Любовь двух святых узников (Альтернативная версия) (гет)

Но несколько мгновений спустя наша героиня каким-то инстинктивным, безотчётным, но вместе с тем нечеловеческим усилием воли подняла правую руку и, с поспешностью, отыскав ладонь надзирателя, боясь, что упадёт прежде чем успеет сделать это, судорожно схватилась за неё, после чего вновь открыла глаза и выпрямилась насколько смогла. В очередной раз оказавшись на грани между потерей чувств и ясным сознанием, Консуэло тут же быстро отпустила его пальцы.

— Простите меня… — полушёпотом, с определённым напряжением и страхом — но не таким сильным, как если бы это был тот, кого она справедливо посчитала по званию старше второго стражника — ещё хрипло и глухо, пытаясь отдышаться после движений, в которые она вложила весь остаток своих сил — сразу же проговорила наша героиня.

— В этом нет ничего предосудительного. Вы ни в чём не виноваты, — с какой-то неловкостью, усиливавшейся тем, что он по-прежнему продолжал стоять позади Консуэло и держать её за плечи, ответил второй сопровождающий, с каждым следующим словом понимая, что его фразы звучат в известной степени неуместно и даже как-то наивно, по-детски, но ему просто необходимо было что-то сказать нашей героине в ответ, однако никакие другие слова не приходили на ум. Но вместе с тем конвоир прекрасно понимал, что внимание на нелепость этих слов обратил лишь он сам, но не вконец физически и морально измученная будущая пленница.

Это положение теперь казалось надзирателю каким-то неожиданно интимным — словно их застигли врасплох, увидев что-то запретное, сокровенное. Сейчас стражник чувствовал вынужденную физическую близость Консуэло к нему не как работник тюрьмы к заключённой, (до сей поры ему было, можно сказать, совершенно всё равно, кто перед ним — хоть женщины и вызывали по естественным причинам больше интереса), которую нужно сопроводить в её камеру и проследить за тем, как напарник запирает за ней дверь каземата. На сей раз в этом было нечто иное, что конвоир тщетно пытался гнать от себя. И сейчас, когда он и наша героиня на несколько мгновений оказались наедине — надзиратель ощущал, как эти чувства разрастаются, приобретая всё большие глубину и силу, стремясь заполнить всё пространство груди. Небольшой рост Консуэло, её почти болезненная худоба, создававшая впечатление обманчивой хрупкости, мягкость шелковистых, чёрных, в меру густых волос, обрамлявших лицо и делавших его ещё более бледным, чем это было на самом деле, нежность простой ткани белых рукавов одежды, касавшихся рук стражника — всё это неожиданно вызвало у второго сопровождающего какое-то щемящее желание защитить нашу героиню. Автору думается, что, быть может, на это среди прочего оказала влияние и сравнительно малая разница в возрасте обоих, и, возможно, именно это давало ему ощущение какой-то душевной единости с нашей героиней. Конвоир был почти так же молод, как и Консуэло — этому человеку было около тридцати лет — и, возможно, потому надзиратель невольно представлял себя на её месте. Но… неужели же он влюбился?.. Неужели это происходит вот так?.. Да и… в кого?.. Ведь они не смогут быть вместе — она беззаветно и безраздельно влюблена в этого безумного фанатика… в словах которого, если прислушаться внимательнее — впрочем, если подумать хорошо — всё-таки есть какая-то доля истины. Господи, все мысли смешались… И до чего же он докатился — считать этого сумасшедшего в чём-то правым… И ведь он даже не помнит её имени и видит в первый раз… но ощущает в ней сквозь это видимое, физическое подобие эфемерности и болезненный, предомборочный вид какой-то нездешний, неземной свет и необычайную внутреннюю силу, готовность пройти через всё, через любые испытания ради собственных убеждений — словно Консуэло и не была человеком в обычном понимании этого слова.

Да и как он мог защитить её? Всё это время надзиратель беспомощно наблюдал за всеми издевательствами, что позволял себе его начальник. Ведь скажи он хоть слово об этом — его вмиг выгонят — повод будет придуман с лёгкостью, а хозяин крепости выставит себя правым, и все поверят ему, а не какому-то мелкому подчинённому… Да что же это с ним такое случилось?! Он никогда не был таким! Нужно гнать от себя эти чуждые ему мысли, и как можно дальше! Это всего лишь жалость, сочувствие, минутная слабость — и ничего более.

Консуэло же была внутри себя лишь благодарна этому человеку за столь нежданную доброжелательность и расположение. Чувствовать что-то кроме этого или думать ещё о чём-то ином в тот поздний вечер у неё просто не хватало сил. Она ощущала какое-то подобие заботы со стороны, что прикосновения пальцев этого человека стали ещё чуть мягче. Нашей героине даже чудилась в них некоторая нежность. Да-да, думала Консуэло — всё это ей просто кажется — по причине пережитых потрясений и последовавшего за этим полнейшего изнеможения.

Конвоир ещё более ослабил свою хватку и тихо и осторожно положил руки на её предплечья — дабы поддержать в случае повторного, казавшегося ему очень вероятным приступа потери сознания.

И теперь выходило так, что надзиратель поддерживал нашу героиню, опасаясь, как бы обессиленная Консуэло в конце концов действительно не лишилась сознания и не упала на каменный пол, ударившись об него головой — её несколько мгновений назад смертельно побледневшее лицо порозовело лишь едва заметно, а это, бесспорно, не являлось знаком улучшения самочувствия. Перед глазами нашей героини по-прежнему всё было как в тумане и Консуэло, как и второй сопровождающий, опасалась, что ещё через несколько мгновений вновь не устоит на ногах. Надзиратель думал о том, что тогда им придётся вызывать здешнего лекаря, а то и, чего доброго, и похоронщика — словом, хлопот потом не оберёшься, да и времени будет потеряна уйма, а лень, несмотря на лавину странных чувств, вдруг вспыхнувших в его груди, и сейчас оставалась отличительной чертой этого человека, исполняющего изо дня в день лишь те привычные обязанности, что были возложены на него должностью и никогда и ничего сверх этого — ибо не всё его существо заполнило это ошеломившее стражника чувство.

Но второй половиной его существа очень скоро с той же силой овладели мысли о том, что это какой-то морок, наваждение. Быть может, эта молодая женщина — колдунья, что хочет приворожить его, чтобы потом использовать в своих целях, и всё её поведение — ложь и притворство? Иначе откуда этот вихрь, так стремительно и нежданно разразившийся внутри него? Да, его хозяин, сегодня, конечно, перегнул палку — стражник никогда не видел его в такой ярости — но это можно списать на плохой, неудавшийся день, и любая молодая девица — с коей ему не равняться силами — на её месте задыхалась бы от боли и готова была упасть в обморок, и в этом, без сомнения, не было ни капли притворства. Но вот этот образ невинно осуждённой мученицы — ни дать ни взять — Жанна Д’Арк — вполне может быть заведомой ложью… В случаях с государственными преступниками так чаще всего и бывает. Она не так проста как кажется…

Словом, смешанные, не до конца понятные самому себе, крайне противоречивые чувства, почти мучительно разрывающие его внутреннюю суть напополам, испытывал он к этой странной узнице…