Дневник «Белорусского Когтевранца» (гет)

[Запись из дневника. Октябрь 1995 года. Инспекция.]

Каждый год в этой школе что-то меняется. В этом году у нас есть Амбридж и хождения по урокам. И это до боли напомнило мне школу дома, когда приезжала комиссия: кто-то сидел на задней парте, слушал, как ведется урок, что отвечают ученики. А нас обычно или готовили заранее, или спрашивали по прошлым, хорошо выученным темам. Начинается цирк, показуха и нервотрепка.

В Хогвартсе нет культуры проверок. Как говорил мой отец: «В армии траву красят в зеленый цвет, чтобы вид для начальства был приятен». А здесь многие учителя не готовы к такому цирку.

Прорицание:

Это было жалкое зрелище. Трелони была сама не своя. В классе пахло не только благовониями, но и чем-то покрепче — кажется, хересом. Она пыталась гадать, но руки тряслись. Амбридж стояла над душой и делала пометки в розовом блокноте с таким видом, будто пишет смертный приговор.

Причем я понимаю Амбридж: кто в здравом уме поверит в эти чаинки? У нас дома тоже были свои экстрасенсы. Даже шутка была: «При встрече с ним дай ему в лицо». — «Зачем?» — «Потому что настоящий увернется, а шарлатан заслужил». Примерно то же самое делала Амбридж с этой шарлатанкой. Хотя мой друг Ричи Стивенс, сам обладающий неким даром (он в прошлом году очень метко выигрывал на ставках на турнир), говорит, что Трелони — сильный провидец. Просто настоящие предсказания по заказу не делаются.

Уход за магическими существами:

Хагрида все еще нет. Вместо него — профессор Граббли-Дёрг. Тётка суровая, компетентная, но скучная. Никаких взрывов, ожогов и монстров. Одни какие-то милые зверюшки, девочки в восторге.

Амбридж сияла. Ей нравилось.

— Вот это правильный урок, — громко сказала она. — Без опасных гибридов.

Я посмотрел на Финна. Мы оба подумали об одном: скука смертная. С Хагридом мы хотя бы учились выживать, а тут… кружок юных натуралистов.

Зельеварение:

Вот где было интересно. Снегг вёл урок так, будто Амбридж — это просто мебель. Пустая бочка в углу.

Она ходила между рядами, заглядывала в котлы, задавала вопросы про методичку.

— Вы считаете, что учебник устарел? — спросила она елейно.

— Я считаю, что я лучше знаю, как варить Укрепляющий раствор, — ответил Снегг, даже не повернувшись.

Я чуть не плеснул лишнего корня в котел. Это было смело. Снегг, конечно, тот еще тип, но он профессионал. И он ненавидит идиотов, даже если они из Министерства. В этом мы с ним солидарны.

В общем, атмосфера в школе — как на пиратском корабле в шторм. Учителя напряжены, мы ходим по струнке. Ждем, когда рванет и выберут нового капитана.

[Запись из дневника. Начало октября 1995. Хогсмид.]

Когда я выходил с травологии, а гриффиндорцы-пятикурсники только ждали своей очереди у теплиц, Гермиона перехватила меня и шепнула: «Встретимся в Хогсмиде, у «Кабаньей головы», мне нужно с тобой поговорить».

Мое сердце сделало сальто. Неужели все мои тайные желания сбылись и она обратила на меня внимание?

Я долго не мог выбрать, что надеть, надел лучшую рубашку (под свитер, холодно же) и потом полчаса пытался привести в порядок свои волосы. Я подумал, это свидание. Ну, или хотя бы разговор по душам, без Рона и Гарри. Мы ведь почти всегда с ней только в библиотеке, а там никакой романтики. Хотя старшие ребята из моей школы дома говорили — есть какие-то фильмы интересные про библиотеки и библиотекарш, но я так и не понял, о чем они.

Я пришел пораньше. Стоял у паба, мёрз и репетировал остроумные фразы.

А потом начали подходить люди. Гарри, Рон, Невилл, Полумна… целая толпа.

Я понял: это не свидание. Это чертово партсобрание.

Гермиона подошла ко мне, румяная от мороза, глаза горят — красивая и манящая.

— Ты пришел! — она улыбнулась, но смотрела не на меня, а на список в руке. — Мы собираем группу. Чтобы учиться самим. Ты с нами?

Мои «розовые очки» разбились с треском, а в сердце словно вставили спицу. Но я постарался сохранить лицо.

— Я… — начал я, чувствуя себя глупо в своей парадной рубашке. — Я не могу, Гермиона.

— Почему? — она наконец посмотрела мне в глаза. — Ты же сам говорил, что нам нужен лидер.

— Говорил. И я поддерживаю вас. Но…

Я отвел её в сторону, в тень переулка и, наклонившись, зашептал ей почти на ухо:

— Амбридж копала под меня. Она подняла личные дела. Для магии я студент, но для Министерства я — никто. У меня нет документов, нет родителей в Британии. Я здесь только благодаря слову Дамблдора. Она вызвала меня к себе и сказала, что будет следить.

Гермиона побледнела. Она умная, она сразу всё поняла. И, кажется, заметила мою рубашку и то, как я старался. В её глазах мелькнуло сожаление. Спица потиньку выходила из моего сердца.

— Если тебя поймают… — начала она.

— …меня депортируют. Или посадят в Азкабан — от Министерства можно ожидать чего угодно. Я вишу на волоске. Я не могу подписывать списки, так как это ударит по вам. И самое главное — по тебе.

Она сжала мою руку. Её пальцы были теплыми, в отличие от моих ледяных. За это рукопожатие я ей уже почти всё простил.

— Я поняла. Не ходи. Это слишком большой риск. Прости, что… втянула.

— Всё нормально, — я криво усмехнулся. — Но я с вами. Морально. И если нужно будет что-то… техническое, ты знаешь, где меня искать.

Она ушла в паб, к Гарри и Рону. А я остался на улице. Без девушки, без уроков защиты, но в модной рубашке. Не знаю почему, но то, что она за меня переживала, сделало меня все же счастливее. И обратно в замок я не побрел, а довольный побежал: всё же что-то есть между нами.

[Запись из дневника. Середина октября 1995. Коридор.]

Филч с важным видом прибивал к стене новую табличку в массивной раме. Стук молотка гулко отдавался под сводами, и каждый удар словно забивал гвоздь в крышку нашей свободы.

Я подошёл почитать.

«ДЕКРЕТ ОБ ОБРАЗОВАНИИ № 24».

«Пошла волна, — подумал я. — Декрет за декретом».

«Все студенческие организации, общества, команды, группы и клубы распускаются…»

Рядом замер Финн.

— Что это значит? — спросил он растерянно. — Квиддич тоже? Клуб Плюй-камней?

— Это значит, мой дорогой друг, — мрачно ответил я, — что наступают времена двоемыслия. Скоро надо будет думать, что говоришь, а говорить совсем не то, что думаешь.

— И что делать? — Финн сжал кулаки.

— Улыбаться и махать, — ответил я. — И учиться читать между строк. Если они запрещают собираться, значит, они до смерти боятся, что мы соберёмся.

В коридоре уже росла толпа. Студенты останавливались, читали, перешептывались. У одних лица вытянулись, другие нервно хихикали, не веря, что это всерьёз. Я заметил игроков нашей сборной по квиддичу — в их глазах читался чистый ужас. Для них это не политика, для них это жизнь.

А Филч наслаждался моментом. Его глаза блестели, губы растянулись в довольной ухмылке. Я никогда не видел более счастливого человека. Точнее, Филча довольным вообще никто не видел — разве что однажды, когда он почти поймал Пивза. Но сейчас он сиял. Настало его время.

[Запись из дневника. Октябрь 1995 года. Спальня Когтеврана.]

В прошлом году я неплохо заработал на тотализаторе, но в этом изрядно потратился. Запас еще был, но кто знает — вдруг «соцпакета» и в следующем году не будет? Долго ломал голову, что бы придумать. Тут Амбридж со своим декретом очень помогла: народ заскучал. Раньше все ходили по клубам, а сейчас сидят по факультетским гостиным.

И тут меня осенило: буду заниматься починкой механизмов — тех, где не помогает простое Репаро (хотя оно не такое уж и простое). И в голове родилась идея: «Мастерская Когтеврана». Если сломался сложный механизм (телескоп, весы, часы), магия часто делает только хуже. Да, в Лондоне или Хогсмиде можно починить что угодно, но не все могут туда попасть.

Я чиню руками. Осси принес фамильные часы — там просто пружина лопнула. Починил. Теперь ко мне очередь. Беру недорого, но стабильно.

Как и в прошлый раз, Осси стал казначеем. Финн работает чем-то вроде рекламного агента — ищет мне клиентов. А Ричи использует свой мистицизм и как-то проверяет заказчиков, чтобы нас не сдали Амбридж. Плачу им малую долю.

А по вечерам мы устраиваем «Клуб анекдотов». Я рассказываю истории из своего мира (про Штирлица, Чапаева и новых русских), заменяя их на профессоров Хогвартса. Особенно все любят анекдоты про Амбридж. Смех — это единственное, что она пока не запретила.

Но мне становится хуже. Руки дрожат. Голова болит, словно в неё забили гвоздь. Я чувствую, как «минский я» тает. Мне нужно найти Комнату и зарядить амулет.

[Запись из дневника. Конец октября 1995 года. Опушка Запретного Леса.]

В Хогвартсе, точнее в месте, где он расположен, погода не особо комфортная — конечно, и у меня дома в октябре бывает уже и снег лежит.

Дождь, ветер, грязь. Нормальные люди сидят у камина, а я бегу. Потому что, пока я бегу, я чувствую себя живым, а не призраком. Бег помогает мне думать, заряжает энергией.

Хагрида всё еще нет. Граница леса, возможно, открыта. Вряд ли эта новая профессорша знает, что не надо никого пускать в Запретный лес.

Я забежал чуть дальше обычного, к старым дубам. Здесь амулет под курткой начал нагреваться — впервые за два месяца.

Я остановился, тяжело дыша. Достал свою магическую карту замка, что уже делал четвертый год, прятал в водонепроницаемом чехле.

— Ну же, — прошептал я. — Дай мне знак.

Я приложил ледяной амулет к пергаменту.

И случилось чудо. От прикосновения металла чернила потекли, перестроились. На карте, там, где раньше был тупик на восьмом этаже, появилась тонкая, пульсирующая линия. Едва заметная и непонятно где именно, но уже кое-что — всего один этаж.

Я стоял под дождем и улыбался как идиот. Я нашел еще один кусок мозаики. Осталось только изучить восьмой этаж.

[Запись из дневника. Ноябрь 1995 года. Коридор.]

Встретил Джинни перед историей магии. Она выглядела замученной.

— Как там у вас в башне? — спросил я, передавая ей шоколадку (купленную на доходы от ремонта).

— Ужас, — шепнула она. — Гермиона навязала сотни шапок. Она прячет их везде. Эльфы объявили бойкот и перестали убираться. Грязища — по колено. Только Добби убирает всё.

— Революция требует жертв, — хмыкнул я. — Даже гигиенических.

А сам подумал, что Гермиону, видно, не убедил мой разговор в конце прошлого года. Или, наоборот, повлиял не в ту сторону.

— Ты сам как? — она посмотрела на меня внимательно. — Выглядишь… прозрачным.

— Я в норме, — соврал я. И изобразил кривую улыбочку в стиле «крутой парень».

Но это была ложь. Ночью мне снова снился 1899 год. Дамблдор держал схему замка и указывал на стену на 8-м этаже. «Сердце здесь, — говорил он. — Но вход — через желание. И тебе понадобится проводник».

Амулет на карте указал восьмой этаж, но я уже два раза ходил там и ничего не нашел. Но эта подсказка… Возможно, мне нужно не просто искать, а пожелать. И очень сильно.

[Запись из дневника. Ноябрь 1995 года. Кабинет Амбридж.]

Кажется, в этом году в Хогвартсе у меня бывают только плохие дни и очень плохие — этот один из таких. Она все-таки меня поймала. Точнее, кто-то меня сдал (подозреваю пару слизеринцев). Филч перехватил меня в коридоре с пачкой рекламных листовок «Мастерской Когтеврана».

— Садитесь, мистер… — пропела она.

Кабинет. Розовый ад. Котята на тарелках. Чай с сахаром, от которого сводит зубы. Это комната словно из сумасшедшего дома.

— Вы нарушили Декрет о запрете несанкционированных организаций и коммерческой деятельности, — сказала она мягко. — Вам придется неделю отбывать у меня наказание. Вы будете писать строчки: «Я не должен нарушать правила».

— У меня нет чернил, — сказал я.

— Вам не понадобятся чернила, — сказала она своим тонким голоском и с этой мерзкой улыбочкой.

Она дала мне длинное черное перо.

Я начал писать. Сначала ничего. А потом тыльную сторону ладони обожгло болью. Я посмотрел на руку. Слова «Я не должен…» были вырезаны на коже, как ножом. Кровь капала на пергамент.

Я поднял глаза. Амбридж смотрела на меня с наслаждением. Она ждала слез, просьб, жалоб.

Я сжал зубы.

— Что-то не так?

— Нет, профессор, — ответил я, глядя ей в глаза. — Всё очень… доходчиво.

Я писал два часа. Боль стала тупой, ноющей.

Когда я вышел, я не пошел в больничное крыло. Я пошел в туалет, промыл рану холодной водой и замотал платком.

Теперь у меня есть метка. Не черная, как у Пожирателей, а розовая. Метка ненависти.

Ну погоди, жаба. Я тебе устрою «соблюдение правил». Дай только перегрузить свой амулет.

[Запись из дневника. Середина ноября 1995. Лестницы.]

Замок сходит с ума. Это замечают все, но списывают на Пивза или погоду. Я же не первый год здесь. И хоть амулет молчит, но я чувствую замок так же, как тогда, когда взломали Кубок огня. С ним что-то не так.

Лестницы теперь меняют направление не по расписанию, а когда им вздумается. Вчера группа слизеринцев из Инквизиторского отряда застряла между третьим и четвертым этажом на полчаса. Лестница просто зависла в воздухе.

Потолок в Большом зале барахлит: вместо звездного неба иногда показывает помехи, как ненастроенный телевизор, или серую муть, даже если на улице ясно.

Когда я прохожу рядом со стеной, мне кажется, я слышу зов. Словно кит зовет на помощь из глубины океана.

Замок отвергает Амбридж. Его магия конфликтует с её правилами. Замок не подчиняется бумажкам, только магии. Амбридж думает, что наводит порядок, но на деле принесла хаос. И если я не перезагружу амулет и не найду причину сбоя, то все эти «шалости» покажутся нам цветочками по сравнению с тем, что может случиться.

[Запись из дневника. Конец ноября 1995. Спальня Когтеврана.]

Я вернулся в спальню поздно, прижимая платок к руке. Кровь всё не останавливалась.

Финн, Осси и Ричи не спали.

— Что с тобой? — спросил Осси, откладывая книгу.

Я молча показал руку. Надпись «Я не должен нарушать правила» алела на коже.

Финн выругался так витиевато, что я даже заслушался (ирландские корни дают о себе знать).

— Я взорву её, — прорычал он, хватая свою коробку с фейерверками. — Клянусь Мерлином, я подложу ей бомбу прямо в туфли!

— Сядь, — осадил я его, морщась от боли. — Ты сделаешь только хуже.

Ричи Стивенс молча подошел ко мне и протянул баночку с зеленой мазью.

— Бабушкин рецепт, — прошептал он. — От проклятий и сглаза. Помогает и при таких ранах.

Мазь пахла полынью, но боль сразу утихла.

Мы сидели в тишине. Осси, который в начале года защищал Министерство, теперь выглядел мрачным. Он посмотрел на мою руку, потом на дверь.

— Это варварство, — сказал он тихо. — Надо пожаловаться. Написать родителям… В Попечительский совет! Это же пытка, это незаконно!

Я горько усмехнулся.

— Осси, очнись. Она и есть закон. Она Генеральный инспектор. Пойдешь жаловаться — она скажет, что это клевета, а тебя исключат. Она только этого и ждет.

— И что, просто терпеть? — спросил Финн, сжимая кулаки.

— Не терпеть, а играть умнее, — ответил я. — Мы не Гриффиндор, чтобы лезть на амбразуру. Я не доставлю ей удовольствия сломаться. Я буду улыбаться, кивать и делать своё дело, только аккуратнее. Она ждет бунта, чтобы всех нас накрыть. А мы не будем бунтовать. Мы будем выживать.

Я посмотрел на свою забинтованную руку.

— Дамблдор не дурак. Он что-то готовит. Не может быть, чтобы он просто так сдал школу этой жабе. Он выжидает. И нам тоже стоит подождать, пока она сама не совершит ошибку. А она совершит. Власть всегда делает людей неосторожными.

[Запись из дневника. Конец ноября 1995 года. Гостиная Когтеврана.]

В день матча Гриффиндор — Слизерин я, как обычно, не пошел на стадион. Я редко смотрю матчи, но люблю эти моменты: замок почти пустой, и можно спокойно исследовать его. Пока вся школа орала на трибунах, я методично простукивал стены на восьмом этаже, ища ту самую «пустоту» из снов. Амулет молчал.

Вечером я встретил Джинни. Она выглядела так, будто только что вернулась с войны. Бледная, губы сжаты.

— Что случилось? — спросил я.

— Гарри и Фреда с Джорджем отстранили, — глухо сказала она. — Пожизненно. Малфой спровоцировал их, они подрались… Амбридж забрала их метлы.

Я присвистнул.

— Пожизненно? Это уже не наказание. Это месть. Ты же говорила, Гарри не молчит и говорит правду. Вот она и лишает его того, что он любит больше всего.

Джинни сжала кулаки.

— Мы не сдадимся. Рон теперь вратарь, а я буду ловцом. Мы ей покажем.

Я посмотрел на неё с уважением. В этой маленькой девочке стержня больше, чем во всем Министерстве.

— Ты будешь отличным ловцом, — сказал я серьезно. — Я точно буду смотреть твои матчи.

[Запись из дневника. Начало декабря 1995 года. Спальня Когтеврана.]

Наш бизнес заморожен. Амбридж шмонает сумки, Филч проверяет коридоры. Вешать объявления нельзя, передавать записки — опасно. Наверное, не будь этой ситуации с пером и моей рукой, я бы, может, и плюнул на бизнес, но сейчас это дело принципа. Да и мои запасы галеонов не бесконечны.

Мы собрали экстренное совещание на кровати Финна (она дальше всех от двери). Закрыли полог, чтобы нас еще и видно не было.

— Клиенты боятся, — сказал Осси, пересчитывая скудные остатки кассы. — Никто не хочет нести сломанный телескоп, если за это можно нарваться на серьёзные неприятности.

— Нам нужна система связи, — сказал я. — Как у подпольщиков. Без имен, без явок.

И тут я посмотрел на свой дневник, который подарила Гермиона. Она говорила, что наложила на него Протеевы чары. Принцип простой: один предмет меняется, остальные повторяют.

Идея гениальная. Если это работает для дневника, сработает и для рекламы.

— Карты, — сказал я, вытаскивая из кармана пачку. — Мы будем использовать обычные карточки от шоколадных лягушек, их у всех навалом.

— В смысле? — не понял Финн.

— Протеевы чары, — объяснил я, доставая палочку. — Я свяжу карточки. Мы их раздадим проверенным клиентам. Когда «Мастерская» открыта и безопасна, изображение на карте меняется. Например, вместо Дамблдора появляется знак шестеренки. Или цифра в углу показывает время.

— А если поймают? — спросил Ричи своим шепотом.

— Это просто карточки, — ухмыльнулся я. — Никаких записок, никаких улик. Если Амбридж спросит, скажем, что обмениваемся для коллекции. Вроде это пока не запрещено.

Финн расплылся в улыбке:

— Это гениально. Я беру на себя распространение.

Осси деловито кивнул:

— А я введу залог за саму карточку. Страховка от потери.

Бизнес жив. Мы уходим в тень, но продолжаем работать. Амбридж может запретить объявления, но она не может запретить азарт.