Грезы рассыпаются (гет)

— Ты знаешь историю об Орфее?

Каз незаинтересованно промычал, но Инеж все равно продолжила:

— Орфей любил девушку по имени Эвридика, — Каз напрягся, и она крепче сжала его руку. — И Эвридика тоже любила его. Они поженились и жили счастливо, пока однажды Эвридика не пошла на цветочный луг, где ее укусила гремучая змея. Девушка умерла.

— Самая дерьмовая история, которую я слышал.

Инеж рассмеялась.

— Я еще не закончила. Слушай! Орфей страшно тосковал по Эвридике, поэтому отправился к Аиду, владыке подземного мира. Он спел столь прекрасную песню, что Персефона, жена Аида, сжалилась и стала умолять мужа позволить Эвридике вернуться. Аид сдался и объявил, что позволит Эвридике уйти обратно в мир живых, но только если по пути назад Орфей не оглянется.

Каз кивнул.

— В обмен на что?

Инеж в замешательстве замолчала.

— Что?

— Что получил Аид в обмен на Эвридику?

— Ничего. Орфей был беден и не мог предложить ничего, кроме песни.

— Тогда почему Эвридика вышла за него?

— Возможно, ей нравилась музыка. Ты хочешь услышать конец истории или нет?

Каз фыркнул.

— Орфей вывел Эвридику из подземного мира. Но как только он оказался под лучами солнца, то больше не мог ждать и обернулся. И Эвридика, которая все еще находилась в стране мертвых, исчезла.

— Это конец? — после молчания уточнил Каз.

— Верно.

— Самая дерьмовая история, которую я слышал.

— Что?! — возмутилась Инеж. — Почему?

— Что за абсурд — этот несчастный нищий только что прошел через ад, исполнил серенаду богу, забрал душу своей жены и почти вернулся домой только для того, чтобы в конце оступиться и сдаться? Все, жизнь продолжается? На ней свет клином не сошелся?

— Что он мог еще сделать?

— Вернуться, — недоверчиво проговорил Каз. —Попытаться снова. И на этот раз выторговывать лучшие условия или, что еще лучше, не оборачиваться.

— А если Аид скажет «нет»?

— Прийти вооруженным.

Она хихикнула.

— Ты предлагаешь Орфею напасть на него? Разрушить подземный мир? Убить Аида и Персефону? Опустошить поля Элизиума?

— В идеале он мог бы взять Персефону в заложницы.

— Каз!

—Что?

— Ты сумасшедший.

— Ты сказала, что он любил ее, — ответил Каз, как будто это было очевидно.

Инеж вдруг стало невыносимо смотреть на него. Лицо горело. Она переплела их пальцы, надеясь, что ладони не слишком вспотели. Внутри все переворачивалось, словно она впервые встала на канат, когда от страха упасть кружилась голова.

Ладонь Каза была больше. Он слегка сжимал руку, но при этом держал ее достаточно крепко. Они находились в уязвимой позиции — оба потеряли способность пользоваться обеими руками — но Инеж не хотела его отпускать. Врагов она могла убивать и одной рукой.

— Мы близко, — произнес Каз через мгновение.

Что именно он имел в виду, осталось неясным. Впереди показался вытянутый язык ветхого пирса. Лицо Каза ничего не выражало.

— Ясно.

Когда они подошли к причалу, до Инеж донесся детский тихий плач.

Хватка Каза ослабла. Инеж сильнее сжала его ладонь.

— Похоже, кто-то плачет.

Каз хмыкнул — да, я знаю. Не такого ответа она ожидала.

— Не думала, что в Лимбе есть кто-то еще, — осторожно заметила Инеж.

— Никого нет.

— Кто тогда плачет?

— Никто.

Инеж внимательно изучала Каза. Держа голову высоко поднятой, он упрямо смотрел вперед, словно горизонт мог расколоться надвое, стоит ему отвести взгляд.

Ей было не чуждо желание прикоснуться к нему — она и раньше сдерживала себя от порыва мимолетно коснуться локтя, успокаивающе сжать плечо или по-дружески пихнуть — но Инеж все равно удивилась силе своего желания. Теперь, когда Каз коснулся ее руки, даже через перчатки, она чувствовала, будто шкатулка в ее груди открылась, и желание разлилось по всему телу. Это не было сексуальным влечением, хотя иногда Инеж думала о Казе именно так (он красивый мужчиной, а она всего лишь человек; конечно, потом она стыдилась собственных мыслей). Инеж просто хотелось прижать его голову к груди, а затем уничтожить все, что делало его несчастным.

Она мысленно захлопнула воображаемую шкатулку желаний. Нужно быть благодарной уже за то, что держит Каза за руку.

Плач становился громче, пока они шагали к концу пирса. Из тумана, словно акварель на бумаге, проступила фигура мальчика, согнувшегося над бесформенной грудой. Подойдя ближе, Инеж различила в груде еще одного мальчика.

— Каз.

— Никто, — повторил он.

Мальчик поднял голову на звук шагов. Карие глаза на бледном заплаканном лице напоминали осколки агата.

— Помогите.

Инеж, не думая, двинулась на помощь, но Каз удержал ее. Мальчик смотрел, но не видел их. Инеж с трудом узнала в по-детски уязвимом лице Каза, хотя сходство черт было неоспоримым. Темные волосы, темные глаза, нос с горбинкой, острая челюсть. Вокруг его рта уже образовались морщины, которые появляются только на лицах мужчины лет пятидесяти.

— Не трогай его, — сказал Каз.

— Это Лимб. Он страдает. Мы можем помочь…

— Нет. Ты не должна его трогать.

— Почему? Почему нет? Я могу ему помочь.

— Нет, не можешь. Попытавшись, ты только навредишь. Отпусти его, Призрак.

— Нет. Скажи, почему мы не можем ему помочь. Это твоя память — это наш сон — это наш мир, это Лимб. Я могу спасти его, если захочу.

Каз повернул к ней голову, и Инеж с трудом подавила желание содрогнуться. Взгляд пронзил ее, наполнив сердце печалью. Каз не должен был выглядеть таким несчастно-благодарным, таким беспомощным в ее плену; это было неправильно. Инеж считала, что королям никогда не следует кланяться. В этом их суть.

Каз отвернулся, и она смогла вздохнуть.

— Ты уже это сделала, — сказал он очень тихо.

Инеж не позволила себе задержаться на этой мысли, и вместо этого положила голову Казу на плечо. Она почему-то была уверена, что он не оттолкнет ее, и Каз не оттолкнул.

— Он позади нас, — глухо произнес Каз.

Инеж обернулась и вздрогнула. На причале стоял Пекка Роллинз и молча наблюдал за плачущим мальчиком.

На очках осел водяной туман, в бороде поблескивали капли брызг. Заметив ее взгляд, он кивнул в знак приветствия.

Нож привычно лег в левую руку.

— Нет смысла, — предупредил Каз. — Ты же знаешь, что не можешь его убить.

— Кое-что я могу.

— Но недостаточно.

А что достаточно? Его безопасность и спокойствие уже были хорошими причинами. Сделать так, чтобы Тень не смотрела на него ужасными пустыми глазами — еще одна причина, и этого тоже вполне достаточно.

Но Каз не нуждался в сторожевой собаке. Инеж могла бы встать между ним и всеми опасностями мира, но это ничего бы не изменило. И тогда она поняла, почему они до сих пор не покинули Лимб.

— Тебе нужно убить его. Ради команды. Ради работы. Или он будет снова и снова пытаться уничтожить тебя.

Каз судорожно кивнул. Пекка Роллинз наклонил к ним голову и понимающе улыбнулся.

— Ты знаешь, что должен это сделать. Убей его, и мы сможем вернуться домой.

Каз покачал головой.

— Это просто. Пристрели его, Каз, и мы проснемся вместе с Джеспером, Ниной и Матиасом…

— Он не может, — снисходительно протянула тень.

Инеж проигнорировала его.

— Сделай это ради других. Сделай это ради меня. Сделайте это ради себя.

— Ты не слушаешь, — перебила тень.

— Он — причина, по которой мы застряли здесь. Он убил меня.

— Девчонка, я пытаюсь помочь тебе понять.

— Одна пуля, и мы отправимся домой, — настаивала Инеж. — Только одна. Это просто. Можешь закрыть глаза, я направлю твою руку. Но Пекка Роллинз должен умереть.

— Возможно, он и правда должен, — согласилась тень. — Но имей в виду, что Пекка Роллинз сейчас где-то далеко отсюда и знать не знает ни о вас, ни обо мне.

Она направила на него нож:

— Молчать.

— Я серьезно. Думаешь он бы колебался насчет того, чтобы убить Пекку Роллинза, который ранил тебя и отправил гнить в Лимб? Он знает, что я не он.

— Может, убить тебя мне не под силу, но я могу отрезать твой лживый язык.

— Меня зовут не Пекка Роллинз.

Тень провел рукой по подбородку, и его борода втянулась внутрь, подобно когтям. Волосы из рыжего окрасились в черный.

Инеж крепче сжала руку Каза.

— Каз, какая разница, кто он? Роллинз — Тень. Он лжет. Все Тени лгут. Пристрели его, и дело с концом.

— Мы так и не представились друг другу должным образом, — Тень провел по глазам, и те из зеленых сделались темно-карими. — Я хорошо знаю его, хотя вы мне не поверите. Знаете, как долго я на вас злился? Годы, мисс Гафа. Вы украли у меня его внимание. Теперь я понимаю причину… По правде говоря, мне уже не так обидно, что мной пренебрегли ради столь редкого приза. Вы настоящая жемчужина. Не представляю, как он вас удержал, и сомневаюсь, что он сам это понимает. Во всяком случае, я надеюсь, что это небольшое отступление не помешает вам отправиться за менее кровавыми попутчиками.

— Ты убил меня. Прости, но я не приму твои добрые пожелания.

— Убил, ха. Я задержал ваше возрождение. Давайте не будем притворяться, что наш дорогой мальчик совсем непредсказуем; он никогда не позволит вам уйти, предварительно не закатив настоящую истерику. Не тогда, когда держал меня в плену у себя в голове последние десять лет.

— Каз, давай, — взмолилась Инеж.

С тем же успехом она могла упасть на колени и упрашивать море. Каз стоял молчаливо и неподвижно, словно статуя.

Тень провел руками по волосам, и рыжие пряди окрасились в черные. Он улыбнулся, и старческие морщины разгладились. На Инеж смотрел двадцатилетний юноша. Но была в его чертах какая-то неправильность, как у дешевой поддельной купюры или плохого кавера на любимую песню.

— Меня зовут Джорди Ритвельд. Думаю, ты знаешь моего брата.

* * *

Заходящее солнце вонзилось в полумрак лаборатории длинными пальцы света. Матиас сидел в тени, скрестив ноги, и наблюдал, как пустынный пейзаж погружается в сумерки.

В здании стояла тишина. Нина отправилась ставить барьер против проекций. Каждый час раздавался гулкий колокольный звон, напоминающий о скором выбросе. Ни Каз, ни Инеж не вернулись. Так и быть. Ему не нужно, чтобы они возвращались. (Но он хотел, чтобы им удалось). Он дождется выброса и проснется вместе с Ниной. Будет жаль, если остальные не выкарабкаются. По крайней мере, Инеж — она такой смерти точно не заслуживала. Но если Нина проснется, он сможет жить дальше.

Он уйдет. Он дал себе обещание.

Мальчишка-химик отыскал в одном из шкафов катушку медной проволоки и теперь наматывал на пальцы. Это отвлекало. Пустая трата материала. Даже во сне Матиас такое не одобрял.

— Я слышу, как ты там размышляешь, — заметил Кювей.

Матиас не стал отвечать: надеялся, что мальчишка решит, что он глуховат и бросит попытки завязать диалог.

— Нина была права — ты думаешь на уровне восьмидесяти децибел.

— Поправка: я мыслю тихо. Возможно, тебе тоже стоит попробовать.

— Ого! Еще она сказала, что ты дерзкий. Я ей не поверил.

— Твоя ошибка, — не сдержавшись, усмехнулся Матиас и снова замолчал. Постарался подумать о чем-то приятном. Прохладный ветерок. Теплый песок. Водная гладь. Каштановые волосы…

— Ты правда из американского спецназа? — Кювей поднялся на ноги. — По акценту не скажешь.

— Американцы бывают разными. Невежливо судить по манере речи.

— Невежливо вторгаться в чужой мозг, — весело парировал Кювей. — Если ты думаешь, что я закончил разыгрывать эту карту, то глубоко ошибаешься, дружище. И я заметил, что ты не стал отрицать. Америка? Нет, есть в тебе что-то от иммигранта. В любом случае, ты слишком аккуратный. Слишком прямолинейный. Вот Нина могла бы сойти американку. Наверное. А откуда ты? Скандинавия?

— Это не твое дело, liten gutt.

— О, Норвегия. Или Швеция? Я их путаю. Скандинавские языки ужасно похожи. Ты общался с Ниной по-русски, и я сперва предположил, что ты из России, но стоит ей упомянуть Малый дворец, как у тебя такое лицо делается, будто кто-то застрелил твою собаку.

Матиас злобно зыркнул на паренька, но Кювей лишь закатил глаза.

— Ладно, сиди и хандри, — фыркнул он и поплелся прочь.

Матиас глядел ему вслед, когда почувствовал знакомый укол жалости, означавший, что он собирается сделать нечто, о чем позже пожалеет.

— Норвегия, — неохотно произнес он.

Кювей остановился.

— Ага, значит, я правильно догадался. Осло?

— Да.

— Красивый город.

— Ты много времени там проводишь?

— Нет.

— Почему? На месте не сидится?

— Не могу вернуться. Я в изгнании. Технически я заключенный.

— Ох, — Кювей даже не удивился.

Участие Матиаса в криминальной афере избавило его от кучи разъяснений.

— Я так понимаю, ты сейчас живешь в США?

— Соединенные Штаты посадили меня в тюрьму.

— А-а, придурки. Итак, подытожим. Родная страна изгнала тебя, а США упекли в тюрьму, и поэтому ты теперь живешь…

— Нигде. У меня нет страны.

— Как и у меня, поздравляю, — беспечно улыбнулся Кювей. — Нелегко это: жить без дома. Очевидно, твоя ситуация хуже моей, и я тебе очень сочувствую. У меня, конечно, есть китайский паспорт, но я прожил там пять лет и мало что помню. Кроме того, они убили моего отца, поэтому у меня сейчас очень сложные отношения с родиной.

— Кювей.

—Да.

— Тебя не волнует, откуда я.

— Ну, мне не все равно.

— Зачем тогда спрашивать?

— Честно сказать, не знаю, — пожал плечами Кювей. — Подумалось, мы оказались… в похожих ситуациях. Только у тебя все схвачено, а у меня нет. Поэтому я решил спросить тебя, что делать.

Матиас представил реакцию Нины, если бы она услышала, что у него «все схвачено». Она бы запрокинула голову, встряхнула каштановыми кудрями и залилась смехом, а ему захотелось бы поцеловать ее. Ему всегда хотелось ее поцеловать.

— Ты хочешь знать, что делать.

— Конечно. Или просто дай совет, которому я могу доверять.

— Очень неразумно. С чего ты взял, что можешь мне доверять?

— Потому что тебе на меня плевать. Нина, она…нечто, но ведь она все-таки создание Малого Дворца. И ничего с этим поделать не может.

Матиасу хотелось встать на защиту Нины— несмотря на правдивость слов дерзкого мальчишки, —но прямо сейчас он не мог сдержать раздражение, поэтому сдержанно ответил:

— Да.

— Я ее не виню. Вот ты все еще любишь свою родину, и я бы ни на секунду не поверил в твою непредвзятость. А тот парень с тростью, Бреккер, я о нем ничего не знаю, но что-то держит его на коротком поводке, иначе он бы не покончил с собой из-за девушки с ножами. Знаешь, мы все чьи-то создания.

— А ты? — заинтригованно спросил Матиас. — Чье ты создание?

Кювей обхватил руками лодыжки и стал раскачиваться на стуле.

— Не знаю, — вздохнул он. — Наверное, моего отца.

— Правда?

— Наверное. Все так думают.

— Это не делает тебя тем, кто ты есть, — Матиас поколебался. — Знаешь, ты зря терзаешься.

— Спасибо за воодушевляющую речь. Помогло не особо.

— И не должно, — раздраженно бросил Матиас и сложил руки на груди. — С чего ты взял, что слова чем-то помогут? Они только воздух сотрясают. Ты не можешь просто отмахнуться от своих проблем. Действуй или страдай. Сделай выбор, только не плачься мне.

Кювей вздрогнул и вскочил на ноги.

— Как низко с твоей стороны. Лицемер — болтаешь о действиях, а сам… Я слышал, что ты сказал Нине. То, что ты выбрал страдать, не значит, что и остальные должны мучится.

— Что это значит?

— Ничего. Я думаю, ты сам не знаешь, чье ты создание, вот и все.

* * *

В нескольких милях, в дрезденской опере Земпера, Уайлен Ван Эк сидел в ложе, держа в одной руке детонатор, а в другой — пистолет.

Его мать ненавидела оперу. Та навевала на нее скуку. Но каждое Рождество они все вместе ходили в театр, потому отец любил оперу: родители сидели на креслах впереди, не касаясь друг друга, а Уайлен позади, где его не могли увидеть.

Уайлен внезапно вспомнил ее похороны: флотилия черных зонтов скользит между гребнями надгробий, деревья тянутся голыми черными пальцами, сырая земля хлюпает под ногами. Матушке не понравилось бы. Она обожала ирисы, индиго был ее любимым цветом, и она хотела, чтобы ее кремировали, а не хоронили в холодной грязи родового участка Ван Эков.

Промозглый день, влажный воздух. Унылая могила, которую Уайлен оплакивал годами. В психиатрической больнице ее хотели кремировать, но Уайлен закатил истерику. Ему тогда было шестнадцать, и он слишком поздно научился использовать те небольшие рычаги в своем распоряжении, чтобы получить желаемое. У него не было ни денег, ни власти, ни друзей, но он мог шантажировать отца угрозой поехать в Амстердам и прогуляться по улице. Он ошибся. Не следовало вынуждать отца действовать. Матушка бы огорчилась, узнав, что похоронена в месте, где была несчастна.

«- Зависимым от сомнацина нужна институциональная помощь. Забота о ней выходит за рамки наших полномочий в поместье.

— Когда она вернется?

— Когда снова поправится».

Отец нанял врача то ли из Австрии, то ли из Германии. Тот рассказывал о новых исследованиях терапевтического применения совместного использования сновидений. Отличное средство от бессонницы. Многообещающие показания борьбы с тревогой и депрессией.

Несколько месяцев спустя, в уединении спальни, Уайлен включил ноутбук и попросил программу преобразования текста в голос прочитать библиографию врача. Отчеты об экспериментальных исследованиях, опубликованные в журнале «Ланцет». Не рецензированные. Уайлен должен был что-то сказать. Но матушка не выходила из дома уже несколько месяцев. Другие терапевты приходили и уходили, ставили различные диагнозы и выписывали рецепты. Ксанакс, литий, и гора других баночек с таблетками, все росла и росла на прикроватной тумбочке. По крайней мере, новый врач хотел попробовать что-то другое. Поэтому Уайлен ничего не сказал, когда в дом принесли PASIV и ввели иглу в руку матери, погрузив в сон.

Уайлен не знал, что именно происходило во время этих сеансов обмена снами, но мать все больше времени проводила на PASIV, с врачом и без него.

Уайлен стал натыкаться на нее в укромных уголках дома — в теплицах, кладовой дворецкого, гардеробе — где слуги не могли ее найти: свернувший калачиком, мать дремала, сжимая в руке капельницу. Без правильного питания и движения, она напоминала скелет.

« -Мне очень жаль, мистер Ван Эк.

— Не так сильно, как могло бы.

— Правда, я... Я не могу выразить…

— Я должен вышвырнуть твою жирную задницу отсюда! Знаешь, что произошло сегодня утром?! Мой сын нашел ее в бассейне. С трубкой PASIV на руке. Ее голова едва возвышалась над водой. Знаешь, что о ней болтают? Знаешь, какие слухи ходят?!

— Мне очень жаль, мистер Ван Эк. Это был потенциальный побочный эффект…

— Что с ней не так? Скажи мне.

— Сейчас, сэр. Если применение сомнацина не контролируется, он вызывает зависимость.

— Тогда прекратите лечение. Я не хочу, чтобы этот яд находился в моем доме.

— Со всем уважением, mein herr, есть опасения по поводу синдрома отмены.

— Какие опасения?

— Перепады настроения. Хроническая бессонница. Я говорю это не для того, чтобы вас напугать, но, честно говоря, в худших случаях наблюдаются признаки острого психоза.

— Психоза? Как у душевно больной?

— На деле все не так страшно, как звучит. Многие люди с психотическими расстройствами живут счастливой и полноценной жизнью. При адекватном лечении и поддержке качество их жизни…

— Моя жена псих.

— Ваша жена имеет генетическую предрасположенность к психозу, что усугубилось ее зависимостью от сомнацина. Это не редкость. Она все еще может жить нормальной хорошей жизнью. По некоторым оценкам, до одного процента населения…

— Снимите ее с сомнацина. Раз и навсегда. Я хочу, чтобы она была чистой.

— О, это нецелесообразно с медицинской точки зрения, сэр.

— Даю неделю. Отучите ее. А потом убирайтесь.

— Вы не понимаете. Я не могу перевести пациентку с текущего уровня потребления сомнацина на сухой сон в течение недели, это опасно. Ее тело не выдержит. Требуется несколько курсов гормональной терапии, а затем месяцы тренировок со сном только для того, чтобы восстановить регулярный циркадный ритм...

— Неделю. Или я отправляю ее туда, где о ней тайно позаботятся. »

Уайлен иногда навещал матушку в больнице. Обычно она спала. Он приносил ей ирисы и рассказывал о своих изобретениях: маленькие моторные планеры и коробки-головоломки; пульт, который позволял регулировать яркость люминесцентных ламп в комнате, не вставая с кровати; музыкальная шкатулка, играющая песни в зависимости от количества солнечного света, падающего на поверхность. Отец не приходил, это вызвало бы вопросы. Но Уайлен, который в глазах публики не существовал, наслаждался свободой приходить и уходить, когда вздумается, при условии, что делает это тайно. Призрак мог отправиться куда угодно.

Чувство вины грызло, но Уайлен на самом деле он наслаждался днями в больнице, в компании спящей матери. Иногда самые страшные вещи могут стать милыми, если принять весь ужас ситуации. Палата была просторной и солнечной, с большими окнами, выходившими на больничный сад. Уайлен как-то принес ноутбук и включил аудиоспектакль «Сказок братьев Гримм». Только тогда он мог проводить время с матерью, не опасаясь, что придет отец.

Впервые он принял сомнацин не по глупости или наивности. Уайлен знал, что PASIV существует. Ему просто было все равно.

За две минуты до выброса Уайлен пересел на отцовское место. Скрестил ноги и полюбовался открывшимся видом. Хорошим. Но не таким уж великолепным, честно говоря. Матушка оказалась права — было скучно.

Интересно, что произойдет после того, как он активирует детонатор. Согласно лучшим доступным исследованиям, если остальные потерпят неудачу, то превратятся в овощи, их разум застрянет в мире снов. С ним все будет в порядке, хотя он определенно нервничал. Вероятно, у него возникнут проблемы с полицией Амстердама, но это неплохой способ плюнуть в лицо отцу.

«Если бы я не знал тебя лучше, Уайлен, то решил бы, что тобой движет злоба.»

Его мать звали Марьей Хендрикс. Ласковая, любящая и добросердечная женщина. Уайлен любил ее больше жизни, но он был сыном своего отца.

Когда он встретил Каза Бреккера, извлекатор первым делом предложил ему деньги. Много денег.

«Мы сделаем тебя богатым. У тебя будет свой капитал, а не отцовский»

Уайлена предложение не интересовало — к материнскому трасту просто бы добавились числа.

«Мы можем спрятать тебя от отца, — не сдавался Каз. — Ты когда-нибудь хотел путешествовать по миру? Есть деликатесы, знакомьтесь с новыми людьми? Жить вне тени своей семьи? Что думаешь насчет свободы?»

Уайлен презрительно фыркнул и повесил трубку. Как будто он не мог покинуть поместье в любой момент или не знал, как купить билет на самолет. Отец только и мечтал, чтобы сын исчез из его жизни навсегда.

Через десять минут Каз позвонил снова. Уайлен немного выждал, прежде чем ответить.

«- Что?

— Нахуй свободу. Нахуй деньги. Нахуй безопасность. Тебя они не волнуют, меня тоже. Хорошо. Умно. Я дам тебе то, что ты действительно хочешь.

— А тебя есть, что мне нужно?

— Ты знаешь.

Уайлен нетерпеливо побарабанил пальцами по колену.

— Вообще-то нет.

— Я сделаю больно твоему отцу. Очень, очень больно. Хочешь знать, как?»

В Земпопере беспокойно спал Каз Бреккер, крепко сжав набалдашник трости. Под ним, на дне ложи, лежало несколько тонн взрывчатки.

Слева от него неуклюже растянулся Джеспер Фахи. Уайлен легонько толкнул его ногой, Джеспер дернулся и что-то невнятно пробормотал. Уайлен улыбнулся.

Интересно, ненавидел ли Джеспер кого-нибудь. Настоящей ненавистью, той, что жила в темных глубинах сердца, где любили грезить такие люди, как Каз и Уайлен. Вряд ли.

Уайлен рассеяно достал из кармана новый тотем и покрутил в ладони. Край остался красным от вина Chateau Lafite Rothschild 1998 года, бокал которого стоит двести евро.

Уайлен поднес пробку к носу. Она пахла не вином, а дорогим парфюмом, пороховым дымом и кожей.

Он знал, что спит. Ему просто захотелось проверить.

Уайлен проверил наручные часы. До выброса оставалось тридцать секунд. Он спрятал тотем в карман и взглянул на спящего Джеспера.

— Знаешь, что странно: я знаю, что на самом деле не умру, но все равно нервничаю, — он рассеянно покрутил детонатор в руках. — Глупо, да. Я перепроверил свой тотем. Но это не имеет значения. Мозгу просто не нравится идея взорвать себя.

Джеспер, будучи без сознания, мало что мог предложить в утешение.

— Я не передумал, нет. Я знаю, насколько это важно, и я тебя не подведу. Но мне бы хотелось… мне бы хотелось спросить тебя, станет ли со временем проще «выбросить» себя. Вот и все. Надеюсь, нам удастся поговорить, когда ты проснешься. Или лучше спросить Нину. Она намного умнее тебя. Но она очень занята, так что мне придется довольствоваться тобой, — Уайлен скрестил руки на груди. — Боже, ты будешь невыносим. Я уже слышу, как ты выдаешь… что-нибудь кокетливое и раздражающее. «Личные вопросы, Ван Солнышко? Ох, сначала купи парню выпить». Неважно, что я уже тебя напоил вином, чертовски дорогим. Держу пари, ты загадочным образом забудешь про это, когда мы проснемся. Ты совершенно бесстыжий и знаешь это. Мне на самом деле плевать, я богат. Я могу купить тебе и двадцать напитков, кого это волнует, но это моветон. Теперь твоя очередь угостить меня чем-нибудь. Кофе или чем-то таким. Можем быстро выпить по чашке прямо в аэропорту. Я понимаю, что ты ведешь очень занятую жизнь в качестве всемирно разыскиваемого преступника. Ты вторгся в мой дом и украл мое вино, так что мне нужно сравнять счет. У тебя вообще есть дом? Или квартира? Я так и не спросил.

Наручные часы запищали. Уайлен щелкнул двумя переключателями на детонаторе и занес палец над кнопкой. Большой красной кнопкой. Уайлену нравились большие красные кнопки. Он обязательно добавлял их в свои изобретения. Они создавали драматическую атмосферу.

— Когда мы проснемся, тебе лучше быть в сознании, ублюдок.

Уайлен нажал кнопку. Все случилось не так быстро, как в кино.

Сначала радиосигнал прошел через приемник, который он зарыл в С4, затем вступила химическая реакция. Уайлен бросил детонатор вниз и прислонился к перилам.

— Знаешь, мне всегда было интересно, на что это похоже.

Мгновение спустя он получил ответ.

* * *

Тень Джорди Ритвельда сидела на ящике, скрестив ноги, и с нескрываемым интересом наблюдала за Инеж и Казом.

— Он ни в чем не виноват. Совместные сны были моей идеей. Он пошел со мной, потому что не мог отпустить меня одного.

Мальчики на причале, точнее, воспоминания о них, исчезли.

— Мы нашли извлекатора, готового взять нас на работу, — продолжила тень. — Пекка Роллинз. Нам он представился Якобом Герцуном. Не очень уважаемый джентльмен, но в этой отрасли выбор невелик. Вы хорошо усвоили этот урок, мисс Гафа.

— Не смей произносить мое имя, — процедила Инеж.

— Как хочешь, Призрак, — пожал плечами Джорди. — Герцун выполнил свое обещание. Он взял нас к себе, обучил азам, позволил провернуть парочку небольших операций. И вскоре мы начали мечтать о большем. Надеялись, что за несколько лет расплатимся с долгами, а потом порвем с Герцуном и начнем свое дело. «Братья Ритвельд». Соберем собственную команду, найдем химика и заработаем неприличную сумму денег. Мы на полном серьезе были уверены, что нам первым пришла в голову идея сна во сне.

Джорди вздохнул.

— Конечно, мы облажались. Спустя шесть месяцев мы проводили в Монако извлечение по наводке Герцуна. Один уровень, но химиком был один из его людей. Мы не удосужились его проверить. Наша ошибка, но от глупости есть только одно лекарство — боль. Подельник усыпил нас с Казом, устроил выброс для фили, а затем бросил нас в Средиземном море.

Пока Джорди говорил, его одежда намокла.

— Каз проснулся, а я нет. Вы знали, что трупы плавают? Вы умная женщина, держу пари, что знали. Еще один факт: среднестатистический человек может находиться в воде около четырех часов, прежде чем наступит истощение.

Джорди вытер капли воды, стекавшие по подбородку.

— Он провел в воде четырнадцать.

Инеж убрала нож. Здесь он был без надобности.

— Думаю, он создал меня не нарочно. Мы так часто грезили вместе, что он вполне мог вызвать в памяти мой образ. И поначалу я помогал ему. Проблема в том, — вы должны понять, Инеж, — что я любил своего брата. Очень-очень сильно. Но он никогда не дает тебе столько, сколько нужно, верно?

Вдалеке слышался грохот, с которым волны разбивались о скалы. Каз молча повернулся и пошел прочь, его шаги эхом разносились по причалу.

— Хотел бы я не любить его, — пробормотал Джорди со всей душераздирающей жестокостью, которой Каз Бреккер мог наказать себя. — А вы?

Быстрое, легкое движение запястьем — и клинок Инеж перерезал тени горло.

Джорди исчез, чтобы через мгновение возникнуть снова — невредимый и веселый.

Она зашагала прочь и села на край причала и села, свесив ноги вниз. Сапоги обдало брызгами, но холода Инеж не чувствовала. Текстуры в Лимбо были эфемерными, словно мир, созданный из пены памяти.

Скрипнули прогнившие доски за спиной.

Темная фигура аккуратно облокотилась на сваю рядом.

— Могу я присоединиться?

Инеж махнула рукой. Каз уселся, скрести в ноги. Поза неудобна из-за больной ноги, но так брызги до него не долетали. Инеж не стала комментировать — пустая трата времени. Хотя времени у нее как раз полно: за те часы, что они гуляли по пляжу, прошли миллисекунды. В лучшем случае. Время в Лимбе текло, как вязкая жидкость: то редкими каплями, то густым потоком.

— Ты мне снишься? —через мгновение спросил Каз.

— Нет.

— Ты ждешь, что я поверю?

— Да.

— Я помню тебя, — признался он. — Во сне до этого и еще раньше. Но ты можешь быть проекцией. Или Тенью.

— В тебе нет моей Тени.

— А может, есть. Что мне тогда делать?

Инеж сунула ладони в подмышки, словно пытаясь согреться, хотя не мерзла.

— Если я Тень, как ты говоришь, зачем спрашивать у меня совета?

— М-м. Глупо, да.

— Не похоже на тебя.

— Я не должен тебе доверять. В конце концов, из-за тебя меня убили.

Инеж вздрогнула и подтянула колени к груди, пытаясь отгородиться от слов.

— Ты сам пришел за мной. Я тебя не просила.

— Я знаю. Тебе даже не пришлось ничего делать, чтобы затащить меня в Лимб. Ты просто ушла, а я пошел следом.

Инеж сосчитала несколько ударов сердца, и когда заговорила, ее голос был спокойным, как вода в пруду.

— Ты думаешь, все было именно так?

Каз пожал плечами.

— Ты должна признать, что в этом есть смысл. Тень. Призрак. Это что, подсознательный обмен сообщениями?

Инеж осторожно встала. Каз поспешно схватил ее за запястье, но тут же разжал пальцы, словно обжегшись.

— Инеж, сядь.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Я иду гулять.

— Нет, не надо. Останься. Сядь.

— Зачем?

Уголок его рта подозрительно напрягся.

— Ну, во-первых, я сказал «пожалуйста»…

— Каз Бреккер.

— Я не думаю, что ты Тень. Мне жаль. Глупо было так говорить. Я от природы человек подозрительный, и… Инеж, сядь. Я знаю, кто ты.

Каз произнес этой с той уверенностью, с какой описывают цвет неба или математический принцип. Quod Erat Demonstratum. Каз рассказал, что фразу переводится: «что и требовалось доказать». Он частенько любил заканчивать разговор этим крылатым выражением.

— О, ты знаешь, — хмыкнула Инеж.

— Да. Так как человек знает, кто перед ним.

— Ты говоришь уверенно.

Инеж неохотно села на колени.

Каз откинулся на руки. Выглядел он необычайно расслабленно и непринужденно.

— За десять лет хождения по снам я не смог сотворить твоего двойника. Тень — это тень, полуличность. Я бы порезал ее за дерзость носить твое лицо.

— Красивые слова.

— Ты мне не веришь.

Инеж сложила руки на коленях и спиной почувствовала на себе взгляды обоих Ритвельдов.

— Я доверяю тебе. Но это не значит, что я верю всему, что ты говоришь.

— Справедливо. Но я сказал правду. Прими это или нет.

«Что мне делать? — в отчаянии подумала Инеж. — Что именно мне принять? Я никогда не знаю, что получу от тебя, Каз. Никогда не знаю, о чем могу попросить. Ты ничего не даешь или даешь все сразу, и я не знаю, как все это удержать, я так и не научилась…»

— Позволь мне помочь тебе, — попросила она.

Каз ничего не ответил. Повисло тяжелое молчание.

— Ты мне доверяешь?

— Это не имеет значения.

— Значит, не доверяешь?

— Дело вовсе не в этом…

— Тогда скажи «нет». Но тогда я уйду. Перережу себе горло прямо здесь и уйду. Я поднимусь и оставлю тебя здесь, клянусь Святыми. Клянусь своей матерью и отцом. Скажи «нет», Каз. Скажи, что не доверяешь мне, что никогда не доверял, и я оставлю тебя здесь.

Инеж нажала на фиксатор на запястье, и рукоять Санкт-Петра упала ей в ладонь.

Каз скривился.

— Боже. Убери это, не будь идиоткой.

— Скажи «нет», — потребовала Инеж. —Давай. Не будь таким трусом.

— Ты не в своем уме.

— Вообще-то, в твоем уме, — теперь настала ее очередь улыбаться, а его хмуриться. — Скажи «нет». Отпусти меня, если ты достаточно смел, чтобы так поступить.

Каз глубоко вздохнул.

— Каз? — тихо позвал Джорди, и его слова затерялись в шуме волн.

Каз стянул вторую перчатку. В тусклом свете Инеж могла сосчитать вены, которые словно, кинцуги, прорезали фарфор кожи.

Каз протянул руку.

Инеж, не раздумывая, сжала его ладонь, и удивилась, какой теплой и приятно оказалась на ощупь кожа. Немного сухая, немного похожая на бумагу. Но в целом ничем не отличающаяся.

— Прости меня, — попросила Инеж и поцеловала его ладонь. Губы кольнуло, когда они коснулись костяшек пальцев.

По его телу пробежала сильная дрожь, как будто кто-то ударил по камертону молоточком.

— И-неж, — как-то испуганно, с непреодолимым желанием, произнес Каз.

— Спасибо. Приготовься.

Инеж вонзила нож в настил причала.

С ужасным скрежетом доски начали осыпаться в море. Сваи надломились, и площадка рухнула вперед, накренившись влево. Инеж налетела на Каза. Нож выпал и исчез в море. Инеж было все равно. Она крепко схватила Каза за плечи, и они заскользили вниз тонущему пирсу.

Тень пронзительно взвыла. Волна смыла ее, и крик растворился в грохоте рушащегося дерева и металла.

Океан вгрызся в пристань, словно голодное существо, сминая его челюстями. Новая волна толкнула их к самому краю, где над бурлящей пеной высился уцелевший швартовый кнехт. И прежде чем Инеж успела сделать вдох, пристань разлетелась, и они упали в воду.

Тело в одно мгновенье сжалось от удара. Затем боль вытеснил адреналин. Инеж подавила порыв выплыть на поверхность и выдохнула, наблюдала, как пузыри цепочкой поднимаются над ее головой.

Под волнами, Каз схватил ее за талию и уткнулся головой в изгиб шеи.

Инеж запустила пальцы в его волосы и закрыла глаза. Легкие начали гореть. Последние пузырьки, облетев развивающуюся косу, улетели наверх.

Свет над ними померк. Наступал конец мира, и Инеж прижалась губами к голове Каза.