Судьба\Безжалостная профанация (джен)

Голограмма погасла, оставив после себя лишь запах озона и звенящую, тяжелую тишину.

Слово «форматирование» повисло в воздухе. Для древних героев оно звучало абстрактно, но для D.Va, Гермионы и Гарри его смысл был прозрачен, как стекло гильотины.

— Полный вайп, — мертвым голосом перевела D.Va, глядя на черный экран смартфона. —Обнуление кластеров. Они не пришлют армию. Они просто выделят сектор «Фуюки» мышкой и нажмут «Delete». Нас не убьют. Нас просто… никогда не было.

Драко Малфой стоял у камина. Его взгляд медленно скользнул по изумрудным шелковым обоям, по каррарскому мрамору арки, по тяжелым дубовым балкам, которые он создал своей магией всего час назад.

Затем его память, помимо его воли, подкинула ему другую картину. Темный Лорд во главе стола в его родной столовой. Нагайна, скользящая по персидским коврам. Кровь на паркете. Его Дом, превращенный в склеп, в камеру пыток. Место, где он был лишен права голоса, права на безопасность, права быть собой.

Хрустальный бокал в руке Малфоя лопнул.

Осколки со звоном посыпались на ковер, вино смешалось с кровью из порезанных пальцев, но Драко даже не поморщился.

Он повернулся к Гарри. В его серых глазах, всегда скрывавших страх за надменностью, сейчас горело холодное, абсолютно спокойное пламя фанатика.

— Поттер, — произнес Малфой тихо, но так, что услышали все. — В прошлую войну я позволил безумцу забрать мой дом, потому что был трусом. Я смотрел, как стены, которые строили мои предки, пропитываются гнилью, и ничего не сделал.

Он сделал шаг вперед, доставая палочку из боярышника.

— Этот дом, — Малфой обвел палочкой гостиную, — пахнет беконом, псиной, дегенеративными видеоиграми и невыносимым магловским потом. Но я его построил. И я клянусь своей магией: ни одна канцелярская крыса из Ассоциации, ни один Наблюдатель, ни один бог не нажмет кнопку «Delete», пока я жив. Я больше не бегаю, Гарри.

Гарри смотрел на своего школьного врага. Он видел не заносчивого слизеринца. Он видел мужчину, который наконец-то нашел черту, за которую не отступит. Травма Малфоя превратилась в броню.

Гарри кивнул. Один короткий, глубокий кивок, стирающий семь лет школьной вражды.

— Принято, Драко. Защищаем периметр.

Гермиона Грейнджер медленно поднялась с дивана. В ее глазах больше не было паники потерявшей контроль отличницы. Там был ледяной, расчетливый свет боевого стратега.

Она подошла к Малфою, который все еще сжимал кровоточащую ладонь. Не говоря ни слова, она достала свою палочку, взяла его за запястье и тихо произнесла:

— Эпискеи.

Порезы от хрустального бокала мгновенно затянулись. Малфой вздрогнул от прикосновения, но руку не отдернул. Он посмотрел на ее склоненную голову, на выбившуюся из прически непокорную прядь.

— Если ты истечешь кровью, Драко, — жестко, но с едва уловимой хрипотцой произнесла Гермиона, не поднимая глаз, — кто будет удерживать концептуальный слой каррарского мрамора? Мои руны работают только с математикой пространства. Мне нужна твоя материя. Мне нужна твоя эстетика, чтобы привязать этот дом к реальности.

Малфой сглотнул. «Драко». Она назвала его по имени. Впервые без презрения или страха. С абсолютным признанием его полезности. Его равенства.

Для мальчика, которого всю жизнь оценивали по чистоте крови, быть оцененным по чистоте его магии и решимости грязнокровной ведьмой… это было сродни удару молнии.

— Седьмой закон Гампа, Грейнджер, — ответил он, и в его тоне скользнула та самая, забытая хогвартская надменность, но теперь она была обращена не против нее, а против конца света. — Я не могу создать материю из ничего, чтобы противостоять концептуальному стиранию. Нам понадобится якорь. Идеальная геометрическая сингулярность. Я выстрою купол на основе платоновых тел.

— А я пропишу в их гранях бесконечный рекурсивный алгоритм из кельтских оберегов, — Гермиона наконец подняла на него глаза. Их взгляды встретились. В этот момент между ними проскочила искра такой интеллектуальной и магической синергии, что воздух вокруг них слегка заискрился.

Они больше не были врагами. Они были двумя выжившими архитекторами, готовыми возвести неприступную крепость посреди падающих небес. Драко коротко кивнул ей, и они вдвоем, плечом к плечу, зашагали к центру комнаты, на ходу вычерчивая в воздухе светящиеся чертежи.

Но магия — это лишь стены. Дому нужен был щит.

Геракл, до этого сидевший на полу, медленно поднялся.

Это движение было лишено прежней животной резкости. Он распрямился, и гостиная вдруг показалась слишком тесной для его фигуры. Без пелены безумия в глазах он больше не казался монстром. Он выглядел как тот, кем он был на самом деле: полубог, чьи плечи привыкли нести тяжесть мира.

Он обвел взглядом суетящихся людей. Посмотрел на Дадли, который дрожащими руками помогал Аталанте баррикадировать окна трансфигурированными дубовыми досками. Посмотрел на Тиамат, которая мягко напевала, выращивая из пола непробиваемые лозы первородной жизни. На Тича и D.Va, которые через консоль пытались взломать частоту Наблюдателя, чтобы выиграть им хотя бы лишние минуты.

Затем Геракл подошел к Гарри и Медузе.

Его шаги были тяжелыми, но в них звучала музыка абсолютного достоинства.

Он остановился перед ними. Огромный, покрытый шрамами герой посмотрел на Медузу. На ту, кого в его время считали хтоническим ужасом. А затем он медленно, уважительно склонил свою львиную голову в глубоком, древнегреческом поклоне.

— Ты не чудовище, дева, — произнес Геракл. Его голос был подобен рокоту далекого грома, спокойному и мудрому. — В тебе больше человечности, чем в богах Олимпа. И ты, юный маг, — он перевел взгляд на Гарри. — Ты не просил подвигов. Ты просто накормил безумца и дал ему кров.

Геракл выпрямился. Он сжал свои гигантские кулаки.

— Они хотят стереть этот город, — сказал полубог. — Они хотят обрушить на нас само небо, стерев текстуру реальности. Что ж.

На губах величайшего героя античности появилась слабая, но абсолютно непреклонная улыбка.

— Однажды я уже держал небосвод на своих плечах, пока Атлант ходил за яблоками, — спокойно констатировал Геракл. — Небо тяжелое. Но оно не тяжелее моей вины, от которой вы меня избавили. Я выйду за периметр. Когда начнется «форматирование», я приму концептуальный удар на себя. Я стану вашим громоотводом.

Медуза ахнула.

— Ты погибнешь! Это не физическая атака, это стирание концепции! Твои Двенадцать Подвигов не смогут воскресить тебя из небытия!

— Я знаю, — мягко ответил Геракл. — И поэтому это будет мой тринадцатый, и самый важный подвиг. Сражаться не по приказу царя. Не ради искупления перед богами. А просто потому, что я хочу защитить этот Дом.

Он развернулся и тяжелым, размеренным шагом направился к выходу, который Гермиона и Драко уже начали запечатывать светящимися рунами.

Гарри и Медуза остались стоять в центре комнаты, ставшей эпицентром подготовки к концу света.

Они наблюдали за этим невозможным механизмом. Пират, геймерша, две ведьмы, пара аристократов-волшебников, охотница, Мать Зверей, две богини-лоли (Сфено и Эвриала деловито вплетали в ауру дома чары иллюзий, чтобы скрыть их от сканеров Наблюдателя) и Дадли Дурсль, подающий гвозди.

Никто из них не паниковал. Они работали как единый, слаженный организм, защищающий свою клетку.

Гарри почувствовал, как чья-то рука мягко скользнула в его ладонь.

Это была Медуза. Ее длинные, тонкие пальцы переплелись с его пальцами.

— Они все делают это ради нас, Гарри, — прошептала она, и в ее голосе дрожали слезы. Не от горя — от невыносимой, всепоглощающей благодарности. — Малфой, Геракл… Они защищают не просто стены. Они защищают то, что мы здесь создали. Нас.

Гарри сжал ее руку. Тепло ее кожи было самым реальным ощущением во всей этой рушащейся вселенной.

Чтобы спасти мир, нужно иметь причину в нем жить. Гарри долгие годы жил по инерции, выполняя функцию Героя. Но сейчас, глядя в аметистовые глаза Медузы, он понял, что функция мертва. Родилось желание.

— Нет, Медуза, — тихо ответил Гарри, поворачиваясь к ней. — Это мы должны защитить их. Гермиона и Драко строят тело этого Дома. Геракл станет его щитом. Но мы с тобой… мы его сердце.

Он поднял свободную руку и мягко, кончиками пальцев коснулся ее щеки, убирая упавшую лиловую прядь. Медуза инстинктивно подалась навстречу его ладони, закрыв глаза, как кошка, нашедшая тепло.

— Если Наблюдатель хочет отформатировать реальность, — продолжил Гарри, и его голос налился древней, первобытной магией, магией Жертвы и Любви, которую когда-то использовала его мать, — он должен будет стереть нас первыми. А я обещаю тебе: моя реальность — это ты. И я не позволю им нажать эту кнопку.

Медуза открыла глаза. В них больше не было ни страха, ни тени Горгоны. Там полыхал чистый свет женщины, которая наконец-то нашла того, за кого стоит перегрызть глотку самому мирозданию.

— Тогда, мой Мастер, — она улыбнулась, и эта улыбка была ослепительнее Врат Вавилона. Во второй руке она сжала свой стилет. — Давай покажем этому администратору, что бывает, когда пытаешься удалить системный файл, который отказывается удаляться.

Часы над камином, трансфигурированные Гарри из обломка бетона, издали гулкий бой.

Оставалось два часа.

За стенами убежища небо Фуюки начало менять цвет. Звезды гасли, сменяясь мерцающей, серой сеткой бинарного кода. Пространство за окнами начало распадаться на пиксели, и пожирающее все живое ничто медленно, но неотвратимо начало сжимать свое кольцо вокруг единственного дома, который осмелился бросить вызов пустоте.

В этот момент телефон D.Va на столе снова зазвонил.

Но на этот раз на экране высветился не «Наблюдатель». Там горело имя, заставившее Эдварда Тича побледнеть, а D.Va — выронить банку с энергетиком.

На экране было написано: «SYSTEM_ADMIN: ZELRETCH».

Кишуа Зелретч Швайнорг. Маг Второй Истинной Магии. Путешественник между параллельными мирами. Главный тролль Мультивселенной.

И он звонил прямо в их гостиную.

Телефон на столе звонил, но звук его казался приглушенным, словно доносился со дна океана.

Внимание всех в комнате было приковано к тому, что происходило за окнами, которые Гермиона предусмотрительно сделала прозрачными для внешних угроз.

Серая сетка пикселей исчезла. На смену ей пришло нечто гораздо более страшное.

На горизонте, там, где раньше возвышались руины Фуюки, возникла сфера. Она не была черной или белой. Она была иного цвета — цвета, которого не существовало в человеческом спектре, потому что этот цвет принадлежал вселенной с другими законами физики.

Эта стена расширялась абсолютно беззвучно, пожирая пространство со скоростью света. Но из-за искажения маны вокруг их убежища они видели это как замедленную съемку. Здания, которых касалась эта стена, не рушились. Они просто… переставали быть. Атомы, из которых они состояли, мгновенно меняли свою структуру, переходя в состояние «истинного вакуума», где не могли существовать ни молекулярные связи, ни гравитация в привычном понимании, ни сама магия.

— Олимп милосердный… — прошептала Медея, и Руле Брейкер выпал из ее ослабевших пальцев. — Это не стирание. Это переписывание самих Основ. Ткань Акаши рвется…

Гермиона Грейнджер медленно подошла к окну. Ее лицо было белее мела. Аналитический ум, ее гордость и проклятие, мгновенно классифицировал феномен.

— Распад ложного вакуума, — ее голос дрожал от первобытного, научного ужаса. — Фазовый переход вселенной в более низкое энергетическое состояние. Пузырь истинной пустоты. Это не заклинание, Драко! Это изменение констант мироздания! Наши щиты построены на законах этой физики и этой магии. Когда стена дойдет до нас, мы не умрем. Мы просто… станем ничем. Законы, по которым мы существуем, будут отменены.

Драко Малфой стоял рядом с ней, его серые глаза неотрывно смотрели на надвигающуюся стену небытия. Он инстинктивно накрыл своей ладонью дрожащую руку Гермионы, лежащую на подоконнике.

— Значит, мы заставим наши законы работать громче, Грейнджер, — процедил он сквозь зубы.

Телефон продолжал надрываться. D.Va, сглотнув, нажала на кнопку громкой связи.

— Алло? Приемная аномалий слушает? — раздался из динамика бодрый, невероятно веселый старческий голос, в котором звенела скука божества, нашедшего новую игрушку. — О, вижу, вы уже заметили косметический ремонт за окном. Впечатляет, не правда ли? Наблюдатель решил не мелочиться и просто уронил уровень энергии вакуума во всем секторе.

— Зелретч, — выплюнул Эдвард Тич, его лицо исказила гримаса неподдельного ужаса. — Старый ты вампир! Ты звонишь, чтобы поиздеваться над нашими пикселями перед тем, как нас вайпнут?!

— Капитан Тич! Рад слышать, что вы сменили амплуа. И нет, я звоню из чистого, академического интереса, — усмехнулся Маг Второй Истинной Магии, путешественник между измерениями. — Понимаете ли, пузырь истинного вакуума должен был стереть вас три миллисекунды назад. Но ваш… дом… он сопротивляется. Это парадокс. Я смотрю на вас из Параллельного Измерения и вижу забавную картину.

Гарри шагнул к телефону. Медуза, не отпуская его руки, пошла за ним.

— В чем парадокс? — спросил Гарри холодно.

— О, Мальчик-Который-Выжил! И девочка-которую-предали! — радостно воскликнул Зелретч. — Парадокс в том, что фазовый переход вселенной отменяет физику. Но он наткнулся на нечто, что имеет большую плотность, чем физика. Ваша гостиная.

— Что вы несете? — прорычал Малфой.

— Концептуальный вес, юный аристократ! — пояснил голос из телефона. — Вы собрали в одной бетонной коробке столько спрессованных мифов, столько неразрешенных травм, столько первородной магии (привет, Мамочка Тиамат!) и… столько отчаянной, человеческой воли к жизни, что ваш Дом образовал собственную сингулярность. Вы создали микро-вселенную со своими правилами. И сейчас ваша маленькая вселенная «Дома» пытается выдержать давление макро-вселенной «Ничто».

Зелретч выдержал театральную паузу.

— Но вы проиграете. Вы просто оттягиваете неизбежное. Щиты архитектора и рунолога падут, когда стена коснется их. Физика неумолима.

— Значит, мы ответим не физикой, — вдруг раздался глубокий, рокочущий голос.

Геракл стоял у входа, который Драко и Гермиона запечатали слоями магии.

Его глаза были ясными. Проклятия Атэ больше не было. Был только Герой.

Он посмотрел на свои гигантские руки. Затем перевел взгляд на Тиамат, которая с тревогой прижимала ладони к губам, на Аталанту, опустившую лук перед лицом конца света, на Гарри и Медузу.

— Эй, дед, — обратился Геракл к телефону. — Ты сказал, что эта стена отменяет законы. А мифы она отменяет?

Зелретч на том конце провода удивленно хмыкнул.

— Миф — это концепция, прошитая в ткани Акаши, Берсеркер. Если миф достаточно древний и тяжелый… он может оказать сопротивление. Но даже Двенадцать Подвигов…

— Я совершу тринадцатый, — просто ответил Геракл.

Он подошел к запечатанной двери.

— Снимите барьер с дверей, — приказал он Малфою и Гермионе.

— Ты спятил?! — крикнул Малфой. — Если мы откроем проход, эта дрянь хлынет внутрь!

— Снимите, — мягко, но непреклонно повторил Гарри, глядя на спину полубога. — Он знает, что делает.

Гермиона, закусив губу до крови, взмахнула палочкой. Драко отменил мраморную кладку. Дверной проем открылся.

За порогом больше не было улицы. Там была надвигающаяся стена невозможного цвета — граница фазового перехода вакуума. Она приближалась беззвучно, неся в себе абсолютный ноль смыслов.

Геракл шагнул на порог.

Он широко расставил ноги, врастая ступнями в пол их убежища. Его мышцы, воспеваемые Гомером, напряглись так, что кожа на них начала трескаться, источая золотое сияние его духовного ядра.

Стена истинного вакуума коснулась его рук.

Это не было ударом. Это было стиранием.

Пальцы Геракла, коснувшиеся границы, начали распадаться на сверкающие частицы света. Боль, которую он испытывал, превосходила яд Лернейской гидры, превосходила огонь погребального костра на горе Эта. Это была боль существа, чью историю вычеркивают из реестра мироздания.

Но Геракл не закричал.

Он с ревом, от которого содрогнулись небеса, подался вперед и уперся ладонями в стену фазового перехода.

— Я — ГЕРАКЛ! — голос полубога перекрыл гул разрушающейся реальности. — СЫН ЗЕВСА! Я ДЕРЖАЛ НЕБОСВОД! И Я НЕ ПОЗВОЛЮ КАКОМУ-ТО «ФАЗОВОМУ ПЕРЕХОДУ» РАЗДАВИТЬ ЭТОТ ДОМ!

Он физически, силой концепции своего мифа, остановил расширение пузыря истинного вакуума на пороге их гостиной.

Его руки горели, распадаясь в ничто и мгновенно восстанавливаясь за счет маны, которую вливал в него Дом. Он стал живым титановым стержнем между старой и новой вселенной.

— Поразительно, — восхищенно выдохнул Зелретч по громкой связи. — Он использует сам концепт «Атланта, держащего Небо», чтобы удержать границу физики! Но он сгорит! Его духовное ядро испарится через три минуты!

Медуза смотрела на спину Геракла, который сгорал заживо, чтобы подарить им время.

Она повернулась к Гарри. Ее аметистовые глаза пылали.

— Гарри. Он держит внешний периметр. Но этого мало. Зелретч прав. Наш дом — это сингулярность. Но сингулярности нужно Сердце, иначе она схлопнется.

Гарри смотрел в ее глаза. Он понял.

Барьеры Малфоя и Гермионы — это тело Дома. Геракл — это его щит. Тиамат и остальные — это его кровь.

Но ядро, та самая концепция «Дома и Любви», которая бросила вызов законам физики… это были они двое. Мальчик, нашедший семью, и Чудовище, ставшее женщиной.

Гарри бросил палочку на пол. Ему больше не нужна была магия заклинаний. Ему нужна была магия, которая старше вакуума.

Он шагнул к Медузе. Он не стал ничего говорить. Слова были бессильны перед лицом конца света.

Он обхватил лицо Медузы руками, притянул ее к себе и поцеловал.

Это не был робкий поцелуй. Это был акт абсолютного концептуального утверждения. В этом поцелуе была вся его боль из чулана под лестницей, вся ее агония с Бесформенного острова, и их общее, яростное, несгибаемое желание быть.

Вокруг них, в центре гостиной, вспыхнул столп ослепительного, теплого, золотого света. Свет ударил во все стороны, пропитывая стены, мебель, проникая в тела союзников, питая сгорающего на пороге Геракла.

Свет, который говорил вселенной: «Иди отсюда со своим истинным вакуумом. Мы остаемся здесь».