Римус Люпин. Право на надежду (джен)

В ночь полнолунья Римус вернулся в Йоркшир. Тянул до последнего, не желая оставлять свое зелье, и поэтому при трансгрессии скрутило так, что пришлось побороться с тошнотой.

Зима давно уже выпила мягкие краски из холмов и вересковых пустошей. Сейчас же, в сумерках, все вокруг превратилось в волны черного океана. На фиолетовом небе луна давила изнутри на болезненно-желтые облака, деревья отчеканились на нем четкими скелетами. Ни огонька не пробивалось в густых синих тенях. Лунный свет ощущался почти физически, тяжелой серебряной сетью, сковывающей движения.

Все чувства обострились настолько, что Римус с трудом справлялся с ними. С запахом замерзшего торфа и притаившейся неподалеку полевки, с терзавшей обоняние горечью прелой травы. С тем, что слышит, как что-то царапает стену коттеджа, и одинокий боярышник стучит в нее с невыносимой размеренностью. Иней пугающе громко хрустнул под ногами. Тонкий свист ветра врезался в уши, сводя с ума. Римус ненавидел себя в такие часы.

Но сегодня он, быть может, впервые, думал не только об ожидавшей его пытке. Как там котел? — вот что было важнее. Он специально тренировал для этой цели сложное стазис-заклинание, и все должно сработать, но сейчас нервы сдавали…

С трудом держась на ногах, Римус вошел в коттедж, погружаясь в запахи пепла и влажного камня. Сотворил заклинание очистки воздуха. Оставалось немного угля, и он разжег камин. Пламя, хотя и неяркое, дымное, сделалось единственным светом, противостоящим луне.

Чувствуя, что времени почти не остается, Римус вытащил из чемодана старую, но свежую простыню, застелил кровать. Быстро вытер стол от пыли, разложил бинты и пластырь, поставил серебряный ясенец в баночке. Обычная магия не поможет на утро… только не оборотню. Рядом лег защищенный чарами от мышей тот самый рождественский шоколад…

Римус разделся, глотнул горячей воды из фляги, на которую заранее наложил согревающие чары, превращая в аналог термоса. Завернулся в колючее шерстяное одеяло и шагнул к подвалу. Потом, поколебавшись, вернулся и вытащил из чемодана еще одну вещицу.

Наконец, стараясь спокойно, ровно дышать, спустился вниз под стертым ступеням и заперся изнутри. Усевшись на драном матрасе в углу, Римус включил электрический фонарик. Еще одна вещь матери, но с ней он не собирался расставаться. Тем более, этот магловский люмос, заточенный в металл и стекло, оказался прост в обращении.

Щелчок — и желтый свет вгрызается в тьму.

Щелчок — и тьма торжествует.

Щелчок — и снова свет.

Щелчок, щелчок…

Фонарик выпал из руки Римуса, замер на полу. Продолжая светить, создавал странную тень на стене. Через мгновение тень сделалась еще непонятней, неестественно искажаясь, удлиняясь, ломаясь, как в бредовом видении. Глухой стон наполнил сырое замкнутое пространство. Он то прерывался, то нарастал, пока не перешел в дикий вопль. А затем — тишина. И низкий, тоскливый, одинокий вой…

Наутро Римус первым делом принялся шарить рукой по полу, пока дрожащие пальцы не нащупали холодный корпус. К счастью, волк не попытался сгрызть фонарик, хотя как-то сумел его погасить. Тот даже отозвался на щелчок, но засветился уже куда слабее. И все-таки — это был хотя и потускневший, но свет. Стало ощутимо легче.

«Я вернулся».

Пусть рука прокушена, во рту — привкус крови, а пережившие трансформацию суставы ломит и будто бы вновь выворачивает… Несмотря ни на что — он снова человек.

Лежа в кровати с перебинтованной рукой, Римус не спеша грыз шоколад, пил горячую воду и боролся с желанием прямо сейчас, как есть, сорваться обратно в Лондон, потратив на это последние силы. Оборотное зелье… как оно там поживает без него? Не ошибся ли он в сложном стазис-заклинании? Уже привычно подумалось про Сириуса в Азкабане, но на этот раз мысли о друге возымели обратный эффект. Не подстегнули к действию, а заставили покорно лежать, кутаясь в одеяло. Не был бы Сириус в Азкабане, если б не собственная его неосторожность и порывистость. Ни к чему в этом брать пример с Бродяги. Надо восстановиться. Силы сейчас нужны. Много сил.