Гарри Поттер: Тени предков (джен)

2 августа, 22:00

Чёрный «Форд Англия» медленно вползал в узкие ворота Тисовой улицы, словно огромный жук, выползающий из тёмной норы. Фары выхватывали из сумрака знакомые силуэты домов, и каждый из них казался обитателям зловещим наблюдателем. Вернон Дурсль демонстративно громко хлопнул дверью, будто пытаясь заглушить внутренний страх, который грыз его изнутри. Этот звук эхом отразился от стен, и даже ночной ветер, казалось, притих, прислушиваясь. Петуния нервно оправила блузку, её пальцы дрожали, когда она поправляла несуществующие складки. Её взгляд то и дело скользил в сторону дома номер четыре, словно ожидая увидеть там следы недавнего кошмара. В её памяти всё ещё звучали холодные слова Северуса Снегга, того самого человека, который когда-то показал Лили магию, того, кого она отчасти винила в судьбе сестры. Его пронзительный взгляд, его презрительные слова — всё это навсегда отпечаталось в её памяти.

— Наконец-то дома, — пробурчал Дадли, развалившись на заднем сидении. Его голос звучал неестественно громко в тишине ночи, словно он пытался заполнить пустоту, образованную их поспешным бегством.

Дом встретил их привычной стерильной тишиной, которая теперь казалась зловещей. Каждый шорох, каждый скрип половицы отзывался в сознании обитателей эхом недавних событий. Вернон первым делом направился в гостиную — его святилище, где стоял старый телевизор. Он включил его, будто звук чужих голосов мог заглушить его собственные страхи и тревоги. Петуния занялась уборкой — хотя дом и так сиял чистотой после их поспешного отъезда. Она методично протирала каждую поверхность, словно пытаясь стереть следы недавнего хаоса. Её движения были механическими, автоматическими, будто она находилась где-то далеко отсюда. В её голове крутились мысли о недавнем разговоре, о зловещих словах бывшего школьного друга сестры. В гостиной часы тикали особенно громко, отсчитывая секунды возвращения к привычной жизни. Но эта жизнь уже не казалась такой привычной. Каждый предмет мебели, каждая картина на стене словно хранила память о недавних событиях. Тени от уличных фонарей танцевали на стенах, создавая причудливые узоры, которые мерещились Петунии зловещими фигурами. Вернон изредка выходил из гостиной, бросая короткие, резкие приказы. Его голос звучал напряжённо, срываясь на крик даже по мелочам. Он то и дело поглядывал на окно, словно ожидая увидеть там высокую фигуру в чёрной мантии. Его взгляд становился всё более тревожным с каждой минутой. Дадли слонялся по дому, не зная, чем себя занять. Его привычная жизнь тоже изменилась. Исчезло ощущение вседозволенности, пропало чувство безопасности. Он ловил себя на том, что постоянно оглядывается, словно ожидая нападения. В его памяти всё ещё стоял образ мрачного преподавателя зельеварения, его холодный взгляд. К полуночи дом погрузился в тяжёлое, напряжённое молчание. Супружеская чета Дурсль лежала в своей спальне, но сон не шёл к ним. Дадли находился в своей комнате, погружённый в тревожные мысли. В окнах отражался свет уличных фонарей, создавая иллюзию присутствия кого-то постороннего. Тени от деревьев плясали на стенах, рисуя причудливые картины на обоях. Петуния лежала с открытыми глазами, уставившись в темноту. Её мысли кружились вокруг событий последних дней. Она вспоминала Лили, их детские годы, их ссоры и примирения. Вспоминала тот день, когда получила письмо из Хогвартса, вспомнила, как спрятала его под матрас. И теперь, лёжа в темноте, она задавала себе вопросы, на которые не было ответов. Она думала о том, как могла бы сложиться её жизнь, если бы она приняла магию, если бы не отвергла сестру. Вернон ворочался в постели, его дыхание становилось всё тяжелее. Он представлял, как кто-то проникает в дом, как нарушает его границы, как забирает то, что принадлежит ему. Его кошмары были наполнены образами людей в чёрных мантиях, стуком в дверь и шёпотом, который он не мог разобрать. Дадли сидел на подоконнике своей комнаты, глядя в темноту. Он чувствовал себя потерянным, одиноким. Его привычный мир рушился, и он не знал, как с этим справиться. В его голове крутились мысли о том, что произошло, о словах мрачного преподавателя. И только дом, казалось, оставался спокойным. Он хранил свои тайны, наблюдал за своими обитателями, ждал. Ждал того момента, когда всё снова вернётся на круги своя. Или когда произойдёт что-то новое, что изменит их жизни навсегда.

Первые лучи рассвета робко просачивались сквозь занавески, окрашивая комнату в бледно-розовые тона. Вернон Дурсль сидел за столом, обхватив голову руками. Его массивная фигура казалась непривычно сгорбленной, а в глазах читалось странное облегчение, смешанное с тревогой. Мысли крутились в его голове, словно шестерёнки заржавевшего механизма. После тяжёлой ночи, наполненной тревожными снами и тяжёлыми раздумьями, он наконец-то чувствовал некое подобие покоя. Странные события остались позади, и теперь можно было вернуться к привычной жизни. Но усталость всё ещё давала о себе знать — мешки под глазами выдавали его неспокойный сон. В доме царила особенная утренняя тишина — та самая, которую они так долго ждали. Никаких больше необъяснимых явлений, никакой чертовщины, никаких странных вещей. Только привычный порядок, только знакомая реальность. Однако в глубине души Вернон не мог не признать горькую правду: иногда их методы воспитания несносного паршивца действительно были слишком жёсткими. Постепенно дом начал пробуждаться. Слышалось тихое шуршание — это Петуния хлопотала на кухне, готовя завтрак. Её движения были механическими, словно она всё ещё находилась где-то далеко отсюда, погружённая в свои мысли. Дадли, который тоже провёл неспокойную ночь, постепенно приходил в себя. Его лицо, обычно румяное и довольное, сегодня выглядело немного бледным, но в глазах уже загорался знакомый огонёк жадности и предвкушения. Он медленно спустился вниз, всё ещё сонный, но уже чувствующий приближение чего-то важного.

— Отец, — начал Дадли, стараясь говорить бодрым голосом, хотя усталость всё ещё слышалась в его словах, — чулан теперь мой, правда? Представляешь, сколько там места для моих коллекций? Теперь, когда его здесь нет, всё станет лучше и правильнее! Теперь всё будет как должно быть.

Вернон поднял взгляд на сына, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на гордость. Дадли рос, превращаясь в достойного наследника его взглядов и принципов. В его словах звучала та уверенность и радость, которых так не хватало после всех недавних событий. Петуния, стоявшая у окна, невольно улыбнулась, услышав слова сына. Но её улыбка быстро угасла, когда она снова подумала о недавних событиях. Она часто заходила в чулан, словно проверяя, действительно ли он пуст. Пыль лежала на полках ровным слоем, паутина свисала с углов, и каждый раз, входя туда, она чувствовала, как сердце сжимается от необъяснимой тоски. Воспоминания нахлынули волной, захлестнули с головой. Лили… Её смех, её рассказы о Хогвартсе, о магии, о том, чего Петуния никогда не могла понять до конца. Она вспоминала, как сестра рассказывала о своих успехах, как делилась мечтами. В памяти всплыл тот день, когда Лили получила письмо из Хогвартса. Петуния тогда завидовала сестре, её особому дару, её возможности учиться в волшебной школе. Зависть переросла в страх, когда она поняла, что магия существует, а она сама к ней не имеет никакого отношения. Петуния отвернулась от окна, пытаясь скрыть свои чувства. В доме царила странная атмосфера. Казалось, сам воздух пропитался невысказанными чувствами, невыплаканными слезами и невысказанными словами. Каждый уголок хранил память о недавних событиях, каждая тень таила в себе отголоски прошлого. Вернон пытался вернуться к своим газетам, но буквы плясали перед глазами, не желая складываться в осмысленные слова. Дадли, постепенно оживая после бессонной ночи, уже начал составлять план, как лучше обустроить своё новое владение. А Петуния… Петуния всё ещё стояла у окна, глядя вдаль, туда, где реальность встречалась с фантазией, где прошлое переплеталось с настоящим. В этот момент дом словно затаил дыхание. Время будто замедлило свой ход, позволяя каждому из обитателей погрузиться в собственные мысли. Солнечные лучи медленно скользили по стенам, наполняя комнаты тёплым светом. Дадли, устав от ожидания, вновь появился на кухне. Его лицо выражало нетерпение:

— Отец, когда же я смогу наконец занять чулан? Хочу начать переносить туда свои вещи!

Вернон, оторвавшись от газет, кивнул:

— Как только приберёшься там. Но помни — никакого беспорядка. Всё должно быть расставлено по порядкам нашей семьи.

Дадли, сияя от радости, убежал выполнять поручение. Для него это стало началом новой главы жизни — теперь, когда несносного родственника больше нет рядом, всё наконец-то наладится и встанет на свои места!

Петуния медленно отвернулась от окна. Её взгляд упал на старинные часы, тикающие в углу комнаты. Они отсчитывали секунды новой жизни, новой эпохи в доме номер четыре. Она машинально провела рукой по полированной поверхности комода, вспоминая те далёкие дни, когда они с сестрой ещё были близки. На кухне воцарилась непривычная тишина. Лишь мерный стук часов нарушал это безмолвие, отмечая бег времени. Петуния присела у окна, погружённая в свои мысли. Её пальцы машинально разглаживали складки на юбке, а взгляд был устремлён вдаль, туда, где утренний туман ещё не рассеялся полностью. Внезапно тишину нарушил звон посуды — Дадли, пританцовывая от нетерпения, накрывал на стол. Его радость была почти осязаемой, она наполняла пространство вокруг него теплом и энергией. Вернон, оторвавшись от газеты, бросил взгляд на жену. В его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание. Он знал, что в её душе сейчас идёт своя, невидимая борьба — борьба с воспоминаниями, сожалениями, чувством вины. Лучи солнца проникали сквозь окна, наполняя дом мягким золотистым сиянием. Время словно замедлило свой бег, позволяя каждому из обитателей погрузиться в собственные мысли. В воздухе витало ощущение перемен, словно сама атмосфера дома изменилась. Петуния встала и направилась к столу. Её движения были плавными, почти отрешёнными. Она знала, что впереди их ждёт новый день, полный испытаний и открытий. День, который принесёт перемены, хочет она того или нет. За столом воцарилось молчание. Дадли, поглощённый мыслями о чулане, едва прикасался к еде. Вернон задумчиво крутил в руках чашку с чаем. А Петуния просто смотрела в окно, наблюдая за тем, как меняется мир за стеклом. В этот момент в доме словно повисло невидимое напряжение. Каждый думал о своём, но все чувствовали, что что-то изменилось. Что-то неуловимое, но важное, словно невидимая нить связала их всех воедино. День только начинался, и никто не знал, какие сюрпризы он принесёт. Но одно было ясно — жизнь в доме номер четыре на Тисовой улице уже никогда не будет прежней. И не только из-за чулана, перешедшего к Дадли, но и из-за тех чувств и мыслей, которые пробудились в каждом члене семьи этим утром.

В дверь постучали ровно в полдень. Петуния вздрогнула — она ожидала этого визита, хотя и не знала, когда именно придёт незнакомец, о котором говорил Северус Снегг. На пороге стоял высокий старец в длинной мантии цвета индиго. Его серебристая борода спускалась почти до пояса, а проницательные голубые глаза, казалось, видели насквозь каждого присутствующего в комнате. Очки-полумесяцы поблескивали в лучах полуденного солнца, придавая его облику особую таинственность.

— Добрый день, — голос пожилого человека звучал непривычно строго. — Я Альбус Дамблдор, директор школы чародейства и волшебства «Хогвартс». Я пришёл поговорить о Гарри.

Вернон вышел из кабинета, его лицо выражало смесь облегчения и раздражения:

— Надеюсь, теперь мы от него избавились!

Дамблдор прошёл в гостиную, не дожидаясь приглашения. Его присутствие наполнило комнату особой энергией.

— Мистер Дурсль, — начал Дамблдор, — вы, возможно, не понимаете всей серьёзности ситуации. Магия вашей покойной сестры Лили создала вокруг этого дома особое защитное поле. Пока Гарри считает этот дом своим, относится к вашей семье с уважением и любовью, пока он счастлив здесь — он и все обитатели дома находятся под защитой. А теперь представьте себе болезни, кошмары, проблемы с финансами — щит Лили защищал и Гарри, и вас от этого. Теперь, когда он сбежал от вас, щит стал постепенно разрушаться. Я уверен, этой ночью никто из вас не мог долго уснуть.

Вернон фыркнул, но его руки предательски дрожали. Он вспомнил, как посреди ночи проснулся от собственного крика — ему приснился кошмар, в котором он тонул в тёмной воде, а рядом стоял Гарри и смеялся. Он пытался убедить себя, что это просто совпадение, но в глубине души понимал — Дамблдор прав. Все эти годы он отрицал магию, презирал её, но теперь она возвращалась к нему в виде ночных кошмаров и необъяснимого страха.

— Какая ещё магия? Очередные фокусы? — произнёс он, стараясь скрыть своё беспокойство за показным сарказмом.

Дамблдор терпеливо объяснил, его глаза сверкали необычным блеском:

— Представьте себе невидимый купол над домом. Это как страховка — специальная защита, которая срабатывает автоматически. Когда Лили умирала, она использовала самую сильную магию — магию любви к сыну. Эта любовь создала щит, который защищает Гарри и всех жителей дома, пока он связан с этим местом. Более того, для поддержания этой защиты Гарри должен проводить здесь не менее двух месяцев в году — именно его присутствие и положительные эмоции питают силу материнской защиты.

Петуния побледнела, но в её памяти всплыло то далёкое утро, когда она, несмотря на все разногласия с сестрой, решилась взять маленького Гарри к себе в дом. Что-то необъяснимое тогда толкнуло её к этому решению. Она вспомнила свои чувства в тот момент — смесь страха, тревоги и странного, необъяснимого влечения к племяннику. Неужели именно тогда магия начала сплетать свою невидимую сеть между ними? В комнате повисла тяжёлая пауза. Вернон нервно барабанил пальцами по столу, Дадли застыл у двери, а Петуния застыла у окна, вцепившись в подоконник.

— То есть вы хотите сказать, — прорычал Вернон, — что мы должны и дальше терпеть присутствие этого… этого… в нашем доме?

Дамблдор медленно покачал головой:

— Речь не о присутствии, а о связи. Защитное поле действует независимо от того, находится ли Гарри физически в доме большую часть времени. Важно лишь его восприятие этого места как родного, его счастливые воспоминания и хорошее отношение к вашей семье. И ваша семья тоже является частью этой защиты. Более того, для поддержания щита необходимо, чтобы Гарри искренне желал возвращаться сюда, а вы — чтобы желали его возвращения. Именно взаимные тёплые чувства укрепляют защиту, делают её только сильнее.

Петуния почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она вспомнила тот момент, когда впервые взяла на руки младенца Гарри, как её сердце дрогнуло, несмотря на все обиды и разногласия с Лили.

— Но почему? — вырвалось у неё. — Почему именно этот дом? Почему не другое место?

Директор повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие:

— Потому что здесь живёте вы, Петуния. Ваша кровь, ваша связь с Гарри через вас укрепляет защиту. Это место пропитано памятью о самопожертвовании и любви.

Петуния медленно опустилась в кресло. Её руки дрожали, а в голове крутились мысли о сестре, о той силе, о которой она лишь догадывалась, о том, как всё это связано с магией. Она чувствовала, как напряжение в комнате нарастает с каждой секундой. Вернон нервно ходил взад-вперёд, его лицо искажала гримаса раздражения и злости. Дадли стоял у двери, не зная, куда деть себя от неловкости. Дамблдор же сохранял удивительное спокойствие, словно был свидетелем чего-то обыденного, хотя для обитателей дома всё происходящее было настоящим кошмаром.

— Я не позволю! — внезапно взорвался Вернон. — Мы не будем участвовать в ваших магических играх! Мы переезжаем, и точка!

Дамблдор лишь покачал головой, его глаза по-прежнему излучали спокойствие и мудрость.

— Переезд не решит проблему, — тихо произнёс он. — Магия следует за домом, за его историей, за памятью о Лили. Вы не можете просто так разорвать эти узы.

Петуния закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Она чувствовала, как внутри неё борются страх и любопытство, как желание всё отрицать сталкивается с растущим пониманием того, что происходящее — реальность, от которой не убежать.

— Но что будет, — тихо спросила она, обращаясь скорее к самой себе, чем к Дамблдору, — если… если Гарри действительно перестанет считать этот дом своим?

Директор вздохнул, и в этом вздохе было столько печали и понимания, что у Петунии защемило сердце.

— Это может быть опасно, — ответил он. — Защита ослабеет, а враги Гарри станут сильнее. Магия Лили — единственное, что стоит между ним и серьёзной опасностью. И эта же магия защищает вас. А без регулярных визитов Гарри и его положительных эмоций сила защиты будет таять, как тает лёд под весенним солнцем.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Солнечные лучи, которые всего несколько часов назад наполняли дом мягким светом, теперь казались холодным и безжалостным напоминанием о правде, которую невозможно отрицать. Вернон сжал кулаки, его лицо искажала гримаса ярости.

— Мы не можем жить в тюрьме из-за чьих-то магических бредней! — прорычал он.

Дамблдор поднялся, его мантия мягко шелестела при движении.

— Я понимаю ваше недовольство, но безопасность Гарри, а значит, и ваша безопасность — наш главный приоритет. Мы должны найти способ сосуществования с этой реальностью.

Вернон резко выпрямился в кресле. Его лицо исказила гримаса ярости.

— Хорошо! — прорычал он. — Пусть этот мальчишка остаётся здесь. Но только при одном условии! Он не будет использовать свою магию без моего разрешения. Если он будет вести себя как обычный мальчик, если сможет контролировать то, что сидит внутри него… — Вернон сделал паузу, с трудом произнеся следующее слово, — то я готов относиться к нему как к дальнему родственнику. Как к пятиюродному племяннику, которого почти не знаешь. Гарри не доставляет нам проблем — мы не доставляем проблем Гарри. Вот и всё!

Дамблдор внимательно посмотрел на Вернона, словно оценивая искренность его намерений. Его проницательные голубые глаза, казалось, видели насквозь все сомнения и страхи хозяина дома. После долгой паузы он кивнул.

— Это разумное решение, — согласился директор. — Если Гарри будет следовать этим правилам, защита останется в силе.

Петуния почувствовала, как огромный груз вины и ответственности наконец-то отпускает её. Она медленно поднялась с кресла, её голос впервые за весь разговор прозвучал твёрдо:

— С этого дня всё изменится. Я обещаю. Гарри будет чувствовать себя здесь как в настоящем родительском доме. Я об этом позабочусь.

Дамблдор улыбнулся, впервые за весь разговор по-настоящему тепло.

— Я рад слышать такие слова, Петуния. Это действительно может стать началом перемен.

Он повернулся к выходу, но у самой двери остановился:

— Помните, Гарри вернётся в следующем году в начале лета. Сила защиты зависит от всех вас. От ваших чувств, от вашего отношения друг к другу. Пусть в этом доме воцарится мир.

С этими словами он покинул дом Дурслей, оставив семью наедине с новыми договорённостями и надеждами на лучшее будущее. Петуния медленно подошла к окну и смотрела, как фигура Дамблдора исчезает за поворотом. Как только старец скрылся из вида она медленно опустилась в кресло. Руки миссис Дурсль дрожали, словно листья на ветру, а в душе бушевала настоящая буря противоречивых чувств. Она словно заново проживала все эти годы, проведённые с Гарри, и каждый момент казался теперь таким важным и значимым. Вернон, всё ещё сохраняя суровое выражение лица, незаметно расправил плечи. В его взгляде промелькнуло что-то новое — проблеск понимания, которого раньше не было. Он медленно прошёлся по комнате, словно заново оценивая пространство, в котором им предстоит жить по-новому. Дадли, до этого момента стоявший в стороне, неожиданно подошёл к матери. Его движения были неуверенными, почти робкими — совсем не такими, какими привыкли видеть его домашние. Петуния глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Она чувствовала, как внутри неё рождается решимость, о которой она даже не подозревала. Все эти годы она пыталась отгородиться от магии, от прошлого, от всего, что связывало её с сестрой. Но теперь пришло время измениться. Петуния медленно повернулась к семье. Её взгляд был твёрдым, но в нём читалась искренняя забота.

— Я обещаю сделать всё возможное, — произнесла она тихо, но уверенно. — Мы создадим для Гарри достойные условия. Он будет получать заботу и поддержку, которых заслуживает. Мы научим его всему необходимому, поможем освоиться в нашем мире.

Её голос звучал спокойно и решительно. В нём не было громких обещаний или пафосных заявлений, только твёрдая уверенность в своих словах.

— Мы не сможем изменить прошлое, — продолжила она, — но в наших силах сделать будущее лучше. Гарри заслуживает счастливого детства, и мы поможем ему его обрести.

Петуния подошла к окну и посмотрела на сад. В её глазах появилась новая решимость — не показная, а настоящая, выстраданная.

— Мы не станем идеальной семьёй за один день, — призналась она, — но я готова работать над этим. Ради памяти Лили, ради будущего Гарри.

Вернон молча кивнул, а Дадли впервые за долгое время почувствовал гордость за свою мать. В этот момент все поняли — перемены действительно начнутся. Не громкие, не мгновенные, но настоящие и необратимые. Петуния знала: путь будет долгим и трудным. Но теперь у неё была чёткая цель, и она была готова шаг за шагом двигаться к ней, сохраняя достоинство и здравый смысл. В этот момент она поняла, что действительно готова измениться. Готова стать той тётей, которой должна была быть с самого начала. И эта мысль наполняла её сердце теплом и светом. Дадли кивнул, на этот раз без тени насмешки или презрения. Вернон, хоть и сохранял свой обычный вид, не мог скрыть лёгкую улыбку, промелькнувшую в уголках губ. Впервые за долгое время в доме Дурслей царила атмосфера надежды и перемен. Петуния знала, что путь будет непростым. Но теперь у неё была цель, и она была готова идти к ней, несмотря ни на что. Потому что в глубине души она наконец поняла — семья — это не только кровь, но и те, кто нуждается в твоей защите и любви.