Испытание (гет)

Марта поймала несколько крупных снежинок на рукавицу.

— Мне кажется, это последний снег в этом году, — сказала она задумчиво.

— Почему? — спросил Платон.

— Потому что пахнет весной... Чувствуешь?

— Если честно, то нет, — ответил он.

В районе трёх часов квартира начала просыпаться, и Марта уговорила Римму Михайловну разрешить им ненадолго выйти во двор. Правда, одеться Мартусе пришлось, "как на северный полюс, на встречу с белыми медведями".

— А вдруг это у меня теперь такой дар — погоду предсказывать?

Она усмешливо покосилась на Платона через плечо.

— Я не против, — отозвался он; ещё бы он был против такого безобидного варианта! — Но на календаре у нас середина марта, так что для того, чтобы предсказать приход весны, не надо быть ясновидящим.

— Хотела бы я знать, каким он будет, этот дар... — Мартуся чуть нахмурилась. — Чтобы хоть как-то приготовиться.

— Разберёмся, солнышко. В порядке актуальности: сначала — с мороком, а потом, если понадобится — и с даром.

Платон поймал её благодарный взгляд и обнял Мартусю за плечи. Так хорошо было просто стоять, смотреть на снег, на барахтающуюся в нём Гиту.

— Тоша, там твои родители?

Действительно, отец и мама как раз миновали подворотню. Марта радостно помахала им рукой.

— Здравствуйте, Августа Генриховна, Яков Платонович!

— Здравствуй, Марта, рады тебя видеть.

— И я...

— Яков, не стой с тяжёлой сумкой, поднимайся, пожалуйста, сразу наверх, — скомандовала мама, — пока всё не остыло окончательно.

Тот кивнул, и Платон приоткрыл дверь подъезда, пропуская отца внутрь.

— Wie geht es dir, mein Mädchen?

— Danke, heute besser⁽¹⁾.

То, что мама заговорила по-немецки, Платона не удивило, в минуты волнения с ней такое случалось, к тому же она знала, что Марта её поймёт. А вот "mein Mädchen"⁽²⁾... Такого он точно от неё ещё не слышал.

— Не рано тебе гулять?

— Так мы же ненадолго совсем, просто подышать. Гита в такую погоду долго на улице и не выдерживает...

Мама бросила на собачку рассеянный взгляд, а потом снова посмотрела на Марту. Лёгким движением то ли погладила её по плечу, толи смела снежинки с рукава.

— Августа Генриховна, — сказала Марта с улыбкой, заполняя возникшую паузу, — а в сумке не штрудель?

— И штрудель тоже. Ты так его любишь?

— Его нельзя не любить. Он же одно сплошное искушение.

— Хочешь научиться его печь?

Мама смотрела так, как будто разговор шёл о чём-то очень важном.

— А можно? Я думала, это секретный семейный рецепт.

— Можно. Именно потому, что семейный. Иначе кто будет Платона кормить, когда вы уедете?..

После этого она почти сразу ушла, попросив их, чтобы тоже не задерживались, и оставив Платона переваривать услышанное. Вслух об их отъезде в Саяногорск мама, кажется, тоже ещё не говорила.

— Что-то с ней... — пробормотала Марта и тут же развернулась к нему, догадавшись: — Тоша, ты что, рассказал сегодня Августе Генриховне про мои сны? — Он кивнул. — О-ох, бедная!

Платону показалось, что Мартуся сейчас заплачет, так что пришлось немедленно обнимать. Впрочем, она высвободилась почти сразу и требовательно уставилась на него снизу вверх.

— А про свой сон ты рассказал? Который про Анечку? Ну, что же ты, разве так можно?! Пойдём немедленно!

Она тут же подхватила Гиту, так что он едва успел её остановить.

— Погоди, малыш. Я, конечно, расскажу, но мама может мне и не поверить. Решит, что утешаю...

— А ты мог бы такое придумать в утешение?

Платон мысленно обругал себя идиотом.

— Я ничего не придумывал.

— Но мог бы? Придумать что-то или умолчать о чём-то, чтобы утешить или защитить?! Не ребёнка, взрослого человека?

Марта даже ухватила его свободной рукой за отворот полушубка. Возмущённо тявкнула Гита, зажатая в сузившемся пространстве между ними.

— Умолчать точно мог бы, — сказал он серьёзно.

Минуту Мартуся смотрела на Платона отнюдь не нежно, но потом со вздохом отпустила его.

— Я не в состоянии сейчас на тебя сердиться, — сказала она. — Сейчас — не в состоянии. Но я уверена, что эти ваши "ложь во спасение" и "молчание во благо" очень даже могут выйти боком.

— Могут, — согласился Платон; примеров тому он знал достаточно.

Яков извлёк из принесённой сумки не только штрудель, но и целый казан ещё тёплого ароматного жаркого, усмехнулся Римминой растерянности и ушёл общаться с Володей: вроде бы по работе, но сразу было понятно, что поговорят они обо всём. Штольман-старший уже год назад предложил Римме перейти на "ты", но она так и не смогла окончательно отказаться от отчества и продолжала путаться с местоимениями. Если в Володиных устах слова: "Яков Платонович, ты..." звучали совершенно естественно и органично, то когда такое произносила она, мужчины с трудом скрывали веселье. Римма и себе не могла объяснить, отчего так себя ведёт, ведь вроде бы с первоначальной робостью было давно покончено. Володя однажды в шутку сказал, что чудит она от "осознания масштабов штольмановской личности", и это в самом деле имело смысл. В любом случае, никаких других проблем в общении с Яковом не возникало. Он относился к Римме с Мартусей тепло и ровно, помогал, чем мог, стоило лишь попросить, а часто и просьбы не требовалось, вдумчиво и всерьёз воспринимал проявления дара, так чего же лучше?

С Августой всё было сложнее, хотя с ней после Володиного ранения как раз получилось перейти на "ты" раз и навсегда. Но потом дальнейшее сближение если и не застопорилось, то сильно замедлилось, и Римма понимала, что сама виновата в этом не меньше, чем Августа. У неё всегда было достаточно приятельниц, но никогда много подруг. Сильно обжегшись в юности, она совершенно разучилась делиться сокровенным, наоборот, стала старательно прятать свою личную жизнь от посторонних глаз. Выслушать кого-то могла, но не выносила сплетни и смакование подробностей, не стремилась давать непрошенные советы, потому что сама терпеть их не могла, помогала по зову сердца, а не когда от неё этого ждали, и до знакомства с Платоном, а потом и с Володей особо ни на чью помощь не рассчитывала. С самого детства Римма дружила с братом, потом и с его женой, а с тех пор, как они оба погибли в авиакатастрофе, близкой подругой она могла бы назвать только Олю Литвак, муж которой летел в том самом разбившемся самолёте. Тогда всё получилось быстро и просто, потому что их объединило страшное горе, когда удержаться на ногах получилось, только оперевшись друг о друга. А ещё помогло то, что они оказались очень разными. Оля была открытой, шумной, доброй, необыкновенно искренней в проявлении эмоций, и Римма просто не смогла устоять перед потоком исходившего от неё тепла. Собственно, те же самые душевные качества восхищали Римму и в Мартусе, и в Володе. С ними тоже было удивительно хорошо и просто.

В Августе же она, наоборот, видела много от себя самой. Мать Платона точно так же умела держать лицо и дистанцию, с трудом доверяла и доверялась и не торопилась говорить о личном; вот только её былые душевные раны были, видимо, куда глубже, раз даже Штольман за двадцать пять лет совместной жизни не смог излечить их до конца.

И всё бы ничего, ведь их с Августой связывали мужья и дети, и узы эти очевидно крепли, так что время само должно было расставить всё на своим местам. Но что-то тревожило и сосало каждый раз при встрече, как будто стоял за плечом чей-то дух, не решаясь обратиться с просьбой, ненавязчиво намекая, что она упускает что-то важное, теряет время. А может, просто мужчины чего-то ждали от неё — Яков, Платон, даже Володя, хотя никто ничего не говорил и даже не намекал.

— Августа, спасибо огромное, но...

— Только не говори, пожалуйста, что в этом не было необходимости, потому что она была.

— Целый казан? И штрудель?

— Вас сейчас в квартире столько, что этого как раз хватит, чтобы один раз пообедать.

— Спасибо.

— Не стоит.

— Стоит.

— Хорошо.

— Чаю хочешь?

— Если и ты со мной выпьешь, не откажусь.

За столом Августа сидела с удивительно ровной спиной. Идеальная посадка головы, безупречная причёска, изящный овал лица, вот только дрожь в руках трудно полностью скрыть, когда держишь в руках чашку с чаем.

— Августа, Платон рассказал тебе сегодня...

— Да. Римма, я хочу помочь. Я ничего не понимаю в этой вашей мистике, но я хочу, должна помочь. Потому что у меня такое чувство, будто вы спасаете моего сына...

Римма в ужасе брякнула чашку на блюдце так, что выплеснула горячий чай себе на пальцы и на скатерть. Зашипела, вскочила, сунула руку под холодную воду. Августа молча поднялась за ней, чтобы вытереть со стола.

— Прости, — сказала она, остановившись рядом у раковины.

— Ерунда... Ася, тебе нельзя бояться. Никому из нас нельзя, потому что они именно этого и добиваются!

— Кто они?

Дальше пришлось рассказывать о том, что случилось летом и раньше. О проклятой "не судьбе", угрозах духов, о том, что пережила сама, и о том, что услышала от Володи только пару часов назад. Излагать по порядку получилось только после того, как Римма всерьёз рассердилась на себя за спутанность мыслей и смятение чувств. И по мере рассказа она всё больше убеждалась в том, что приняла правильное решение. На душе ощутимо отпускало, как будто развязывался какой-то невидимый узел.

— Кто бы это ни был, похоже, что здесь, в реальной жизни, они над нами не властны по-настоящему, могут только наблюдать, искать слабые места и пугать, надеясь, что страхи окажуться сильнее нас. Что от страха мы растеряемся, запутаемся, ошибёмся, свернём не туда, может быть, даже предадим себя и друг друга. Мартусин морок — это её самый мучительный страх, ловушка, когда она внутри, то не может не верить и не бояться. Если бы Платон не вернулся вовремя, если бы не Нина...

Римма задохнулась, прикрыла глаза. Прохладные пальцы осторожно коснулись её запястья.

— Римма, ты сама сказала, что так нельзя. Твой страх за Мартусю не меньше, чем мой за Платона.

— Да-да, всё правильно. Не только я, мы все очень за неё испугались...

— В общем, Яков Платонович, у меня получается, что этот морок — вторая часть марлезонского балета, если не третья, потому что, по-хорошему, надо бы теперь разобраться с тем самым предсказанием в поезде. Ведь если то, что мы все проживаем сейчас, — "не судьба", случившаяся потому, что мы с Риммой упёрлись и решили быть вместе, то предназначенная нам кем-то судьба, где мы врозь — там в мороке? Это туда так старательно пытались загнать или заманить Римму и нас всех? Так и хочется перекреститься и сказать: "Чур меня!" Я, правда, пока не вижу прямой связи между нашим с Риммой несостоявшимся романом и тем, что Платон ушёл в армию, не женившись на Марте, но...

— Возможно, я вижу, но не хочу пока озвучивать, — сказал тяжело Штольман; Володя глянул пристально.

— Может, и правильно не хочешь, Анна Викторовна вообще советовала не виноватых искать, а сосредоточиться на починке морока.

— К Римме приходила Анна Викторовна?

— Да, буквально пару часов назад.

— И сказала, что морок можно починить?

— Она выразилась туманно, как это принято у духов: "Морок — не приговор. Пустые страницы можно заполнить по-разному". Вот я и говорю, починить или дописать, что ещё?.. Морок этот, конечно, ключевой элемент. Мартусю в него поймали, как птичку в силки. Крови из неё выпили пару литров, изводили девоньку целенаправленно и действенно, не то что нас летом, и чуть не довели до беды: серьёзного нервного срыва, а то и помешательства. Сейчас уже ясно, что в больницу её нельзя было отдавать ни в коем случае, да и Платона надо было вызвать гораздо раньше, но кто же знал? Ведь она нам даже ничего не решалась рассказать. Ещё счастье, что из неврологии мы её вытащили без какого-нибудь мерзкого диагноза, клейма на всю жизнь. А кроме того я думаю — не могу не думать! — о том, что сталось бы с Риммой, с твоим сыном, да и со всеми нами, случись сейчас с Мартусей что-нибудь непоправимое. Удар по нам по всем был бы того же порядка, что и гибель Платона там, в неслучившемся. Но примчалась маленькая шаманка, многое по полочкам разложила и обеспечила нам всем передышку, да ещё и новость принесла — закачаешься...

Володя разворошил себе волосы и улыбнулся.

— Что за новость?

— Ребёнок у нас с Риммой будет, Яков Платонович.

— Поздравляю.

— Успеешь ещё. Ты понимаешь, что это значит?

— Что очередной отпуск в этом году ты будешь брать осенью?

— Это тоже. В сентябре где-то весь возьму, до денёчка, ещё и отгулов сколько-то. Но я не о том хотел.

— О чём же тогда?

Штольман с удовольствием похлопал друга по плечу.

— Что бы зловредные духи нам ни нашёптывали, чем бы ни грозились, жизнь всё равно сильней.

— Вывод совершенно верный, Володя, пусть и не особо оригинальный...

— Починить морок? — повторила Мартуся в растерянности. — Что это значит?

— Ну-у, сны субстанция очень изменчивая, — отозвалась Нина; она уже в который раз в задумчивости то заплетала, то расплетала свою косу. — В мороке, тем более сотканном из неслучившегося, энергии больше, поэтому он стабильнее, но изнутри, осознавая его нереальность, наверняка можно попробовать что-то изменить... — Она помедлила и всё-таки добавила, сочувственно глянув на Марту: — Но я пока не очень понимаю зачем, потому что оживить мёртвых всё равно не получится.

— Э-эм, — протянул Володя, — там и у живых, мягко говоря, не всё в порядке.

— Я тут вспомнил кое-что, — произнёс медленно Яков. — Из детства. Был у нас в Затонске дом один, проклятым считался. Причём в советское время уже считался, когда вовсю с суевериями боролись. В начале двадцатых там какие-то бандиты залётные вырезали большую семью с тремя детьми. Бандитов поймали, расстреляли, но дом долго стоял пустым, потом сгорел, взрослые детям на пепелище ходить запрещали, но мальчишки всё равно бегали, испытание такое себе придумали на смелость. Я тоже бегал лет семи от роду, пел там...

— Яков Платонович, ты ещё и поёшь? — фыркнул изумлённо Володя.

— Так страшно было ночью сидеть, вот и пел революционные песни. По этому пению меня дед нашёл и домой отвёл, где уже случился серьёзный переполох из-за моего отсутствия.

— Ремня дал?

— Представь себе, нет. У нас не практиковались телесные наказания. Но его лекцию о том, что мне маму с бабушкой положено не пугать, а защищать, я до сих пор помню чуть не дословно... Однако дело не в этом. Примерно год спустя, в тридцатом, пепелище всё-таки расчистили, построили новый дом, и въехала туда семья инженера Свиридова: сам инженер, его жена, сын Вася, мой ровесник, и дочка Алёнка, на два года младше. И уже спустя две недели после новоселья мать привела Васю с Алёнкой к Анне Викторовне, мол, детям на новом месте кошмары снятся, обоим одинаковые. Не в больницу привела, а к нам домой, уже зная от людей, что Анна Викторовна не просто педиатр и главврач. Бабушка с дедом расспрашивали тогда детей вместе и выяснили, что снился им тот самый день, когда произошло убийство. Будто бы они в гостях у той семьи, что в доме погибла, потому что дружны с детьми погибших, и в момент налёта тоже там. — Мартуся тихонько ахнула и прижала ладонь к губам. — Поскольку подробности кошмаров отвечали картине преступления восьмилетней давности, Васька с Алёнкой и их мать были оставлены на ночь у нас, сам инженер в будни всё равно ночевал на электростанции, а в дом к Свиридовым отправились бабушка с дедом. Назавтра они возвратились усталые, Анне Викторовне явно нездоровилось, но зато Свиридовым разрешили вернуться к себе. Что произошло ночью, я не знаю, мне по понятным причинам не докладывали. После того Алёнку кошмары больше не беспокоили, а Ваське всё равно иногда снились. Мы с ним подружились, он мне рассказывал, я и спросил бабушку как-то, что можно сделать. И тогда она велела Васе переписать свой сон.

— Это как же? — удивился Володя.

— Так, чтобы было менее страшно. При этом Анна Викторовна, как только что Нина Анатольевна, с самого начала сказала, что воскресить мёртвых не получится, поэтому Ваське оставалось придумать, как спасти себя и сестрёнку. Сначала ему пришлось пересказать свой кошмар во всех подробностях. Затем мы с ним вместе с помощью деда придумали, что они с Алёнкой должны спрятаться в погребе, а потом сделать подкоп при помощи ножа и металлической кружки, выбраться и бежать за помощью. К деду бежать как раз, он уже в то время служил в Затонской милиции. План не слишком реалистичный, как я сейчас понимаю, но тогда нам, мальчишкам, он показался убедительным. После этого мы новый вариант сюжета подробно записали, это, пожалуй, оказалось посложнее всего остального, поскольку орфография на тот момент не была нашей сильной стороной. После этого моя мама в этом нашем "сочинении" ошибки исправила и мы его переписали набело. И пока мы этим занимались, всё уже почти наизусть выучили и, главное, совершенно перестали бояться...

— И что из этого вышло? — тихонько спросила Мартуся.

— Через несколько дней Ваське приснился сон именно в таком, изменённом варианте, и больше, насколько я помню, не снился никогда.

1) "Как у тебя дела, моя девочка?" — "Спасибо, сегодня лучше".

Вернуться к тексту

2) "моя девочка".

Вернуться к тексту