Театральный роман (джен)

Настало время премьеры. Всё шло более-менее сносно — по крайней мере, Гермиона оценивала уровень позора всего в девяносто процентов против двухсот времён Рождественского бунта. Так было до тех пор, пока не выяснилось, что Рон Уизли всё равно остался непревзойдённым мастером саботажа.

По сценарию Гарри-Офелия, окончательно дошедший до ручки в своих кружевах и колючих остатках причёски, должен был драматично «утопиться», бросившись в открытый люк на сцене, символизирующий глубокие холодные воды датского пруда. В этот момент из-за кулис зазвучала странная свистяще-булькающая музыка, в которой Гермиона с леденящим душу ужасом узнала тему из сериала «Секретные материалы». Она тут же мысленно поклялась прикончить после спектакля Симуса Финнегана и Дина Томаса, отвечавших за звуковое оформление и явно решивших, что гибель Офелии — это дело рук пришельцев.

Гарри, мечтавший только о том, чтобы позорище поскорее закончилось и он смог снять проклятый корсет, нога за ногу доплёлся до центра сцены и плашмя рухнул в люк, закрыв глаза. Однако он не учёл коварства Гертруды. Рон решил напоследок внести в пьесу элемент праздника и втайне трансфигурировал страховочный матрас в люке в мощный магический батут повышенной прыгучести.

Тело «безумной» Офелии в облаке белых кружев и окончательно сбившегося чепчика с пушечным звуком вылетело обратно из ямы. Гарри взметнулся выше картонных декораций замка и под действием магических пружин снова ушёл вниз. А затем с силой подпрыгнул вверх. И снова вниз.

Зрители в Большом зале были потрясены: Гарри-Офелия, сложив руки на груди и сохраняя абсолютно пофигистичное, почти буддийское выражение лица, то появлялся над сценой, сверкая очками, то снова бесследно исчезал в недрах «пруда».

— Что, Офелия, не принимает земля датская? — громко и с нескрываемым восторгом поинтересовалась впавшая в кураж Гертруда-Рон. Он издевательски наклонился над люком, едва не свалившись туда сам под тяжестью своего кринолина. — Видать, грешна была, бедняжка!

Гермиона-Клавдий, чей разум в этот момент окончательно капитулировал перед абсурдностью реальности, начала методично и сосредоточенно рвать на себе театральный парик, клочья собственных волос и, судя по бешеному блеску в глазах, заодно планировала порвать Рона Уизли.

— Это катастрофа! — хрипела она в ярости, вцепившись в свою золочёную корону. — Мы все умрём! Вы все умрёте! Я вас лично поубиваю!

Вся остальная труппа, бросив свои позиции, сгрудилась вокруг рыдающего от бессилия режиссёра.

— Да брось ты, Гермиона, — утешала её Джинни-Гамлет, деловито и совершенно спокойно убирая шпагу в ножны. — Посмотри на лица министерских в первом ряду! Они же в восторге. Они думают, что это глубокий модернистский смысл. «Офелия, застрявшая между мирами». Символ бесконечного цикла человеческих страданий и невозможности уйти до срока.

— Да, — немедленно подхватила Сьюзен-Лаэрт, с профессиональным интересом наблюдая за тем, как Гарри при очередном подскоке меланхолично и очень широко зевнул. — Это же чистый авангард, Гермиона. Поднимающийся и опускающийся Поттер — это мощная метафора переменчивости судьбы. Или инфляции в Дании. Грейнджер, ты гений режиссуры, просто смирись с этим.

— Ну и хрен с ними со всеми! — звонко донеслось откуда-то сверху, когда Офелия в пятый раз пролетала мимо бархатного занавеса, задевая люстру подолом. — Я с самого начала говорил, что это плохая идея! Поймайте меня уже кто-нибудь, я кушать хочу!

— Опустите занавес... — прошептала Гермиона. — Опустите занавес! — надрывно повторила она, повысив голос. — Я иду убивать!

* * *

Джинни и Сьюзен наконец поймали Гарри, и теперь они втроём сидели на перевёрнутых ящиках с реквизитом, меланхолично наблюдая за тем, как Гермиона гоняется за Роном по всей сцене, ловко огибая декорации Эльсинора.

— А давайте в следующий раз поставим «Отелло», — предложил Гарри, чей взгляд стал пугающе целеустремлённым. За время вынужденного лежания на дне «датского пруда» он успел перечитать почти все пьесы Шекспира и теперь жаждал реванша. — Рон будет Дездемоной, Гермиона — Отелло, а я — Яго. И буду совершенно честно злорадствовать все пять актов. А потом, после премьеры, Гермиону посадят в Азкабан, и я, наконец, заживу спокойно.

— Вообще-то они твои лучшие друзья, Гарри, — укоризненно напомнила ему Джинни, хотя в её глазах вовсю плясали недобрые смешинки.

— Знала бы ты, как они ржали, когда узнали, что мой папа был анимагом-оленем, — угрюмо отозвался Гарри, снимая окончательно смятый и грязный чепец Офелии, отягощённый уродливым венком. — Я несколько лет только и слышал от них: «Это многое объясняет!», «Страшная штука — наследственность», и всё в таком духе.

— То есть твоя роль в рождественской пьесе являлась, можно сказать, преемственностью поколений? — восхитилась Джинни, оценив масштаб иронии. Всё-таки она была сестрой Рона.

Гарри только скорбно и тяжело вздохнул, не находя слов. Мимо них, высоко задирая тяжёлые бархатные юбки и сверкая огромными ботинками, промчался Рон, издавая звуки, похожие на гудок паровоза. Следом, тяжело дыша и теряя на ходу корону, бежала Гермиона. Она яростно размахивала бутафорской шпагой и выкрикивала проклятия, которые совершенно точно не входили в лексикон Клавдия, да и вообще приличной старосты.

— Или, например, можно взять что-нибудь из русской классики, — продолжил Гарри, вдохновлённый открывшимися перспективами возмездия. — У них там как раз всё очень трагично: кругом одни мрази, и всё обязательно плохо заканчивается. Я в начальной школе читал один рассказ... не помню точно автора, но там было про собаку. Рон будет собакой, а Гермиона — глухонемой.

— А чем там всё кончилось? — с живым интересом спросила Сьюзен, пытаюсь представить, что за зелья употреблял этот загадочный русский.

— Рона утопили, а Гермиона села в Азкабан, — безмятежно ответил Гарри, прикрыв глаза от удовольствия и почти ощущая вкус свободы.

— А ты, наконец, зажил спокойно? — предположила Сьюзен, едва сдерживая приступ истерического смеха.

Гермиона, окончательно выбившись из сил, рухнула на реквизитные ящики рядом с Гарри, Джинни и Сьюзен. Она тяжело, со свистом дышала, а её золочёная корона теперь бесславно висела на одном ухе, придавая величественному образу Клавдия на редкость разбойничий и помятый вид.

— Фух, — выдохнула она, небрежно вытирая вспотевший лоб пыльным рукавом бархатного камзола. И внезапно совершенно спокойным, почти лекторским тоном добавила: — В общем, всё сложилось именно так, как я и предполагала с самого начала. Собственно, мой перформанс на том и основывался: вы всё обязательно провалите, перековеркаете и методично опошлите. Главное в моём плане было — возглавить вас и направить. В чём-то директор безусловно прав: если не можешь предотвратить катастрофу — организуй её. Просто спрогнозировать Рона при всём желании невозможно, это стихийное бедствие вне категорий.

Рон, услышав это признание, затормозил так резко, что его тяжёлые юбки по инерции ещё пару секунд хлопали по ногам. Он медленно подошёл к компании и шокированно уставился на Гермиону, не веря собственным ушам и чувствуя себя преданным в лучших чувствах саботажника.

— Чего?! — выкрикнул он, и его голос от возмущения сорвался на фальцет. — Ты планировала это с самого начала? Весь этот безумный цирк с конями был твоей стратегией?!

— Да, — коротко и веско подтвердила она. В её карих глазах на мгновение вспыхнул холодный расчёт и торжество истинного безумного режиссёра, познавшего дзен среди хаоса.

А затем, резко вскочив и подхватив шпагу, она издала воинственный клич и вновь бросилась в погоню за несчастной «королевой», которая едва успела подобрать подол. Гарри, проводив их удаляющиеся фигуры меланхоличным взглядом, привычным жестом поправил многострадальный венок.

— Видишь, Сьюзен? — негромко заметил он, поворачиваясь к подруге. — Я же говорил. Азкабан — это единственное логичное и милосердное завершение этой пьесы. Для всех нас.

Сьюзен лишь понимающе улыбнулась и поплотнее прижалась к плечу своего «безумного» Гарри, пока за кулисами продолжался грохот падающих декораций и победные вопли Клавдия-Гермионы.

Гарри рассеянно погладил Сьюзен по плечу и, пошатываясь в узких атласных туфлях, которые Гермиона с истинно инквизиторским упорством всё-таки на него натянула, медленно и торжественно поднялся, направляясь к самому эпицентру дружеских боёв.

— Пойду погляжу, — глубокомысленно произнёс он, придерживая подол, чтобы не упасть. — Вдруг я всё-таки заживу спокойно. Хотя бы в качестве свидетеля обвинения.

Сьюзен проводила его взглядом, в котором нежность боролась с трезвым расчётом, и, немного подумав, решительно поднялась с ящика.

— Пойду посмотрю, — добавила она, оправляя камзол Лаэрта. — Не овдовею ли я до того, как официально выйду замуж. Обидно будет потратить столько времени на его стрижку впустую.

И она твёрдым шагом последовала за Гарри, чья фигура в кружевах периодически скрывалась за обломками Эльсинора. Джинни, услышав особенно пронзительный вопль, тяжело вздохнула и, ни к кому в особенности не обращаясь, произнесла:

— Пойду посмотрю, не убьют ли Рона прямо сейчас. А то мама расстроится. Опять же, лишние расходы на похороны.

В это время Луна Лавгуд, находившаяся в глубоком сумраке на самом дне «датского пруда», торопливо и сосредоточенно скатывала магический батут. Она искренне считала, что её технический вклад в диверсию Рона заслуживал достойной материальной награды.

— Какая полезная вещь, — шептала она себе под нос, аккуратно пряча свёрнутый артефакт под мантию Горацио.

Луна решила, что батут теперь принадлежит ей по праву единственного здравомыслящего человека в этой трагедии. Пока наверху Клавдий-Гермиона настигала Гертруду-Рона, а шокированные зрители расходились, Луна тихо исчезла в тенях закулисья, оставив Данию разбираться со своими окаянными призраками, Офелиями и страдающими отцами.