В час когда домой придешь (гет)

Визерис, Аша и Кварл прощаются с ними в Браавосе и направляются в Моссовию, чтобы торговать с ее правителем. Эймон и Дейенерис вызваны отцом в Королевскую Гавань. Тот получил письмо Эймона во время их пребывания в Волантисе. Им предстоит столкнуться с его жадностью и гневом, потому что Рейнис, если только сможет, никогда не вернется в Королевскую Гавань. И пусть он попробует отнять у нее мужа и драконов на Севере!

Дейенерис плачет, прощаясь с братом, и Рейнис тыльной стороной ладони утирает собственные слезы. Но Визерис уверяет ее, что будет писать им обеим, и что формально его еще не изгнали ни из Белой Гавани, ни из Староместа, и они скоро устанут от его скучного присутствия. Аша вручает ей две сумки неприлично красивых украшений и стилетов из И-Ти и велит самые уродливые отдать сестрам.

Губы Рейнис дрожат, когда она обнимает Эймона и Дейенерис.

— Не дай отцу погубить ее драконов, — шепчет она брату на ухо. — И береги себя. Я разгневаюсь, если узнаю, что ты зачах от забот раньше своих восемнадцати.

Они обещают беречься и заставляют ее пообещать, что она не замерзнет насмерть. И вот, нагруженная подарками, Солнечная Дева уносит Рейнис и Робба в Белую Гавань. Солнечный гонец, Лунная Ловчая и Пламенная Мечта встречают ошеломленную команду криками, которые были бы свирепыми, если бы не их тоненькие голоса. Драконы греются на палубе и хватают зубами рыбу, пойманную матросами. Рейнис тренирует их, говоря «дракарис» на высоком валирийском, чтобы научить своих новых… питомцев? детей? готовить мясо. Те мурчат у нее под боком в благодарность.

Половину пути Робб проверяет ее знания о северных домах, лордах и сельском хозяйстве. Лианна научила своих детей всему, что знала о родной земле, но Робб — правитель Винтерфелла, и знает много больше. Рейнис узнает о сообщении — или его отсутствии — между деревнями и большими городами; о том, как жители зимнего городка и близлежащих деревень переселяются в Винтерфелл весной и летом; имена всех лютоволков — Серый Ветер у Робба, Леди у Сансы, Нимерия у Арьи, Лето у Эдвина, Кора у Бранды и Бродяга — не взятый никем альбинос; Леди и Нимерия сейчас в Королевской Гавани со своими хозяйками — и обо всех причудах северян.

Рейнис спрашивает его и о мелочах, которых не успела узнать в их стремительном браке. Его любимая еда — мясные пирожки винтерфелльского повара Гейджа. Любимые цвета — зеленый и синий, и, хотя он стесняется признаться, еще и розовый. Она дает ему понюхать все свои духи, и ему по душе жасмин, лимон и сандал. Она запоминает все это так же, как запомнила веснушки на его скулах и плечах.

Они изучают книгу дяди Дорана о Дорне в поисках песен реки и водного колдовства и находят кое-что.

— Хотя известно, что Гарин Великий и сын Нимерии Доран умели повелевать водой, — читает она вслух, — подавляющее большинство водяных ведьм были женщинами. Поскольку более сильные заклинания требуют крови, а женщины проливают ее чаще других. — Она смеется намеку, а Робб морщится. — Не бойся, любовь моя, — говорит она, садясь к нему на колени и целуя впадинку у горла, — я не буду перерезать тебе горло ради темного колдовства: уж очень мне нравится твоя шея.

Пользуясь тем, что на корабле только команда и нет гостей, они познают друг друга как муж и жена. Она узнает, что нравится ему, и показывает, что нравится ей, и очень трудно оставаться тихой из уважения к команде, когда он такой усердный ученик. Теперь она чуть-чуть понимает тех, кто бросает семьи ради такого наслаждения. Не то чтобы она собиралась оставить Робба — он единственный, кого она может желать и любить. И они празднуют эту любовь часто; беременность — вполне вероятный исход, если они будут проводить столько времени наедине. Она надеется, что дитя, если оно им суждено, будет зачато и рождено в Винтерфелле; дитя зимы, рожденное летом. Быть может, так новый народ полюбит ее.

К тому времени, как они сходят в Белой Гавани, Рейнис чувствует себя и переполненной знаниями, и ужасно неподготовленной. На ней темно-рыжее шерстяное платье, бледно-желтая сорочка и кожаный пояс — скромно и в цветах ее дома. Оказывается, головные уборы здесь носят только пожилые замужние женщины, чему она рада: сетки и вуали с ее кудрями — мука. Робб заплетает две прядки ее волос в косы и скрепляет их сзади белым шелковым цветком.

— Мы, северяне, любим видеть наших прекрасных леди, — подшучивает он.

Рейнис с тревогой смотрит на драконов — как их доставят в Винтерфелл? неужели здесь нет реки? Робб же долго смотрит на нее и поднимает подбородок:

— И мы любим сразу видеть силу этих леди. Возьмем драконов с собой.

— Это не вызовет паники?

— Все равно вызовет, когда они вырастут и не смогут оставаться в конюшне. Уж лучше сейчас. Иначе король и лорды решат, что мы их обманули. Ты доверяешь мне, Рейнис? Мандерли преданы Старкам, они важные союзники. Если показать им драконов и сказать, что они первые, кому доверили тайну, их верность окрепнет. Нам нужны щиты от жадности твоего отца, если он решит забрать драконов.

Рейнис медленно кивает.

— А еще я планирую увеличить флот. Отчасти за это решение стоит поблагодарить тебя, мой штурман. Нам нужна поддержка Белой Гавани. Да и торговля с Вестеросом, Эссосом и Летними островами будет им интересна. — Он целует ее в лоб. — Верь нам. Мы никому не дадим причинить им вред.

Они сходят на пристань, и Рейнис оглядывает окрестности. Север в расцвете лета такой густо-зеленый, что в это трудно поверить. У самого края горизонта, виднеются заснеженные горы; море по-прежнему свинцового цвета, но поблескивает под солнцем, как темные алмазы. Огромные, прихотливые облака громоздятся в бледном небе, как непряденая кудель, во всех оттенках белого, серого и голубого. Север прекрасен, как она вообще могла счесть его замерзшей пустошью? Она кружится, вдыхая холодный соленый воздух, и видит, как Робб смотрит на нее с мучительной нежностью. Она краснеет под этим взглядом, особенно когда он смеется. Он предлагает ей руку, она целует его в щеку, — и они идут к встречающим. Робб меняется, как только оказывается перед людьми Мандерли. В нем появляется сталь там, где прежде была мягкость, а суровость в линии челюсти вызывает у Рейнис чувство защищенности. Только что он был Роббом. Теперь перед ней лорд Старк из Винтерфелла.

Лорд Виман Мандерли приветствует их пышно, кланяется настолько низко, насколько позволяет его полнота, и целует Рейнис руку:

— Белая Гавань и Новый замок в вашем распоряжении, милорд и миледи.

Он представляет сыновей, Вилиса и Вендела, таких же веселых и тучных; жену Вилиса, леди Леону — воплощение мягкой учтивости; и внучек, Винафрид и Виллу. Винафрид ровесница Рейнис, с проницательными карими глазами; ярко-зеленые волосы Виллы напоминают ей Арью и Висенью. Она знает по собственному дому, что северные леди редко держат при себе свиту компаньонок, но она хочет видеть сестер Мандерли у себя и мысленно отмечает, что стоит спросить лорда Мандерли, согласится ли он на время расстаться с внучками. Ей нужно их присутствие, чтобы закрепить свое в Винтерфелле, и ей надо готовиться к надвигающейся Долгой ночи; заводить друзей — один из способов укрепить оборону.

Робб смотрит на Рейнис, вопросительно приподняв бровь: пора ли. Рейнис кивает и делает шаг назад, ближе к пристани.

— Мои лорды и леди, я искренне благодарю вас за теплый прием. На Юге редко встречаются дворяне, достойные своего титула, но мой супруг уверил меня, что люди Севера честны и надежны. Так что… — она вдыхает и выдыхает. — Я отплачу ответным доверием. Знайте: драконы вернулись в мир и будут жить здесь, на Севере. И вы первые, кто об этом узнает.

Она зовет своих детей, и, пронзительно взвизгнув, те скользят с палубы Солнечной Девы и приземляются у ее ног. Лунная Ловчая все еще неуверенно держится в воздухе и едва не падает, но она ловит ее, как ловят ребенка, прыгающего на руки. Рейнис смеется, когда Ловчая лижет ее щеку в благодарность.

Эффект незамедлителен. Все люди в порту замирают, кое-кто ахает и кричит от шока. Челюсти лорда Мандерли и его сыновей отвисают, леди Леона вот-вот упадет в обморок. Но Винафрид и Вилла, будучи, судя по всему, куда смелее большинства их ровесников, и выходят вперед.

— Но где вы нашли драконов, моя леди-принцесса? Неужели вам довелось побывать в Асшае? — Вилла заглядывает в глаза Солнечному Гонцу, и любопытство пересиливает страх. — Я читала, что драконы живут в Сумрачных землях.

— У принцессы Дейенерис есть свои три дракона, и они действительно с Востока, так что вы недалеки от истины, — Рейнис осторожно подносит руку Винафрид к мордочке Лунной Ловчей, чтобы драконица могла ее обнюхать и запомнить. — Эти яйца попали в Браавос из Вестероса, с Драконьего Камня, если я правильно помню историю. Магия возвращается в мир, и теперь у лютоволков Винтерфелла появятся новые товарищи.

— Они ручные? — спрашивает лорд Мандерли.

Рейнис качает головой:

— Осмелюсь сказать, что нет, милорд. Как не являются ручными лютоволки и люди: все они обладают сходным умом. — Ловчая фыркает и трется темными, как полночь, чешуйками о ладонь Винафрид. — Что ж, кажется, драконы и впрямь не лишены здравого смысла. Они решили, что вашим внучкам можно доверять. — Она улыбается. — А кто мы такие, чтобы спорить с драконами?

Это срабатывает. Мандерли гордо приосаниваются: их признают лорд и леди Винтерфелла, и живые драконы. К тому же драконы явно не собираются нападать. Их ведут в Новый замок, драконов несут в паланкине — Рейнис боится, что «их потревожит восторг народа» или что они учуют запах жарящегося мяса и разнесут лавку бедного мясника. Винафрид и Вилла расспрашивают ее о Браавосе и Волантисе, о Королевской Гавани и ее благотворительных начинаниях.

— Мы слышали, что вы ходите по улицам и раздаете милостыню сиротам, хотя там все в дерьме? — Виллa получает выговор от лорда Вилиса и закатывает глаза. — Простите, моя леди-принцесса. Все там в… отбросах?

— Не за что извиняться, миледи. — Рейнис пожимает плечами. — Королевскую Гавань и правда проще сравнить со свинарником, чем с Белой Гаванью. Отец никогда не отпускал меня далеко от Красного Замка, — признается она, — но мои сестры, принцессы Висенья и Лизелла, еще малы для таких дел, а королева всегда занята, вот я и уговаривала его отпустить меня.

Ни сестры, ни их семья не выглядят особенно расположенными ни к детям Лианны, ни к самой Лианне. Робб говорил правду: Север помнит. И она помнит, как Старки едва смотрели на Лианну на свадьбе. Это холодная и жестокая мысль, но Рейнис невольно думает, как равнодушие северян к ее братьям и сестрам может обернуться ей на пользу. Возможно, ее «южная изнеженность» и дорнийская внешность будут прощены, если ее предпочтут близнецам? А еще было письмо дяди Дорана… нет, сейчас нельзя думать о такой черной измене. Она молча просит у богов прощения за свою завистливую натуру.

В Новом замке устраивают пир, и Рейнис знакомится с настоящей северной едой. Курица в меду с печеным картофелем и морковью; свежий темный овсяный хлеб с теплым медово-сливочным маслом; котлетки из трески, выложенные вокруг запеченной зимней тыквы; хаггис с брюквой и каштанами; мясной пирог с говядиной и беконом, пирог с говяжьей печенью и почками, пирог с миногами — столько пирогов; хрустящие яблоки и терпкие ягоды. К ее облегчению, ей нравится почти все — тяжелая, сытная, сливочная пища оказывается утешением. Больше всего ей по вкусу курица в меду, зимняя тыква, пирог с почками и черная смородина. А кое-что идет с трудом. Робб смеется, пока Рейнис с усилием проглатывает котлетки из трески и хаггис.

— Они вовсе не плохи, — возмущенно оправдывается она, — просто… не хватает специй.

Пара унций молотого драконьего перца и мускатного ореха сильно улучшили бы хаггис. Зато драконам хаггис нравится. Лорд Мандерли грохочет смехом:

— Эдак они станут севернее моей вьючной лошади.

Рейнис облегченно выдыхает.

Когда приходит пора продолжать путь в Винтерфелл, Рейнис получает то, чего хотела: верность, принятие драконов Севером и сестер Мандерли в свиту. Она прямо говорит лорду Мандерли, что ей нужны северные леди, надежные и крепкие, — помогать управлять Винтерфеллом и заключать браки, которые удержат Север сплоченным, особенно с угрозой, идущей из-за Стены. О самом воинстве мертвых она пока не говорит, это разрушило бы и без того зыбкое доверие, но упоминает голод и смерть от холода вместе с неизвестными врагами. И лорд, убежденный самим фактом существования драконов, уступает. Вилла отправляется с ними сразу, туманным утром, а Винафрид обещает присоединиться через месяц, когда закончит дела наследницы Нового замка.

Рейнис спрашивает:

— Винафрид — наследница вашего отца или дяди?

Ответ она знает, но хочет понять, как ее новая леди воспринимает такой порядок вещей.

Вилла морщит нос:

— Если бы у моего лорда-отца была хоть капля ума, наследницей была бы Вин, но мужская кровь, стало быть, ценнее.

Рейнис гримасничает в ответ, и Вилла берет ее под руку:

— Уверена, мы станем самыми близкими подругами, моя леди-принцесса.

— Если позволишь звать тебя Вилла, можешь звать меня Рейнис. — Она вздыхает. — Думаю, «моя леди-принцесса» я наслушалась на всю жизнь.

— Тогда Рейнис, — решает Вилла и тут же записывает себя в ближайшие подруги Рейнис в Винтерфелле.

Они плывут по Белому Ножу к пристани неподалеку от Винтерфелла, и Рейнис внезапно озаряет мысль: дорог на Северe мало, а что насчет рек? Белый Нож — главная река Севера, есть еще Рыдальница и Сломанная Ветвь, которые тянутся к большим поселениям, но мелких водных путей между глухими деревнями почти нет. Чудесно бы было создать на Севере систему каналов, как в Браавосе!

Винтерфелл вырастает перед ними, и у нее перехватывает дыхание. Во имя богов, он огромен! Красный Замок и добрая четверть Королевской Гавани уместились бы внутри его стен. И как он построен: серые башни из сланца вздымаются к небу, а на их острых крышах лежит снег. В просветах тумана видно главный замок, Большой чертог Винтерфелла и малые, распускающиеся вокруг него, как зимние розы. Она даже различает богорощу за внутренней стеной, зеленые верхушки и красную крону чардрева.

— И ты, значит, убеждал меня, что северяне — жестокие варвары? — спрашивает Рейнис Робба. — Пожалуй, Брандону Строителю стоило бы накидать Эйгону Завоевателю парочку чертежей.

— Боюсь, он жил за тысячу лет до того, как ваши Таргариены высадились на Драконьем Камне.

— Ладно, ладно. Все равно мог бы оставить чертеж.

Вилла смеется ее дерзости. Рейнис уговаривает драконов быть паиньками и не есть лютоволков, потому что иначе она очень огорчится. Солнечный Гонец отвечает ей трелью — она принимает это за хороший знак.

Лорд Бенджен и леди Кейтилин встречают их у ворот с Эдвином, Брандой, домашними слугами и Серым Ветром. В ее представлении Серый Ветер должен быть размером с крупного волкодава, не больше; в действительности он ростом с пони. Рейнис таращится на лютоволка так же, как Старки таращатся на ее драконов. Потом Серый Ветер радостно воет, приветствуя Робба, а драконы вскрикивают в ответ не со злостью и не с яростью, а тоже приветственно. Рейнис чувствует это кожей, как песнь реки, и уже не удивляется, когда лютоволк и драконы сходятся посередине и принимаются обнюхивать и теребить друг друга. Робб шагает вперед и обнимает ошеломленных мать и отчима:

— Нам есть о чем поговорить.

Серый Ветер облизывает глаз Пламенной Мечте, маленькая драконица недовольно фыркает и кашляет; если лютоволки вообще способны выглядеть шкодливо, то сейчас Серый Ветер похож на Висенью, когда она покрасила все исподнее Эймона в розовый.

— Но сперва — богороща.

Робб ведет Рейнис по широким коридорам Винтерфелла, и воздух внутри теплый, как весной на Юге. Она знала, что внутри стен по каменным трубам текут горячие ключи, но одно дело знать, а совсем другое — чувствовать. Рейнис кивает служанкам и работникам, кланяющимся ей, и старается запомнить их лица.

Они подходят к богороще — ее отделяет от остального замка великолепно вырезанная дверь, от вида которой по спине пробегает дрожь. А что, если Старые боги не примут ее — с ее водяной магией? Они входят в богорощу, и звуки замка мгновенно стихают, превращаясь в далекий гул. Стоит середина дня, но под кронами темно, как в сумерках. Она чувствует запах сырой земли и прелых листьев, мокрого мха на деревьях; запах древний, чуждый ей, выросшей в сердце Семи королевств. Рейнис поеживается, и Робб предлагает ей свой плащ.

Богороща занимает три акра, и в ее сердце стоит чардрево. Красные листья пылают среди зелени, белая кора словно светится в полутьме. На стволе вырезано лицо, из глаз которого сочится красный сок; зрелище и мерзкое, и величественное. Здесь, перед Старыми богами, Рейнис крепко вцепляется в песнь реки у себя в груди. Она не может склониться, согнуться, сломаться пополам, но здесь, в этой чужой и прекрасной земле, ей страшно.

Они с Роббом опускаются на колени перед чардревом, в сырую землю, местами липкую от древесного сока. Робб берет ее за руку и говорит твердо:

— Рейнис из домов Таргариен и Старк предстает перед чардревом. Женщина расцветшая и замужняя, рожденная в браке и знатного рода, она просит благословения богов.

Потом они склоняют головы и молятся.

Рейнис уже молилась Семерым и Матери, и даже один раз — в богороще Красного Замка, накануне свадьбы. Но сейчас зажмуривается и молится отчаяннее, чем когда-либо.

— Старые боги Севера, прошу, примите мой брак с Роббом. Он хороший и сильный человек, я люблю его всем сердцем и хочу быть хорошей женой и хорошей леди Винтерфелла. Не держите зла на песнь Матери Ройны в моем сердце, на дорнийскую кровь в моих жилах. Благословите наш брак и наших будущих детей. И благословите ту магию, которая мне подвластна, и любое колдовство, что мне суждено творить во имя Севера и всех королевств.

Дочь солнца и дракона, радость Ройны, жена волка — будь здесь желанна.

Ветер бьет ей в лицо и наполняет легкие воздухом с запахом влажной земли, мха и жизни. Она украдкой смотрит на Робба — его губы шевелятся в беззвучной молитве — и сжимает его руку. Когда они поднимаются, Робб объявляет семье:

— Теперь она истинно обвенчанная Старк.

Леди Кейтилин улыбается и обнимает Рейнис:

— Еще одна дочь для нашей семьи, мы и впрямь благословенны.

Она велит звать себя просто Кейтилин, а отчим — просто Бендженом.

— В семье мы не используем титулы, у нас все по-простому. А теперь идем в Большой зал, расскажете нам, чем кормить драконов.

Семья Робба — ее новая семья — вместе с Виллой собираются в Большом зале, чтобы Робб и Рейнис могли все объяснить. Столы убраны, драконы и лютоволки носятся по свободному пространству, иногда щелкают зубами друг на друга — играют. Рейнис ахает, когда Бранда приносит ее любимого кота Балериона; пока Балерион мяучит, словно отчитывая Рейнис за то, что посмела оставить его, Бранда улыбается, а на ее щеках появляются ямочки:

— Санса сказала, что вы можете скучать по коту, и велела взять его с собой. Боюсь, он уже успел объявить вашу кровать своей.

— На моей половине он точно спать не станет, — поддразнивает Рейнис Робба.

Балерион довольно урчит у нее на руках, и она едва сдерживает смешок. Драконы, кажется, и вправду наполовину коты, наполовину ящеры: когда не греются на солнце и не охотятся на мышей, ведут себя точь-в-точь как ее жирный кот. Рейнис встречает добрые, но настороженные взгляды свекрови и свекра.

— И драконы, скорее всего, тоже будут спать с нами, когда им вздумается. Хотя история их появления гораздо более увлекательна, чем обсуждение кошачьих привычек.

Она рассказывает о пути, что привел ее к Роббу и к Матери Ройне. О том, как Дейенерис пробудила шестерых драконов из окаменевших яиц. О том, что лютоволки и песнь реки — предвестники возвращения магии, чудовища восстают даже за морями, и всем им нужно готовиться к войне с самой смертью. Робб дополняет, рассказывая о снах, в которых он становится Серым Ветром. Кейтилин бледнеет как полотно, когда Эдвин и Бранда подтверждают, что им тоже порой снятся такие сны. Вилла заявляет, что видела у берегов Белой Гавани кракена, светящегося мертвенным светом.

Магия вернулась в мир. Но Рейнис видит: набожная Кейтилин и уставший от жизни Бенджен им не верят, точнее, верят не до конца. Она крепко сжимает руки, стараясь не заламывать пальцы, потому что знает, как это тревожит Робба, но не в силах полностью скрыть раздражение. Драконы живут. Драконы играют в их же зале с их лютоволками. Каких еще доказательств им надо?! Кейтилин извиняется и уходит в септу, Бенджен уводит Робба на разговор, а Рейнис остается кипеть от гнева. Эдвин похлопывает ее по руке:

— Я верю тебе, Рейнис. Я ведь уже видел это во сне.

— Что ты видел? — Она благодарна за веру, за эти серые глаза; у Эдвина и Бранды одинаковые серые глаза и рыжие волосы, идеальное смешение черт их родителей, и ей мучительно хочется ребенка, который выглядел бы так же. Волосы Робба, ее кожа, глаза — их собственные…

— Сон был странный, с трехглазым вороном на голове у девочки. Ворон показал мне, как ты колдуешь. Ты станешь первой водяной ведьмой в длинной череде ведьм. — В его голосе такая уверенность, что по спине Рейнис бежит холодок, а сердце начинает биться чаще. Эдвин улыбается беззаботной мальчишеской улыбкой: — Не знаю, как ты это сделаешь, но мне интересно. Думаешь, сможешь провести реку от нас до Перешейка? Мои друзья Мира и Жойен Рид живут там, а я терпеть не могу трястись верхом так далеко, чтобы их увидеть.

Ночью, когда Робб и Рейнис падают в их новую супружескую постель, и весь замок уже спит, слова Эдвина продолжают крутиться у нее в голове. А что, если она и правда соединит Белый Нож с Горячкой? Сделает Север похожим на Браавос — даст людям чистую воду, рыбу и дороги-реки? Тогда уж Кейтилин и Бенджен точно не станут сомневаться.

Она тихо выскальзывает из постели и задерживает взгляд на спящем Роббе. Медлит, стоит ли будить. Если магия не сработает, она только заставит его зря волноваться… но он ей верит. Такую веру нужно беречь, а значит, показывать ему эту свою странную, непонятную сторону. Рейнис трогает его за плечо. Он просыпается мгновенно, протирает глаза:

— Рейнис? Что случилось?

— Ночью я буду колдовать, — шепчет она. — Тебе стоит пойти со мной, на случай, если что-то пойдет не так.

В лунном свете он выглядит напуганным, но она целует его в лоб, разглаживая морщинки.

— Тише. Со мной все будет хорошо. Я больше переживаю, что… — она морщится, — случайно что-нибудь подожгу. Я в этом новичок. Где твоя одежда?

Они быстро одеваются — в нательные рубахи и простую одежду для уединенных часов, и при свете свечи идут по темному коридору. Поднимаются в библиотечную башню — по пути прихватывают кувшин священной воды Ройны, все еще чуть светящейся в стекле; глубокую миску, в которой раньше лежали фрукты; и ее валирийский кинжал. Вряд ли в ее новом замке водятся грабители и насильники, особенно при живом муже, но после того, что сделали с мамой и Эйгоном в их собственном доме, она ничему не удивится. Робб вздрагивает от этих слов и крепче обнимает ее за талию. В библиотеке, к счастью, свободной от мейстера и ночных читателей, он показывает ей огромную рельефную карту Севера, вырезанную на столешнице, похожую на Расписной стол Драконьего Камня. На ней виден каждый дюйм Севера, вплоть до полузаброшенных деревушек у гор. Видно, как люди стянуты вокруг крупных центров и как мало, в отличие от Королевских земель, дорог и рек между ними. Она проводит ладонью по дереву, чувствуя, как стекленеет взгляд. Она уже видит, где бы построила дороги, мосты, плотины. Но сегодня — другое.

— Робб, помолись за меня, — просит она. — Я никогда так не делала, мне нужна опора.

Робб быстро целует ее, потом опускается на колени и молится Старым богам и Старице, чтобы вели ее. Зрение Рейнис мутнеет, все расплывается по краям, и ей кажется, что вокруг его губ слабое сияние.

Она приступает к колдовству; помнит заклинание наизусть, хотя еще луну назад не слышала о нем. Рейнис выливает священную воду Ройны в миску до половины. Скривившись, режет кожу на внутренней стороне предплечья. Всего два дюйма, неглубоко — она надеется, что не останется шрама. Робб дергается, видя, как она ранит себя, но не прерывает шепот молитвы и ее расплывчатый свет. Рейнис дает крови смешаться с водой, пока в миске их не становится поровну, ни каплей больше. Вдыхает, выдыхает и шепчет песнь в ночь. Песнь древнюю — о Матери, соединяющейся со своей дикой дочерью Нойной и темной дочерью Койной; песнь матерей и дочерей, воды, земли и крови.

Она опускает правую руку в миску, а указательным пальцем левой с мучительной медлительностью и осторожностью, ведет по карте. По руслу Белого Ножа, от Винтерфелла к Темнолесью; на запад — к Быстринке; вниз — к Торрхенову Уделу. От Дредфорта — к Хорнвуду; от Последнего Очага — к Дредфорту; от Последней Реки — к Ледовому заливу и обратно к Белому Зубцу. И, наконец, от Винтерфелла через Курганы к Перешейку, где встречается с Горячкой близ Рва Кейлин и болот, в которых вода и земля — одно.

Закончив, Рейнис моргает и смотрит в миску. Та совершенно суха, и ничто не выдает в ней магический сосуд. Зато ее рука бела как мел, а кровь на бледном предплечье — странно светлая. Кровоточит и палец — а на карте повсюду, где она чертила пути, кровь уже засохла. Тихая, тяжелая уверенность в том, что она ошиблась, оседает в животе свинцом. Для этой магии нужно было больше крови, не так ли? Холодный пот выступает у нее на лбу, руки трясутся. Свинец в животе скручивается, переворачивается — и кровь брызжет на пол у ее ног. Это уже точно плохо. Она смотрит на карту, на кровь — и больше ни на что. Робб кричит ее имя, когда она падает на пол.

Очнувшись, она видит, что уже раннее утро; ее укутали одеялами, а в камине жарко горит огонь. Робб сидит в кресле и говорит с кастеляном Винтерфелла, сиром Родриком Касселем, о… она почти не понимает слов, в ее голове лишь песня Ройны, но слышит твердость в голосе Робба и тревогу в голосе сира Родрика. Тело ощущается как тончайшее мирийское кружево, выстиранное в щелоке и пропущенное через каток десяток раз — выжатое, разлохмаченное, перекошенное. В костях ломит так, что зубы, кажется, готовы вывалиться из челюстей, а сами кости — выскользнуть из кожи. Кто-то догадался положить ей на живот завернутый в ткань горячий камень, и он немного снимает боль, но камни и одеяла бессильны перед жаждой.

Она кашляет и вздрагивает от боли в пересохшем горле. Робб мгновенно оборачивается и оказывается рядом:

— Слава богам, ты жива.

В его голосе страх, ярость и облегчение. Он бросает сирy Родрику:

— Скажите матери и отцу, что она очнулась.

Рейнис просит воды, и он подносит к ее губам кружку с горячим медом. Там даже лимон и имбирь — и от этого ей больнее всего, так она тоскует по Арианне. Она осушает три кружки, чуть не захлебываясь. Он поднимает ее на руки, как рыцарь из сказки выносит бесчувственную деву из башни, и это не так далеко от правды, судя по ее слабости.

— Рейнис, что ты натворила?!

— Получилось? — Она моргает, прогоняя мутную пелену, и мечтает о ванне с розовой водой и жасминовым маслом. Сквозь утреннюю дымку за окнами ничего не видно, но она слышит крики снаружи — про реки, магию, леди-ведьму и лютоволков, плавающих там, где им не место. — За стенами теперь река? Надеюсь, я не смыла зимний городок.

Робб качает головой, будто разрывается между желанием накричать и поцеловать. Он несет ее, вместе с одеялами, прямо во двор, к воротам.

— Ты бледна, как чардрево, и едва можешь ходить. Почему ты не сказала, что задумала? Когда я увидел, как ты рухнула на пол, словно обескровленная, — его голос ломается, — я решил, что ты тяжело ранена или… хуже.

Она заставляет себя подняться достаточно, чтобы дотянуться до его щеки и поцеловать.

— Прости. Я не поняла, моей крови недостаточно… Я бы не стала, если бы знала. Прости меня.

Робб бурчит, что это уже второй раз, как она извиняется за то, что рискует жизнью, и она заливается краской стыда. Глупо было полагать, что одна ведьма сможет создать полдесятка рек. Возможно, петь и проливать кровь должны несколько женщин, или нужен не кувшин, а сама Ройна во всей ее силе. Рейнис злится на себя за то, что встревожила мужа и домочадцев, — теперь они, наверное, думают, что она безрассудная дурочка.

Но слуги и домочадцы смотрят на нее не с порицанием и не с гневом, а с благоговейным страхом. Робб наконец ставит ее на ноги у ворот, где Кейтилин и Бенджен спорят с охотниками и разведчиками:

— Река тянется аж до Торрхенова Удела, — говорит один разведчик. — Вода чистая, рыбы — тьма, а дно — с илом, что для полей впору. Благодать, ежели честно, но откуда она взялась — не скажу.

Кейтилин замечает Рейнис и смотрит на нее, словно та не просто женщина из плоти и крови, а что-то жуткое. Неужели она, изможденная, закутанная, как слабое дитя, и правда вселяет такой ужас? Бенджен мрачнее молчаливой сестры, бледный, словно призрак. Кейтилин дрожит.

— Это ты сделала? Это и есть твоя песнь реки?

Рейнис кивает:

— Всего шесть новых рек, семь, если считать Белый Нож, разветвляющийся к Темнолесью, Торрхенову Уделу и Быстринке. Старые боги благословили это.

Разведчики и охотники поминают Старых богов, и Рейнис морщится.

— Я видела карту. Север огромен и нуждается в еде и путях к ней, чтобы подготовиться к грядущей войне. А река — лучшая из дорог. — Голова и тело болят, и она просит Робба: — Отведешь меня к ней? Я хочу увидеть, что получилось.

Робб ведет ее туда вместе с родителями, а шепот вокруг только крепнет: ведьма-принцесса, дорнийская ведьма, драконья кровь и магия Ройны, принесенная Северу леди-ведьмой Юного Волка. Глаза Рейнис жжет. Нужно было догадаться, что так она только все испортит. А если лорд Мандерли заберет Виллу и откажется от клятв? Она все погубила? Что она натворила?!

Робб, должно быть, чувствует ее дрожь, потому что замедляет шаг и целует в висок:

— Что с тобой, милая?

— Они меня ненавидят.

Он смеется — так же неверяще, как тогда, когда Дейенерис пробудила драконов из камня:

— Ненавидят? Рейнис, да они тобой восхищаются.

— Но они зовут меня ведьмой. Ведьм ненавидят, Семеро говорят…

— Ага, но Семеро здесь правят только в матушкиной септе, — он обводит рукой людей, шепчущихся у дороги.

Рейнис заглядывает им в лица и не видит подлинной ненависти; распознавать скрытую злобу ее научили с детства. В их глазах — благоговейный страх, изумление и… неужели радость?

Робб говорит:

— Всем им снилось, как старые боги шепчут о Долгой ночи и даре Реки. И все они, прямо в ночных рубахах, выбежали посмотреть на этот дар. — Он замолкает на мгновение, в голосе поровну тревоги и удивления. Потом целует ее в шею и шепчет: — Когда я уложил тебя и умолял богов сохранить тебе жизнь у чардрева, они ответили. Сказали, что мне придется выучить язык Первых людей и руны, смысл которых мы давно забыли. Это мои долг и честь, как песня реки — твоя.

Они, наконец, доходят до реки, и Рейнис видит, как лютоволки и драконы плещутся в воде и ловят свежую рыбу. Эдвин и Бранда визжат от смеха, играя у берега с детьми простолюдинов. Вилла сидит босиком в воде, и, заметив Рейнис, улыбается с чистым восхищением. Земля под ногами жирная, полная обещаний — еще можно успеть что-то посадить, хоть лето и клонится к осени. Вдоль берегов цветет вереск, сиреневый, с инеем на хрупких лепестках. Серый Ветер подскакивает к ним, тявкает, обнюхивает Рейнис и слизывает засохшую кровь с ее руки.

Робб снова ее целует — теперь в губы:

— Они зовут тебя ведьмой, да. Но Добрая королева Боди тоже была нашей Королевой-ведьмой.