Наследник Лихолесья (джен)

Келеборн был очарован Альвидом. Правитель смотрел на ребёнка и поражался смене цвета его глаз. Это было редкое явление даже для эльфов. Когда они говорили о его любимых игрушках, то глаза были нежнее фиалок, когда о лакомствах — то глаза зеленели, но когда речь заходила о битвах и гоблинах, то глаза становились тёмными и в них плясали красные искорки.

Галадриэль сделала комплимент соседке:

— У Вас такие красивые украшения. Ваше ожерелье выполнено из

серебра и жемчуга, если я не ошибаюсь? А вставки в поясе — изумруды?

Тауриэль не осталась в долгу:

— У Вас тоже очень красивая диадема.

Галадриэль отвела взгляд. В голове, как огненный вихрь, проносились мысли: «Безродная эльфийка! Носит украшения дороже моей диадемы!» Прозвучал тихий, как воркование голубки, голос королевы:

— Вас что-то гнетёт?

Плечи Галадриэль вздрогнули. Княгиня чересчур звонко засмеялась:

— Нет-нет! Я весела! Давайте пить чай.

Тауриэль никогда прежде не слышала у неё такого смеха. Слуга внёс поднос, на котором стояло шесть чашек. Пять из них предназначались для гостей, одна — для именинника. На одном конце стола сели взрослые, на другом — дети. Взрослые вели беседу. Эльдарион сел на место Альвида. Дети начали пить чай только после взрослых. Альвид заметил, что пьёт не из своей чашки. Эльдарион успокоил его. Но Альвид настаивал:

— Отец говорит, что нельзя есть и пить из чужой посуды. Этим можно

навлечь несчастье.

Его резко оборвал звон разбитой чашки. Эльдарион покраснел и извинился. Раздался спокойный голос отца:

— Альвид, я не раз говорил тебе, что нельзя допускать, чтобы пили из твоей

чашки.

Келеборн прикрыл глаза. Перед ним возникло несколько картин из будущего. Эльдарион…боль…руки Галадриэль в крови…Князь пытался связать эти события воедино.

Келеборн открыл глаза и посмотрел на руки жены. Они, как всегда, были бледны и красивы. Чашки были пусты. Галадриэль, зябко поведя плечами, сказала:

— Нам пора. Здесь очень холодно.

* * *

Саруман отошёл от кровати, на которой лежал правнук княгини. Впервые за всю жизнь великий маг не мог ничего поделать. Его заклинания были бессильны. С каждой секундой яд действовал всё сильнее. Лицо юноши покрывалось сине-зелёными пятнами, а изо рта бесконечно шла кровь.

Галадриэль чувствовала безысходность, но не хотела признавать поражения. Келеборн посоветовал:

— Обратись к Тауриэль. Я слышал, она хорошо знает науку лечения.

Галадриэль вдруг повысила голос:

— Ты хочешь сказать, что она знает эту науку лучше, чем Саруман?! У кого

она училась? Ты должен знать, что только он сможет помочь.

Светлые кудри выбились из причёски, а лицо стало пунцовым от гнева. Муж не стал с ней спорить. Он приказал отправить гонца в северную часть леса. Княгиня осталась у изголовья больного. Она успокаивала его, гладила белой холодной рукой его лоб. Когда Тауриэль вошла, Галадриэль молчала, едва сдерживая слёзы. Королева увидела Эльдариона. Он лежал, не шевелясь. Лицо стало белее снега.

Она поняла, что уже слишком поздно.

Пытаясь утешить княгиню, Тауриэль сказала ей несколько слов. Но та отстранила её. Галадриэль ненавидела, когда её жалели. Она произнесла странным, сломанным голосом:

— Ваше Величество, оставьте меня одну.

Саруман и Келеборн прошли в соседний зал и сели за стол. Слуга проводил Тауриэль до порога.

Галадриэль опустилась на край стула, закрыв лицо руками, и просидела так всю ночь.