили картину», — поправил Костров. — Парантропы — боковая ветвь. Грацильные формы, как Люси, — в основании древа. Это не опровержение, а детализация.

— Опять двоюродные? А где прямые? — не выдержала Ксения.

— Прямых пока нет, — сказал Костров. — Есть общий предок, которого мы не нашли. Это нормальное состояние науки, а не её провал.

— И на каком основании вы судите о его облике? — кивнула Катя.

— По морфологии родственных форм. Реконструкция, а не фотография. — Он пожал плечами. — Никто и не обещал фотографии.

— То есть опять не предок, а лишь даёт представление о предке? — рассмеялась Ксения.

— Напоминает жулика Юрку из «Следствие ведут знатоки», — фыркнула Катя. — Его поймали с полтинником, а он: «Я только посмотреть взял». Так и тут: уличили, а в ответ — «это сестринская группа, не предки».

— После краха австралопитека понадобилось новое звено, — продолжала она. — В пятьдесят девятом Мэри Лики нашла зинджантропа, объявила предком. Скоро выяснилось: орудия создал Homo habilis, а зинджантроп — снова тупик.

— Догадываюсь, — обрадовалась Ксения.

— Разумеется, — подмигнула Катя. — Меня эта история окончательно отвратила от дарвинизма и укрепила в вере в Божественное происхождение человека. Но это моя вера — не наука. А вот вопросы к науке у меня научные.

— Я всё же за эволюционную биологию, — вздохнул Анатолий Семёнович.

— Что же, одни тупики? — подняла брови Катя. — Куда ни глянь — сплошные тупики. Не кажется странным?

— Дарвин, кажется, сам предупреждал — не искать прямую линию, — сказал Андрей. Он не был уверен, что цитата точная, и от этого сказал тише, чем хотел. — Рисовать древо, а не лестницу.

— И где на этом древе сел человек? — Катя сорвала вайю молодого саговника, и Андрей невольно поморщился. — Вот пример малой мутации: редька и капуста, по восемнадцать хромосом. Гибрид бесплоден. Полиплоидия удвоила хромосомы — и возник плодовитый вид. Мгновенное видообразование. Но у млекопитающих полиплоидия почти всегда смертельна — вот загвоздка.

— И что же она доказывает? — Костров подался вперёд. — Ты сама сказала: у млекопитающих такого нет. Значит, это пример того, что эволюция идёт разными путями. Редька с капустой — не наш случай.

Катя на секунду задержала взгляд — и не ответила.

— Витамин C, — подал Генри. — У человека и приматов ген сломан. У кошек, собак — работает.

— И что? — повернулась Катя. — Мутация отключила ген. У организмов, которые едят фрукты, функция не нужна — и отключается. Это не аргумент против дарвинизма, а лучший учебный пример. Вы привели довод за меня.

— В наших книгах та же история рассказана по-другому, — тихо сказала Кайли.

— Поэтому я и спрашиваю не о книгах. Где переход?

— Он был растянут на миллионы лет, — ответила Кайли. — Мы можем его не чувствовать на человеческом времени. Но есть ископаемые, палеогенетика, сравнительная анатомия. Это не вера. Это данные.

— Данные, — повторила Катя, глядя на закат. — Против которых всегда можно поставить другие данные. Или трактовку. И спорить ещё сто лет.

Андрей смотрел на её профиль. Она стояла очень прямо, руки сцеплены за спиной, подбородок чуть поднят. И он вдруг понял: она не спорит, чтобы понять. Она спорит, чтобы не сомневаться. В её дерзости не было вопроса — была стена. А где стена — там что-то спрятано.

— А разве эволюция идёт не постепенно? — спросил он. — Малыми шагами, накоплением?

Катя смерила его весёлым взглядом.

— Тем хуже для их теории, — сказала она. — Эпигенетические метки не переживут расщепления во втором поколении гибридов. Это против второго закона Менделя.

— Эпигенетика не обязана подчиняться Менделю напрямую, — возразила Кайли. — Это наследование поверх него. Ты смешиваешь два уровня.

Катя повела плечом — и это движение было красноречивее любого ответа.

— А что возразите тем, кто говорит: изменение в гене-регуляторе, вроде FOXP2, даёт каскадный эффект? — прищурился Генри.

— Что такое «небольшое изменение»? Это перестройка целого каскада. Одна мутация не создаёт язык. Нужен ансамбль десятков изменений одновременно. Вероятность, что они совпадут в одном поколении, смехотворна.

— Знаю, что мне ответят, — усмехнулась она. — Ураган над свалкой не соберёт «Боинг-747». И знаю, что скажут: не за один раз — миллиард свалок, миллиард миллиардов лет.

Кайли не удержалась и фыркнула:

— Боинг-747? Серьёзно? Это же избитый аргумент семидесятых.

— Избитый — не значит неверный, — отрезала Катя. — Но постепенность требует, чтобы каждый промежуточный шаг был полезным. Какая польза от «полу-гортани»?

— Полу-гортань полезна хотя бы тем, что позволяет издавать больше звуков, — сказала Кайли. — Это уже преимущество, которое отбор может подхватить. Не лестница с выпавшими ступенями — скорее пандус.

— Лестница с выпавшими ступенями, — повторила Катя и отвернулась. — Пока не сложится целостный комплекс, промежуточные формы — обуза. Отбор их отбракует.

— Но изменения накапливались шаг за шагом, миллионы лет… — начал Костров и сам осёкся. — Да, я повторяюсь.

— Либо вы признаёте чудо одновременного возникновения комплекса, либо что это не могло произойти само собой.

— Однако генетика показывает: человеческая линия отделилась от шимпанзе шесть-восемь миллионов лет назад, — задумчиво проговорил Генри. — Это совпадает с палеонтологией. Катя, ваше мнение?

— Всё та же история, — устало выдохнула она. — Общего предка не нашли, но предполагаем, что он был. Каждый новый претендент оказывается тупиковой ветвью.

— Вроде писали про сахелантропа… — начал Костров — и осёкся под её взглядом.

— Его прямохождение раскритиковали. Даже если он настоящий, это ни на шаг не приближает нас к превращению обезьяны в человека. Где полуобезьяна-получеловек? На картинках в учебниках? Насмотрелись.

— Тут эволюционисты увидят твою ошибку, — вздохнул Анатолий Семёнович. — Палеонтологи находят не прямых предков, а близких родственников. Сахелантроп — не обязательно наш дедушка, но показывает, что такие существа уже ходили по планете во время, на которое указывает генетика.

— Возможное или реальное? — Катя сжала губы. — Тогда надо честно признать: шаткая гипотеза. А прямохождение ничего не доказывает: у птиц тоже две ноги.

Кайли молча смотрела на неё. Она узнавала собственные университетские семинары — только вывернутые наизнанку.

— И методология! — Катя обвела всех взглядом. — Нет предка — будем объявлять им каждого ископаемого по очереди. Не подошёл по размерам? Запишем в боковую ветвь!

— А как вы, как генетик, объясняете эволюцию человека? — искренне спросила Кайли.

— Человекообразные обезьяны — вымирающая группа, — охотно кивнула Катя. — Пик расцвета — несколько миллионов лет назад. Сейчас остались осколки. Находят ископаемых гоминидов из эпохи былого расцвета — и с маниакальным упорством выдают за наших предков.

Анатолий Семёнович помолчал. Посмотрел на Катю — оценивающе, как смотрят на ученицу, которая выиграла олимпиаду, но решила задачу не тем способом. Потом на группу.

— Берите бинокли, — сказал он и добавил, усмехнувшись в усы: — Перед вами — главное творение нашей Катюши.

Андрей взял бинокль, но не поднёс к глазам. Он смотрел на Катю — на её прямую спину, на подбородок, на то, как она снова и снова сжимала и разжимала пальцы. Он хотел спросить, чего она боится. Не дарвинизма. Чего-то другого.

Он всю дорогу ждал, когда увидит эти тополя. Злился, что ждёт.

Газета была тонкая, серая, и фотография на ней вышла так себе: Катя стоит среди саженцев, какие-то прутики торчат из земли, она улыбается, а за спиной — забор. «Ой, как здорово, что в парке будут пирамидальные тополя! — говорила она. — Дети видят их у дворов — приедут, а тут динозаврики живые, у тех же тополей». Он тогда прочёл и отложил. И решил: выросла среди этих тополей, потому и не поняла, что такое настоящий сад. Что такое Никитский. Ей бы туда приехать в мае, когда цветёт… он даже не додумал, что цветёт. Просто злился. Она сравнила пирамидальные тополя с Никитским садом — и выбрала тополя. Значит, не видела. Значит, не знает.

Пирамидальных тополей он не видел.

Они остановились на смотровой площадке. Внизу серебрилось огромное озеро. По влажным берегам, обрамлённым саговниками, можжевельниками и крымскими соснами, неспешно ходили два величавых трицератопса. Рядом суетились два миниатюрных гадрозавра, похожих на забавных утят — крошечные, едва достигавшие человеческого пояса. Головки непропорционально большие, на коротких шейках — зачатки знаменитых клювов. Один щеголял сочной зеленью с охристыми брызгами, второй — песочными тонами с тёмными полосками вдоль спины. Ни намёка на гордые гребни — лишь небольшие бугорки на макушках.

— Мы недавно выпустили их, — пояснил Костров. — Наша молодёжь.

— А трицератопсы? — спросила Кайли.

— Эти взрослые, Тимур и Тамара. Когда подрастёт маленькая Тося, выпустим и её.

Запах сосен и можжевельников переплетался с солоноватым дыханием моря — воздух места, где столкнулись времена. Один трицератопс лениво почесал бок о ствол сосны, оставив царапину.

— А это что? Тоже тополя? — Кайли указала рукой на деревья у самой воды.

Андрей обернулся. У кромки воды, где свет сходился с тенью, стояли шесть или семь тонких высоких деревьев со вздёрнутыми вверх ветками. Совсем не такие, как он себе представлял. Не заводские. Не серые. Стройные, как свечи, и вечернее солнце шло по ним сверху вниз, как по лестнице.

— Да, пирамидальные, — отозвалась Катя. — Я их посадила тут специально — чтобы было видно из окна лаборатории.

Андрей молчал. За тополями темнели можжевельники. За можжевельниками — сосны. И ничего не спорило. Всё было на месте.

Он смотрел на трицератопсов. Их рога, отполированные солнцем, блестели, как сабли. Гадрозавры выглядели трогательно неуклюжими, но в их тёмных глазах светилось любопытство. И где-то на краю памяти — серые коробки, дым из труб, пирамидальные тополя у заводской окраины. Тополя, которые теперь стояли здесь, у древнего озера, и от этого казались выше.

Один гадрозавр поднял голову и издал звук хриплый, в две ноты — словно заиграл старый тромбон. Трицератопс ответил низким фырканьем, ворчливым, как старик, которому мешают соседи.

— Они общаются, — улыбнулся Костров. — Как птицы.

— Брахиозавры тоже поют по-своему, — сказала Катя, прикрыв глаза. — Ночью иногда перекликаются. Сквозь сон слышно, будто где-то далеко кто-то настраивает инструменты.

— Доставайте бинокли, — торжественно объявил Анатолий Семёнович. — Смотрите над озером. Наша Ярослава.

Кайли невольно вскрикнула. Над гладью парил птеранодон — будто ожившая иллюстрация, которую кто-то раскрасил заново. Крылья были густо-синими, как бархат южного неба, с полосой по краю, где оранжевый переходил в багровый. Похоже на закат, если закат умел летать. Голову венчал изящный гребень цвета слоновой кости, а клюв — длинный, графитовый.

Ярослава заметила что-то у самой поверхности. Сложила крылья и вошла в воду стрелой. Вода вздохнула почти беззвучно. Через мгновение птеранодон уже взмывал, неся в клюве серебристую трепещущую рыбу.

Андрей поймал себя на том, что смотрит не на неё, а на Катю — на то, как она улыбается, глядя вверх. Так, как смотрят на того, кого вырастили с яйца. Она перехватила его взгляд и отвела глаза к озеру, чуть порозовев.

— Да это же наше Западное море Мелового периода… — прошептал Генри, не отрываясь от бинокля. — В памфлете писали.

— Именно, — кивнул Костров с гордостью. — Раньше тут были невзрачные пруды западнее Гурзуфа. Сделали море из болота.

— А плезиозавра Лизу сюда не выпустите? — спросила Ксения.

— Маловато будет, — покачал головой Анатолий Семёнович. — Для неё построим морской закуток.

— Но как вы её удерживаете? Это же настоящий летающий дракон, — Генри не сводил глаз с Ярославы.

— Она знает границу, — пояснил Костров. — За ней — звук, который ей неприятен. Мы не дрессируем, мы обозначаем край.

Солнце коснулось края горизонта. Озеро стало зеркалом, по которому плясали огненные блики. Трицератопсы ушли в тень папоротников. Гадрозаврики, прижавшись друг к другу, копошились в густой траве. Птеранодоны собирались в шумную стаю на высоких скалах.

— Это просто невероятно, — прошептал Генри. — Катя, ваш парк — это настоящая эволюция, которую вы вернули к жизни.

— Разве я против эволюции? — с наигранным удивлением спросила Катя. — Нет. Просто у меня есть свой ответ на вопрос, откуда взялся человек. И он не всем нравится.

— И какой же? — не удержался Андрей.

— Такой, что человек — не часть этого, — она повела рукой вдоль берега, — а иное. Но я не буду читать проповедь в конце прекрасного дня. Спорим в другой раз.

Со стороны озера раздался громкий крик: «Крааа!»

Андрей и Кайли переглянулись.

— Она так здоровается, — Костров взмахнул рукой. — Выражает симпатию. Любит, чтобы на неё обращали внимание.

— Вам не кажется, что она вас слышит? — усмехнулся Андрей.

— Уверен, что слышит, — серьёзно ответил Костров. — Иначе с чего бы она замолчала именно сейчас?

Ярослава действительно замолчала.

Солнце наполовину ушло за гору. Небо над озером стояло многослойное — снизу золото, выше оранж, ещё выше разлиловелое, а над ним проступала первая нерешительная синева. Вода держала этот свет обеими ладонями берегов и не отпускала — только дрожала, мелко и часто, будто от холода.

И тогда началось.

Первыми подали голос брахиозавры — далеко, за дальней грядой. Низкий гул, длинный, нарастающий, точно где-то в глубине земли провернулся камень. Он не был ни рычанием, ни ревом: скорее вздох, который слишком долго не желал заканчиваться. Потом пауза — и снова. И снова.

Второй брахиозавр отозвался из-за мыса, из темнеющего леса. Его голос был тоньше, выше, похож на далёкий гудок старого парохода. И — странное дело — в нём слышался вопрос: все ли на месте, все ли улеглись, всё ли хорошо?

Ему ответил третий — глуше, короче.

Потом вступили игуанодоны. Их переливчатая трель шла поверх басов, раскатистая, чуть гортанная, с подъёмом на конце. Ира, Инна и Инга — три голоса, три высоты, почти аккорд. Затем снова тишина. Тишина, в которой слышно, как где-то на воде что-то капнуло.

Андрей стоял и слушал, боясь шевельнуться. Он не мог разобрать — то ли это звери перекликаются, проверяя, что стая на месте, то ли это музыка. То ли это отчаяние существ, которые не знают, что у них уже не будет — в точности не будет — той ночи, к которой их тело привыкло за миллионы лет. Они этого не знают. И поют.

Катя стояла рядом. Он слышал её дыхание — то же самое, что и утром, у мелового болота. Ровное. Слишком ровное.

Ярослава отделилась от камня и пошла вдоль берега — низко, почти касаясь воды, так что крылья чертили по её глади две длинные тени. Она летела к смотровой площадке.

— Не шевелитесь, — прошептал Костров.

Ярослава прошла в десяти метрах. Андрей видел её тело, её пронизанный последним светом гребень. Она повернула голову — и посмотрела коротко на площадку.

Она смотрела на Катю. Ровно секунду — не больше. Потом выровнялась, взмыла, взяла влево — и растаяла над дальней водой, в той самой полосе, где оранжевый переходил в багровый.

Стая затихла.

Солнце ушло. Тени поднялись из травы и легли на озеро, погасив его, как гасят лампу.

Андрей посмотрел на Катю. Она тоже смотрела на озеро — но не так, как днём. Не с восторгом. С чем-то вроде вины.

— Красиво, — сказал он.

— Да, — ответила она тихо. — Я именно это и представляла, когда начинала. Всё, вот это. — Она помолчала. — И ещё деревья. Тополя на заводской окраине. Я их посадила здесь, у озера.

Андрей молчал. Он только сейчас понял, что искал их весь день. Искал в этом аккуратном, слишком правильном парке что-нибудь нелепое — и не находил. А они стояли внизу, у самой воды, там, где он не догадался посмотреть. И были не нелепые. Стройные, как свечи. И ничего не спорило. Всё было на месте.

— Помню, — сказал он. — В их тени мальчишки играли в футбол. Девчонки плели венки из одуванчиков.

Катя обернулась к нему — впервые за весь день, прямо. Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но передумала и просто кивнула.

В отблесках озера её глаза были влажными.