Исправление и наказание (гет)

Он один, как никогда в жизни.

Джон сидит спиной к острову Ликов, ворочает вёслами, разрезая холодные воды. Он не боится страшных сказок об этом месте. Джон плывёт по озеру, мышцы ноют от натуги… На дне лодки лежит его снаряжение на бой. На судебный поединок.

Сапоги из чешуи дракона ему отдала Гермиона Грейнджер, подогнав под его отнюдь не большой размер ног. Она сказала, что эта обувь не сгорит в пламени. Девушка пучила глаза, Джон видел, что она сдерживает слёзы. Но слёзы о ком? О нём? Или о своей безнадёжной затее — одолеть болезнь, настигшую Вестерос? Хотя, быть может, ему просто показалось. Глаза у девушки хоть и тёмные, но очень ясные.

Ничего ты не знаешь, Джон Сноу…

Я не знал, Игритт, думает он. Я ведь даже своего имени не знал. И сейчас не знаю. Называю себя мысленно Джоном Сноу, бастардом лорда Старка. Но я знаю, что сделал, когда объявил себя Эйгоном Таргариеном, законным королём Семи королевств. Я знаю, что, если одолею Дейнерис, то те, кто подчинялся ей, будут объявлены изменниками. И их судьбы будут в моих руках. Судьбы чужеземцев, прибывших на эти поля, чтобы топтать их, грабить их.

Плеск. Стук.

На дне лодки лежит Длинный коготь. Прославленный меч Мормонтов — ныне несуществующего рода. Джон остолбенел от ужаса, когда ему доложили, что даже леди Лианна сражалась с мертвецами. И её мать. Храбрые женщины. Храбрые северянки. Глупые, глупые! Как можно было оставить рядом с собой ребёнка, когда рядом слышался вой Иных? Он понимал и не понимал. А ещё Джон стал всерьёз подозревать, что его ворон сохранил частичку разума Джиора Мормонта. Птица булькала над костром, словно бы рыдая над погибшими. А после того, как всё стало пеплом, ворон посмотрел Джону в глаза и сказал лишь одно слово — «Зерно».

Ничего ты не знаешь, Джон Сноу…

Завёрнут в мешковину лук со стрелами. Лук он взял у Тормунда, ведь стылая берёза вольных, скреплённая рыбьим клеем, могла вынести и лютый мороз, в отличие от оружия южан. Стрелы Джон выточил сам из древесины чардрева. Он не рубил ветки, но собрал их в богороще. Бран сказал, что некий юноша из его видений делал это, собираясь на битву. Джон не знал, помогут ли ему деревяшки, но, сидя под кроной, испрашивал совета у богов. Шелест был подобен песне Вель. Он так ничего и не понял, слушая эти звуки. Или слова? Может, это его погребальная песнь? Может, это запоздалые похороны лорда-командующего, или плач по Эйгону Таргариену, что умрёт от клыков дракона…

Санса как всегда занялась вышивкой. Она сделала ему небольшую кокарду с белым драконом на чёрном фоне. Не красным, но белым. Ты мой брат, сказала она, смущаясь. Ты должен сохранить белый цвет Старков, заменив им кровавый — Таргариенов. Позже Джон понял, что сестра таким образом попросила его не проливать кровь. Но чью? Его или Дейнерис?

Ничего ты не знаешь, Джон Сноу…

Отец назвал его самонадеянным юнцом, но не глупцом. Оценил его изыскания в области права и законов. Ещё бы! Ведь он был десницей короля Роберта. Это не мои слова, лишь книги, сказал тогда Джон. Книги моего друга Сэма Тарли.

Три десницы совещались: Тирион Ланнистер, Эддард Старк и Давос Сиворт. Они пришли к выводу, что судебный поединок — лучшая находка с точки зрения законности. Так отбросятся в сторону те, кто считает, что Эйгон Таргариен готов идти по трупам своих родичей, невзирая на последствия. Нет. Он сам вызвался защитить свой народ от несправедливости. Да помогут ему боги. Суд — не дело крови, а дело закона.

Плеск. Стук. Стук.

Арья умоляла его… Она умоляла, чтобы он послал её вместо себя. Плакала, словно маленькая девочка, которой, собственно, и является. Джон спросил её, ненавидя себя за этот вопрос, сможет ли она подобраться к зверю незаметно. Та, морщась, сказала, что нет. На этом дело было закрыто.

Рикон крикнул: «Убей чудище!»

Ширен Баратеон и Мирцелла… Девочки, немногим младше самого Джона. Их руки дрожали, но не голоса. Мы отказались от своих корон, сказали они. Пусть это будет не зря.

Томмен Баратеон. Джон помнит этот день. Эта картина стоит перед его глазами, превращаясь в кривой потрёпанный гобелен. Доспехи короля и его череп нашли у Зимнего городка. Лорд Ланнистер не сказал ни слова. Он просто снял свой золотой плащ и завернул останки сына в них, словно в саван. Приказал собрать костёр, отдельный костёр.

Ничего ты не знаешь, Джон Сноу…

Королевы, принимая свой сан, выбирают девиз. И у Джона есть свой, но он никогда не произносит его вслух.

Плеск. Стук. Стук. Плеск. Вёсла уже достают до камней на дне. Иногда.

Джон вспоминает, как убил Куорена Полурукого, своего брата. Он видит кровь, пятнающую льды. Он убил брата, чтобы стать вороной на снегу. Убил, чтобы выполнить свой долг перед всеми живыми людьми, чтобы защитить Север. Он пытается сопоставить этот случай с тем, что предстоит сделать. Совесть лорда-командующего не принимает это оправдание, как и тогда, в прошлом. Он всё ещё видит кровь на снегу.

Я молод. Я юн, думает он. Беда, если дошло до такого… Пятнадцатилетний юнец и шестнадцатилетняя девушка будут биться насмерть за сомнительный приз — Железный трон. А затем смирять своей волей всех непокорных. Джон уже проигрывал в этом деле. Богам и отцу пришлось сказать своё слово, чтобы он вернулся к живым, ведь он так и не смог увидеть измену у себя под носом. Кому довериться? Никого не осталось, кроме отца. Братья мертвы, а вольных он никогда не призовёт на юг. Пусть живут на своих заснеженных равнинах, да в Даре. Пусть живут свободно, пусть помнят свою награду за отвагу перед лицом Короля Ночи. Если же они захотят погреться на солнышке… Придётся подчиняться законам Семи королевств.

Я — лорд-командующий Ночного Дозора, думает он. И я бросил своих людей в разгар битвы, чтобы убить самое себя, свой истинный герб и имя. Ради отца, который нуждался в помощи. Джон помнит взгляд дракона. Золотой глаз воззирился на него недоумённо, когда он занёс свой клинок для удара. Зверь так и не понял, почему родич пронзил его горло.

Дракон мог клацнуть зубами, дыхнуть пламенем, но не стал этого делать. Почему? Из-за приказа своей матери? Но Джону показалось, что зверь покорен если не его воле, то какому-то внутреннему знанию — родича убивать нельзя. Да, это противоречило истории, Танцу драконов… Но всё же Джон надеялся на замешательство ящера. Это поможет в поединке. И от этой мысли он сам себе опротивел.

Плеск. Стук. Стук. Рёв.

Джон почувствовал, как лодка ударилась о камни. Он спрыгнул за борт, взял свои нехитрые пожитки, а затем бегом бросился в заросли. В сапогах не хлюпало, и то хорошо. А дракон ревел, заходя в пике, дабы сесть на землю.

Мало у короля Эйгона сокровищ. Только меч, лук, сапоги да кокарда. И девиз, который нельзя никому говорить.

Ничего ты не знаешь, Джон Сноу…

* * *

Дени встала рано. Услышав, что служанки уже начали суетиться, она отдёрнула прикроватный полог. Девушки испуганно отпрянули.

— Доброе утро, ваша милость.

Дени нахмурилась, а одна из служанок быстро поправила свою товарку:

— Доброе утро, ваше величество.

Они её боятся. И сердце Дени вновь сжалось от этой мысли. Как бы хотелось, чтобы эти восхваляемые местными Семеро богов могли вынуть её трепещущее сердце, заменив стылым камнем. Так было бы легче.

Безупречные держат город в порядке, после заката ни один житель не выходит на улицу ради собственной же безопасности. Кхалассар нашёл пристанище на границе Простора и Королевских земель, но им уже послан приказ выдвигаться обратно к столице, ведь армия Старка, когда-то бунтовавшего против отца Дени, теперь повторяет свой путь.

Она понимает, что все устали. Даже Безупречные устали от войны.

Собирают оставшееся имущество короны. Комнату за комнатой вычистили кровные, беря всё, что сочтут нужным, собирая в тюки, связанные из тонких простыней. Пергаменты и свитки, перья и чернила — сбрасывают в пустующие кладовые. Дени приказала забрать даже шёлковые занавеси. Всё будет погружено на корабли, оставшиеся корабли… ведь наёмники ушли после известий о таинственной смерти Даарио. Остался лишь флот почивших Грейджоев. Они отгрузят драгоценный груз в Эссосе, выручат за него достаточно продовольствия для армий Дени. И для голодающего города, конечно.

Она не раз летала над Простором. Жгла поля, но старалась не задевать людей. Получалось плохо, и в ночной тиши Дени чудились детские крики, крики сгоревших заживо детей. Но что она могла сделать? Рабы восстали против господ, но эти упрямцы лишь боятся её, предпочитая убегать в другую сторону. Это же не только её дом, но и их. Как эти трусы могут бросать свои пожитки?

В голове всё путалось. Законы и правила. Свобода и рабство. Семиконечная звезда и вера её кхалассара. Ничего, всё встанет на свои места, думала Дени. Я пойму, что должно сделать, когда одолею последних бунтовщиков.

— Назначьте наследника, — умолял её мейстер Марвин, которого она назначила десницей.

— Нет. Если назначу наследника, то проявлю слабость.

Дрого верил, что ему будет наследовать сын — кхал всех кхалов. И Дени верит, что это сбудется.

Они приехали неделю назад, а теперь отдыхают в домах терпимости бывшего мастера над монетой… Бейлиша? Приехали посланники от Дорна. Высокие меднокожие юноши неизвестных ей родов почти бы слились статью с её кровными, если бы не благородная осанка прирождённых аристократов, выдававшая в них то, за что Дени ненавидела всех владык мира сего: уверенность в своих правах, своей власти над людьми, которые и без них могли бы жить свободно и счастливо. Они сказали ей, ничуть при этом не дрогнув, что принц Доран боле не считает действительными свои договорённости с принцем Визерисом и принцессой Дейнерис. Визерис давно умер под весом золотой короны, удивилась она тогда. Вестники же…

— Принц Доран Мартелл принёс присягу королю Эйгону Таргариену, ибо не считает возможным служить той, кто погубила его сыновей. К тому же, мужчина стоит выше любой женщины.

Они лишь передавали слова своего господина. Дени смирила свой гнев тогда, не позволила себе быть жестокой. Она просто отправила их ночевать в разорённые бордели, откуда они смогут уйти лишь после того, как принесут присягу женщине, которую Дрого вознёс выше любого из мужчин сего мира.

Всё путается. Она смотрит на Рейегаля, своего последнего живого сына. Чешуя отливает зеленью дотракийского моря, умные глаза смотрят настороженно.

— Моя королева, что нам делать, если вы не вернётесь? — спрашивает её Красная Куница.

Она не верит своим ушам.

— Мы победили во всех битвах, друг мой, — говорит Дени.

— Но что нам делать, если вы не вернётесь? — таким же ровным голосом спрашивает Безупречный.

Дени с горечью осознаёт, что её друг всё ещё раб. Он ждёт приказов, не может понять, что ему делать без своей королевы. Как же так вышло? И нет в его вопросе измены, лишь вопрос подчинённого к командиру.

— Кхалассар разобьёт бунтовщиков, — уверенно говорит она. — Я же повергну лже-короля. А вы удерживайте город. Но ты прав, Куница. Может случиться всякое. Предатели хитры и изворотливы… Буде так случится, если мой кхалассар разобьётся о сталь, а я ещё не вернусь с Острова Ликов…

Дени мешкает, думает. Вспоминает славного сира Барристана и его рассказы о восстании Баратеона.

— Сдай город, друг мой. Довольно крови, пролитой моими детьми, к коим я отношу и вас, моих воинов. Я — Миса. Сдай город, друг мой, а затем жди, когда я принесу воздаяние нашим обидчикам. Старк не станет убивать тех, кто сложит свои копья.

Он кланяется, уходит.

Дени надевает шлем, сделанный недавно точно по её мерке. Костюм же на ней привычный — дотракийский. Никаких токаров и платьев. Только сила её мужа, огонь её сына.

Она залезает на Рейгаля, гладит его по голове, хоть тот и не ощущает этого через толстую горячую чешую.

— Помоги мне, Рейго. Ты ведь Рейго, верно? — спрашивает Дени на валирийском. — Помоги мне покончить с теми, кто угрожает нашему покою, сын. Ради отца и матери…

Она взлетает ввысь, оставляя позади пропахший гарью город.