Исправление и наказание (гет)

— Пекло! Мордред! — ругается себе под нос Гермиона Грейнджер, проклиная всё и вся.

Утром Тирион проснулся в поту. И Варис тоже. Отказались от еды, лежат на раскладушках, которые Гермиона вытащила из своей сумки. Колдунья едва не плачет, ругает себя. Она принесла болезнь, которая ей самой не страшна.

Тирион готов заявить свой протест, хоть дрожит настолько сильно, что едва может управлять челюстями. Когда это вы, миледи, стали отвечать за всё в королевствах? Наш выбор, наш риск.

Однако Гермиона понимает, что он не совсем прав. Бесконечный бой с непрописанной концовкой этой песни каждый раз заставляет её клясть свои слабости, которые маги навроде Дамблдора назвали бы силой.

— Какое ужасное зрелище, — говорит Варис, — ведь Тириону мешает болтать собственный язык, едва ворочающийся во рту.

Поверх лысой головы — платок, пропитанный потом. Евнух клянётся, что, если лихорадка не спадёт к вечеру, то он расскажет, кому должно передать исцеляющие зелья, чтобы вылить их в воды Вестероса.

— Либо день, либо месяц, — бормочет ему в ответ Гермиона. — Либо умрёте сегодня, либо протянете настолько долго, чтобы я смогла доделать зелье. Держитесь, лорд Варис! Пейте воду, пока не ешьте ничего… Вот, держите, это укрепляющее из моих личных запасов.

Она отдаёт им склянки из поясного кошеля. Свои собственные порции укрепляющего и кроветворного.

Гермиона переворачивает ногой гнилушку, видит бледно-молочных слизней, которые пригрелись под распадающейся древесиной, но теперь вновь попали на холод. Она слышит тихие разговоры спутников, всё более походящие на лихорадочный бред: письма от септона, от учёных, из Дорна, Простора, Драконьего камня. Варис сетует, что не может отправить весточку Иллирио. Вечереет, Гермиона всё слушает и слушает их слова…

Небо покрылось густой синевой, а затем — чернотой. Проглянули звёзды, сияя ясно и чисто сквозь окружающий их мрак.

Гермиона смотрит на небо, ведь чардрева рядом не найти:

— Прошу, вы же есть, я знаю! Боги, сохраните жизнь Варису! Сохраните жизнь Тириону! Ненадолго, всего лишь на пару дней, а затем я сама смогу поставить их на ноги! Они же люди, живые люди…

* * *

Варису в бреду видится суд. Нет — обед. Главное блюдо — он сам.

Он лежит на столе, не в силах пошевелиться. И всё же Варис знает, кто точит на него ножи, кто достаёт вилки с рукоятками из цветистого лиссенийского стекла. На потолке — зеркало, отражающее весь этот пир.

Во главе — колдун. Тот самый колдун, издохший в сундуке от голода. Варис держал его взаперти, изредка давая вино. Только вино, не еду. Медленная смерть во мраке — достойная погибель для всякого злобного колдовства. Ах! Он продлил себе жизнь тем, что отрезал у мальчишки то, что когда-нибудь могло слиться с женщиной, породив новых людей. Что ж, колдун ошибся. И сдох в вони и тьме. Теперь же он сидит и смеётся, а вонь распространяется по ярко освещённой зале. Гости подхватывают его смех, стуча вилками по столу.

Сидят обгорелые трупы. Клацают зубами, обдают запахом горелой плоти. Раскалены доспехи у лорда Рикарда Старка, они причиняют боль даже на расстоянии ладони. Десница Безумного Кварлтон Честер… Варис помнил его крики. И помнил его храбрость в последний день жизни оного. Лорд Честер был предшественником десницы-пироманта Россарта. И он увещевал, шутил, угрожал, а затем молил на коленях Эйриса, дабы тот отказался от плана превратить Королевскую Гавань в пепел. Его сожгли заживо, окунув в дикий огонь. А после Эйрис отправился к своей жене и изнасиловал её — день зачатия Дейнерис Таргариен.

Сидит принц Рейгар. Его грудь пробита, в лицо впечатались кровавые рубины. Варис недоумевает. Да, я настраивал короля против сына, но не это привело последнего Дракона к гибели, а его собственные поступки и военная удача Роберта Баратеона.

Брандон Старк не смеётся. Его язык вывалился наружу, голова неестественно вывернулась, а лицо почернело от удушья. Рука тянется к нему, к Варису, словно бы тот был мечом, который мог бы спасти Рикарда Старка.

Варис дрожит, но ему жарко. Дыхание мертвецов опаляет его с головы до пят, до самого желудка и сердца.

В другом конце стола сидит Эйрис. Из перерезанного горла сочится чёрная кровь. Рядом с ним — Тайвин и Киван Ланнистеры. Смеются, из их ртов несёт дерьмом и сточной канавой. Но не это удивило Вариса. Его поразил крохотный плачущий младенец, лежащий на руках у Безумного. Ребёнок с тёмными волосами и перепончатыми крыльями за спиной. А прочие вострят ножи…

Они все хотят сожрать меня, думает Варис. Сожрать заживо, ибо винят меня в своей погибели.

Молю за них, ведь ничего иного не остаётся… Молю вас за Вариса!

Девичий голос пробивается сквозь этот бред, сквозь смех мертвецов. Варис дрожит от ужаса, по лицу течёт пот, смешанный с чужой кровью.

Никто и никогда не молился за него несуществующим богам. Даже Иллирио. Но чей-то голос пробивается, сливается со смехом жертв Вариса, но не перекрывает его. Кто-то отчаянно молит несуществующих богов за его жизнь. Ненадолго, вопит девичий голос. Прошу вас, он ведь всего-навсего человек!

Варис решительно не может понять, почему хоть кто-то захотел молиться за него.

* * *

У Джона не было карты, но он пробивался через лес к центру острова, стремясь попасть туда, где приземлился лиственно-зелёный дракон. Руки сжимают лук, Длинный коготь висит на бедре, а кокарда засунута в сапог, чтобы не сгорела.

Он выбирается из зарослей. Перед ним предстаёт вовсе не поляна, но серая скала, словно бы пробившаяся из недр земли к вышине небес. На камне уже расположился дракон, но его хозяйка не на нём, а рядышком. Смотрит на него, на Джона.

От красоты Дейнерис Таргариен у многих, должно быть, захватывает дух. Льдистые короткие волосы с проблеском золотых нитей, фиолетовые глаза — королевский цвет. Правильные черты лица, высокая грудь и чуть широковатые бёдра. Девушка морщится, пока он рассматривает её, но затем начинает говорить:

— За что они меня так ненавидят? Что они от меня видели, кроме добра? Сею ли я вражду? Нет! Я храню порядок в столице, уничтожила пиратское отродье Грейджоев, пришла на помощь Северу в его битве. Когда пришли посланники Дорна, я не стала убивать их, хоть и слова их были изменой.

— Вы пришли с иноземной армадой и начали сжигать поля простых людей, — Джон поражён, что нужно говорить это вслух. — Где здесь добро, скажите? А помощь Северу… Вы едва не убили того, кто в конечном итоге поразил Короля Ночи!

— А ты убил моего сына! — голос скорбный, брови изогнуты.

— Дейнерис, прошу… Я не хочу убивать вас, — говорит Джон, кляня себя за слабость. — Никого не осталось из нашего рода. Только вы и я. Прошу, давайте уничтожим зверя, а затем отправим вашу армию туда, откуда они пришли. Народ Вестероса не примет такую толпу иноземцев, не желающих соблюдать их обычаи и законы.

— Это мой сын, — отвечает Дейнерис. — Как ты можешь просить меня убить своего сына?

— Это чудовище, которое способно только убивать! Никто не должен обладать такой властью.

— Наши предки обладали такой властью, удерживая таким образом под собой все земли этого континента! — восклицает Дейнерис.

— Вы не знаете эти земли! — на Джона надвигается отчаяние. — Как вы можете утверждать…

— Это мой дом!

Всё скатывается в детский спор. Джон словно бы со стороны слышит её и собственный голоса. Звонкие, юные. Спор малых деток, но приз — корона. Во всяком случае, для неё. Для Джона приз и цель — сохранённые жизни живых людей. Он научится. Уже учится всему, что должно знать правителю. Не проиграет, как на Стене.

Он смотрит на дракона. Тот лениво поводит хвостом, помахивает крыльями, не ведая, что его нужно уничтожить. Рейгаль встречается с ним взглядом, затем немного прищуривается. Джону кажется, что зверь узнал его.

— Я — законный король Семи королевств, — Джон делает ещё одну попытку. — Я признал вас виновной в убийствах, но всё ещё можно получить прощение. Сдайся, тётя, прошу. Я не хочу убивать тебя, лишь зверя, что сжигает поля, которые кормят всю зиму наш народ.

Он бравирует, хоть и не уверен в своей победе. Пытается сломить ею волю своей уверенностью в собственной правоте. О, сколько раз он спрашивал о совете… мейстера Эймона. Да, Джон хотел услышать мнение не только живых десниц мёртвых королей, но и своего родича. Пытался вообразить, что бы тот сказал в той или иной ситуации. Пытался… Сделать десницей короля мудрейшего из тех, кого он знал в прошлом. Но ответы приходили лишь смешанные с его собственными суждениями. Да и что сказал бы Эймон Таргариен?

Убей мальчишку, Джон Сноу. Стань мужчиной.

Я давно убил мальчишку в себе, думал Джон. Теперь я юноша и король. И когда-нибудь стану мужчиной, отцом. Нет иного выхода, как и тогда, с вольными. Нет иного выхода, или я его не вижу. Она непробиваема, её воля — стальной щит. Но она не права. Так нельзя. Нельзя идти по полям пепла, будучи уверенной в своих правах на них. А хаос, что она устроила в заливе Работорговцев? Да, Джон тоже ненавидел рабство. Но он понимал, что нельзя по мановению руки изменить разумы людей. Разве вольные радостно помчались сражаться за лорда-ворону в его южных битвах? Нет! Ненависть и непонимание всё ещё слишком сильны. Джон не стал и пытаться уговорить их на новую войну.

Он мог бы рассказать тёте об этом, пусть и своими кривыми словами, но Дейнерис уже не слушает. Залезает по бугристой чешуе на спину дракона. Джон делает шаг назад. Ещё один. Он отступает в лес, сбрасывает мешковину с лука, достаёт стрелу из колчана.

Поединок начинается. Выживет только один из Таргариенов, но, так кажется Джону, он или она никогда не расскажет о том, что происходило на острове Ликов.

* * *

Тирион садится в барку. Напротив — Тиша, Шая и Санса.

Ему жарко, но слуга овевает его опахалом. Впрочем, от этого действа ставновится лишь хуже. Жаркое дыхание лета опаляет кожу.

Санса скромно сидит у края барки, смотрит с тоской в воды Черноводной. Он знает, что она хочет несбыточного — покой и семью. Что-то тревожит Тириона при этой мысли, а затем он вспоминает… Точно! Их брак недействителен, волчица дома, её отец и почти все братья живы. Тирион хлопает себя по колену, не сдерживая радость за эту невероятно красивую девочку.

После его хлопка подаёт голос Шая:

— Почему ты убил меня?

Он молчит. Вспоминает, что это всё лишь лихорадочный бред. Санса в Винтерфелле, а Шая давно мертва.

Почему убил… Ярость и гнев за самого себя затмили ему разум. Впрочем, он всё равно бы убил отца за то бесчестье, на которое тот обрёк его законную жену — Тишу.

Каштановый, медный и вороной цвета… Волосы прекраснейших трепещут на ветру, смешиваясь в единое полотно. Но пробивается золото…

Они осуждают его. Тириону не нужно их слов, чтобы понять это.

Санса хмурится, её одежды приобретают чёрный оттенок, отливающий золотом. Нет, лишь жёлтым. Пёс, гребанный Пёс. Что за жизнь устроили этой девочке Ланнистеры, раз она влюбилась в собаку с опалёнными боками. Впрочем, Клиган хотя бы нормального роста.

Шая хватается за свою тонкую шею. Хрипит, но ещё и смеётся. Над кем? Над ним? Я полюбил тебя, думает Тирион, но предательство, двойное предательство стёрло это чувство, как прилив смазывает береговую линию. Это прошло. Давно прошло. И не смотри на меня так. Не знаю, почему на шлюх у меня боле не встаёт.

Тиша никогда не простит его, даже если он примчится к ней в Браавос. Как можно спустить такое? Она ведь до сих пор играет ложные свадьбы с каждым клиентом, невзирая на смешки товарок. Но всё же Тирион видит других, но взгляд его сфокусирован на Тише. Её лицо расплывается, он не видит ничего, кроме неясной ряби волн.

Пробивается золото…

Ей четырнадцать, думает Тирион. Она моя дочь, а если и не так… Плевать. Мне нужен хоть кто-то, за кого я могу зацепиться в этом мире.

Молю вас… Дайте ему жизнь, умоляю!

Над водами Черноводной проносится крик, но девичьи лица всё ещё осуждающе смотрят на него.