Начать сначала (гет)

Джордж сидел на ступеньках дома, в котором он прожил четыре года, но так и не стал считать своим. Этот дом он купил после свадьбы в качестве подарка для Анджелины — такой, как она хотела, двухэтажный, в Лондоне, а не в пригороде, как хотел он. У Анджелины был потрясающий вкус, и ремонт сделали соответствующий: дом неизменно приводил в восхищение всех, кто в нём оказывался — только вот сам Джордж к этому всему был совершенно равнодушен.

Он медленно открыл дверь и вошёл в прихожую. Он бы вообще сюда не приходил, но решил, что им всё-таки надо поговорить — потому что они, несмотря ни на что, были не чужими людьми друг для друга.

Как и два дня назад, дом был окутан пустотой, и лишь в гостиной слабо горел светильник. Джордж остановился на пороге, ожидая новой бури, и огляделся: осколки стакана исчезли, пол был чисто вымыт, окна открыты нараспашку. Анджелина сидела на диване — без макияжа, заплаканная и какая-то потерянная, она уже не была похожа на ту воинственную женщину, которая швыряла в него стаканы всего пару дней назад. Услышав его шаги, она подняла голову и быстро проговорила:

— Я сказала ужасные вещи. Про то, что «лучше бы ты умер». Я... Я не это имела в виду.

Её начала бить дрожь, и Джордж вдруг понял, что она действительно боится.

— А что ты имела в виду? — спросил он, прислоняясь к косяку и скрещивая руки на груди. Она не стала отвечать сразу — просто сидела, сжимая и разжимая руки, кусала губы, как будто пытаясь сдержать слёзы, смотрела в пол. Он не торопил её — потому что какая, в сущности, была разница? Что бы она не сказала, ничего исправить уже не получится, слишком много ран вскрыл их последний разговор. Наконец, Анджелина заговорила:

— Я не это имела в виду, — повторила она жалобным голосом. — Я хотела... я хотела, чтобы ты почувствовал хотя бы часть той боли, которую чувствую я. Чтобы ты понял, каково это — когда тебя бросают. Когда от тебя отказываются. Что...

Анджелина прервалась и посмотрела на него, но Джордж молчал, и она продолжила, говоря всё тише и тише:

— Что мне жаль, что выжил ты, а не он? Нет. — она помедлила, подбирая слова. — Мне жаль, что в той войне выжили мы оба... И не знаем теперь, что друг с другом делать. Я... Я ненавидела тебя все эти годы за то, что ты — не он. За то, что ты жив, а он нет. За этот наш брак...

Она замолчала, опустив голову, а Джордж смотрел на неё и думал о том, каким же дураком он был, когда решил, что из их отношений, из этого никому ненужного брака что-то может получиться.

— Я знаю. — помолчав, сказал он. — Я тоже себя ненавидел. За то, что не он. За то, что живу, когда он... — Джордж не договорил, только провёл рукой по лицу, а потом медленно подошёл к своему креслу и опустился в него, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым, невыносимым грузом.

— Зачем тогда бороться? — спросил он, глядя на неё. — Зачем отказывать мне в разводе, если мы оба ненавидим друг друга?

Анджелина сжала руки и посмотрела на него с каким-то затравленным отчаянием — так смотрят животные, которых загнали в капкан, из которого им не выбраться.

— Потому что я боюсь, — выдавила она из себя. — Я боюсь того, что будет после. Кто я, если не миссис Уизли? Не жена героя? Снова «Анджелина, которую бросили»? Я пытаюсь строить карьеру в квиддиче, но даже там меня знают только как твою жену. А в нашем браке, по крайней мере, у меня есть статус. И дом. И фамилия, которая теперь открывает все двери.

— Ты боишься, что без моей фамилии ты никто... — протянул Джордж и слабо улыбнулся. — Но это не так. Ты просто забыла, кто ты без неё.

Он замолчал, и в этой тишине было слышно, как тикают часы на стене, как где-то на улице проезжает маггловская машина, как тяжело дышит Анджелина, пытаясь сдержать слёзы.

— Но это ад, Эндж, — продолжил Джордж, сжав руки в кулаки. — Мы оба живём в аду.

— Знаю. — Анджелина посмотрела на него сквозь слёзы, которые всё-таки не смогла сдержать. — Но это — знакомый ад, а то, что будет после — это неизвестность. Там будут осуждающие взгляды, одиночество и признание того, что эти годы были ошибкой. Я не готова к этому... — она сделала паузу, сглотнула, и Джордж увидел, как дрожит её подбородок. — Пожалуйста, давай попробуем не разводиться? Хотя бы не сейчас. Ты же знаешь, что у волшебников значит развод... Давай просто перестанем делать друг другу больно? Мы же можем просто жить, как соседи. У тебя будет своя жизнь, а у меня — своя. Но формально мы останемся семьёй — для общества, для твоей матери... Для меня.

Джордж откинулся на спинку кресла и поморщился — голова болела так, что ему хотелось исчезнуть и не вести больше никаких разговоров, ни думать, не подбирать слов — но исчезать было нельзя, поэтому он взял себя в руки.

— Знаешь, что самое страшное? — сказал он, отворачиваясь и глядя в сторону. — Я уже почти согласен. Потому что так легче. Потому что я устал бороться. Но если я соглашусь сейчас, я никогда не смогу смотреть на себя в зеркало.

Он повернул голову и посмотрел на жену — на женщину, с которой прожил четыре года, с которой когда-то пытался забыться, но не смог, которая сидела сейчас совершенно разбитая, и осознал, что не чувствует к ней ни отвращения, ни даже ненависти — только жалость.

— Ты хочешь, чтобы я выбрал тюрьму вместо свободной жизни, — сказал он тихо. — Но я не хочу так. Я и так слишком долго пытался жить по чужим правилам.

— Я прошу тебя выбрать не тюрьму, а перемирие, — возразила Анджелина, и в её голосе снова прорезалась воинственность. — Ради спокойствия. Ты сможешь видеться с ней, если захочешь, можешь спать с ней, я не буду устраивать сцен. Просто... Не уходи официально. Не разрушай то последнее, что у меня есть — и у твоей матери. Дай нам всем время.

Джордж горько усмехнулся:

— Время на что? Чтобы ты привыкла? Чтобы мама смирилась? А что Я получу взамен?

— Покой, — просто ответила Анджелина. — И отсутствие скандала, который точно дойдёт до твоей Грейс. Я знаю, что у неё хорошая репутация. Ты думаешь, она захочет сплетен и пересудов? Захочет, чтобы окружающие обвиняли её в нашем разводе? Все будут плевать ей вслед — ты этого хочешь?

Он закрыл глаза. Она ударила точно в цель, и они оба это знали — Грейс не заслужила скандала. Не заслужила того, чтобы её имя поливали грязью. Магический мир тесен, и не пройдёт и года, как сплетни просочатся на континент — и Джордж боялся даже представить то, как это всё отразится на карьере Грейс. Анджелина знала это — и использовала.

Джордж молчал, и она продолжила — ещё горячее, ещё отчаяннее, как будто чувствовала, что он колеблется, и хотела добить:

— А если ты согласишься, всё будет тихо. Мы просто освободим друг друга от обязательств быть мужем и женой — но не через Визенгамот и общественное осуждение, а для самих себя. Это будет по-человечески.

Она скрестила руки на груди, и Джордж, открыв глаза, заметил, что её пальцы слегка дрожат от напряжения. Она предложила ему выход — самый простой, трусливый и, вероятно, единственно возможный в этой ситуации. Он повернул голову к камину, на котором стояла колдография с их свадьбы: на ней они стоят рядом, но не вместе, улыбаются устало, не держатся за руки. Фальшивая улыбка, фальшивое счастье, фальшивая жизнь, в которой не было места настоящим чувствам. Да, с самого начала этот брак был огромной ошибкой.

— А если я скажу «нет»? — спросил он глухо. Анджелина отвела взгляд в сторону, и Джордж увидел, как она сжала челюсти.

— Тогда мы вернёмся к войне. — сказала она тихо. — И я сделаю всё, чтобы эта война стала публичной. Ты знаешь меня — я сдержу слово.

Он знал. Она не шутила — Анджелина будет сражаться за этот клочок своей территории — за фамилию, за статус, за дом, — так яростно, как только сможет. И он не мог её за это винить.

Решение уже созрело где-то в глубине его души, под грузом всех разговоров последних дней, и её слова падали на благодатную почву усталости и сомнений. Он встал с кресла, чувствуя, как ноги тяжелеют, и посмотрел на Анджелину — она сидела, выпрямив спину и глядя ему прямо в глаза, и только руки, сжатые в кулаки, выдавали её волнение.

— Я подумаю, — сказал Джордж, помедлил мгновение и сделал шаг к двери. Потом остановился, но не обернулся — просто замер, глядя на косяк и задумавшись, и сказал, тихо, так, что она едва расслышала:

— Но ты знаешь, что я отвечу. Через день, через неделю, через месяц. Ты знаешь.

— Знаю, — сказала Анджелина, и ему показалось, что в её голосе снова послышались слёзы. — Но я должна была попробовать.

Джордж кивнул — не ей, а себе, какой-то своей мысли, которая промелькнула и исчезла, — и сказал, уже стоя в дверях:

— Я не злюсь на тебя, Эндж. Я просто... Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. По-настоящему. Не с фамилией, не со статусом, а с кем-то, кто будет смотреть на тебя так, как я никогда не смотрел.

И вышел, не оглядываясь.

Анджелина осталась сидеть на диване, глядя на дверь, за которой исчез её муж. Она сжимала край дивана так, что ногти впивались в ткань, и чувствовала, как внутри растёт замешательство. Он не сказал «нет». Он сказал «я подумаю». А это значило, что она ещё может его удержать, и,

кажется, она только что выиграла эту битву — и сделает всё, чтобы выиграть всю войну. Но почему же ей тогда так больно?..

* * *

Тишина, царившая в этот час во «Вредилках», давила на уши, и каждый удар часов на стене отдавался в висках Джорджа пульсирующей болью. Он сидел в своём кабинете, скрестив перед собой руки, и смотрел в стену. Мыслей в голове было так много, что, казалось, они даже там не помещались, сталкивались, перекрывали друг друга, не давая сосредоточиться. Он раз за разом прокручивал в уме все разговоры, и каждый из них оставлял после себя новый слой боли.

Грейс с её «Мистер Уизли» — при одной мысли об этом у Джорджа сжалось горло, и он машинально провёл пальцами по шее, будто пытался ослабить невидимую петлю.

Мама со своим «ты разобьёшь мне сердце» — он почувствовал, как внутри разливается чувство вины, которое не давало дышать полной грудью.

Анджелина и её ультиматум — и он устало провёл рукой по лицу, пытаясь забыть о её шантаже.

Джорджу казалось, что он находится в ловушке, из которой нет выхода. Грейс отказывалась даже говорить с ним, а без неё вся его жизнь была пустой — как тогда, после Битвы, когда он сидел в этом же магазине, пил огневиски и ждал, когда боль станет хоть немного тише...

---

Сентябрь 1998 года. Магазин «Всевозможные Волшебные Вредилки»

Поздний вечер. Магазин закрыт, ставни опущены, а на полках столько пыли, что некоторые товары скрыты под ней. Джордж сидел, прислонившись спиной к прилавку, и пил огневиски — уже далеко не первую бутылку, но никакой алкоголь не мог заглушить жгучую боль от потери Фреда.

Дверь заднего входа скрипнула, впуская кого-то, но Джордж не повернулся — наверное, опять пришёл Рон. Или Билл, или Перси — но никого из них он сейчас не хотел видеть, поэтому сжался, надеясь, что они не будут его трогать и уйдут. Раздались тихие, осторожные шаги, и рядом с ним появилась Грейс. Она остановилась в нескольких шагах, оглядывая то, во что превратился некогда яркий магазин, и его самого — он знал, что сейчас был похож скорее на завсегдатая дешёвых кабаков, чем на того сильного, смелого мужчину, которого она знала, и где-то на краю его сознание появилось чувство стыда. От неё пахло лотосом — ароматом, который когда-то сводил его с ума, но сейчас вызывал только ноющую боль.

— Джордж, — тихо позвала Грейс, подходя ближе и садясь рядом. Он медленно перевёл на неё взгляд, боясь увидеть в её глазах жалость и отвращение, но увидел только беспокойство и грусть. Она была одета в простой свитер, волосы собрала в небрежный пучок, из которого выбилось несколько прядей, и смотрела на него так, будто он был болен, а она не знала, как его лечить.

— Ты три дня не был дома, — помолчав, сказала Грейс. — Я волновалась.

Джордж поднёс к губам бутылку, сделал большой глоток и устало прикрыл глаза.

— Я дома, — хрипло ответил он.

— Рон сказал, что ты совсем не ешь, — в её голосе послышалось отчаяние. — Говорит, что миссис Уизли постоянно плачет... Они не знают, что делать.

Джордж ничего не ответил — да и что он мог ей сказать? «Я тоже не знаю, что делать?». Это было очевидно и так.

— Ты не можешь просто сидеть здесь и медленно себя убивать, Джордж! — сказала она умоляюще.

— Могу, — просто ответил он.

Грейс сжала кулаки на коленях.

— А я? — спросила она тихо. — Что мне делать? Я здесь, рядом с тобой, я хочу помочь — но ты меня не видишь.

Джордж наконец повернул к ней голову. Посмотрел на неё — на её глаза, в которых блестели слёзы, на её губы, которые она кусала, чтобы не расплакаться, на её руки, сжатые в кулаки.

— Зачем? — спросил он искренне, почти по-детски. — Зачем тебе это всё, Грейс? Зачем тебе я? У тебя всё впереди, а я... А меня уже нет.

Он не пытался манипулировать — он больше не чувствовал себя живым, он был лишь пустой оболочкой, которая зачем-то продолжает бесцельно существовать.

Грейс резко выпрямилась, и он увидел, как в её глазах вспыхнуло что-то, что когда-то заставило его в неё влюбиться — решительность, искренность, готовность идти до конца.

— Потому что я люблю тебя, Джордж, — сказала она и посмотрела на него так, что он замер. — И я не дам тебе сдаться. Я чуть было не потеряла тебя в той битве, а теперь ты сидишь тут и говоришь мне, что тебя нет? Ты есть! Ты дышишь, у тебя бьётся сердце! Ты жив.

Она придвинулась к нему почти вплотную, обхватила его лицо ладонями — он почувствовал тепло её рук, такое забытое, такое родное, — и заставила смотреть на себя.

— Слушай меня. Фред погиб — это невероятно больно, и я не могу даже представить, что ты чувствуешь. Но он бы точно не хотел, чтобы ты похоронил себя здесь, в этом магазине — вашем магазине! Он хотел бы, чтобы ты жил. И я хочу того же. Джордж, — её голос стал мягче, она обняла его, снова опустилась рядом и повторила: — Я не позволю тебе сдаться.

— Но я уже сдался, — Джордж почувствовал, что по его лицу текут слёзы. — Я ничего не могу тебе теперь дать!

— Ты был сильным столько времени, — мягко возразила Грейс. — Мне всегда было с тобой очень спокойно. А теперь я буду сильной — за нас двоих, слышишь? Я никогда не смогу заменить тебе Фреда, но я сделаю всё, чтобы ваше дело жило — и чтобы ты жил.

Он закрыл лицо руками и расплакался — горько, как ребёнок, уткнувшись в её плечо, чувствуя, как она гладит его по спине, как её пальцы перебирают его волосы, как она шепчет что-то тихое и ласковое, и чувствовал, что ему становится немного легче...

---

Джордж положил голову на стол и некоторое время сидел так, застыв и стараясь выбросить из головы мысли о Грейс. Но это было бесполезно — чем больше он старался о ней не думать, тем чаще в памяти всплывал её образ, её голос, её слова: «Я не позволю тебе сдаться».

Он помнил, почему она ушла тогда — она взяла на себя его боль и его груз, и это стало для неё непосильной ношей. Он понимал, почему она не хочет возвращаться сейчас — из когда-то сильного и уверенного в себе мужчины он превратился в жалкое подобие человека, в тень, которая боится собственного отражения.

Он снова и снова прокручивал в голове её слова: «Ты просто выплеснул на меня всё — и я ушла». И она снова была права — он действительно тогда не сдерживался в словах, позволял себе тонуть в своей боли — и тянуть Грейс за собой... И вдруг в его голове что-то щёлкнуло.

А что, если не выплёскивать? Что, если перестать жалеть себя? Что, если перестать быть тем, кто только берёт, и начать отдавать?

Джордж медленно поднял голову. Внутри него, где-то глубоко, зарождалось новое чувство: не надежда, пока ещё нет — просто желание доказать — себе, ей, всему миру, что он ещё чего-то стоит.

Он встал и начал ходить по кабинету. Он искал выход, искал способ показать ей, что он изменился, чтобы она поняла, что он теперь другой, потому что за эти годы Джордж стал сам себе противен — просто плыл по течению, позволял другим решать за него, женился, потому что мама сказала, работал, потому что надо, жил, потому что не умер. Хватит.

Джордж снова сел за стол и придвинул к себе стопку чистых пергаментов. Он не будет участвовать в расследовании напрямую вместе с Грейс — она не хочет его видеть, и он не будет её мучить. Но помочь — хотя бы опосредованно, через Гарри — он может. Должен.

Час спустя лежащий перед ним пергамент был исписан вдоль и поперёк, а стол был завален чертежами, журналами и старыми, ещё школьными заметками. Но всё это смешивалось с мыслями о событиях прошедших дней и не давало сосредоточиться — а ему сейчас жизненно важно было найти что-то, на чём он сможет сфокусироваться, то, что вытащит его из этого болота.

Его взгляд упал на «Экстравилл» — то самое устройство, которым он сканировал окружающее пространство во время вылазки с Грейс. Оно лежало на краю стола, забытое, как и всё, что он когда-то начинал и бросал. Это устройство было последним изобретением Фреда, и Джордж так долго не решался его доделать — потом всё-таки закончил, но в продажу оно так и не вышло. А что, если...

Джордж протянул руку, взял прибор и долго крутил в руках, разглядывая, а потом откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок, с которого он так и не убрал паутину.

— Контрабанду везут в ящиках, — вслух сказал он, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику. — Внутри ящиков — официальный груз и... Неофициальный. Но узнать об этом никто не может, потому что его прячут. Магия артефактов может быть заглушена, но она всё равно всегда оставляет след. Значит, этот след и надо найти...

Он резко наклонился вперёд и схватил чистый лист пергамента. Писал формулы, зачёркивал, переписывал заново, искал то, что поможет ему решить загадку. Джордж был почти лихорадочно возбуждён, потому что вся эта работа над расследованием возвращала его на несколько лет назад, когда он ещё был полон идей и готов творить. Сейчас у него была задача — сделать так, чтобы «Экстравилл» улавливал не только незначительные колебания магии, но и скрытые, заглушенные чары артефактов. И, самое важное — чтобы он мог сообщать о срабатывании на расстоянии.

Джордж снова откинулся на спинку стула и потёр переносицу. В висках пульсировала тупая боль — организм напоминал, что третьи сутки без нормального сна ни для кого не проходят даром. Он обвёл взглядом кабинет, заваленный чертежами, инструментами, журналами, и увидел под одним из шкафов небольшую коробку.

Он не помнил, чтобы ставил её туда. Вообще не помнил, чтобы видел её раньше.

Джордж поднялся, подошёл к шкафу и присел на корточки. Коробка была потрёпанная, с выцветшей надписью: «Удлинители ушей. НЕ ПРОДАВАТЬ!»

Ах да. Это была та партия, которую они с Фредом сделали первой, и которая не слишком-то им удалась, поэтому они начали работать над другой, а эти экземпляры Фред засунул куда-то «до лучших времён».

Джордж усмехнулся и открыл коробку. Внутри, поверх аккуратно сложенных «ушей», лежал странный, давно уже забытый им предмет — маггловский диктофон, старый, ещё на кассетах. Они когда-то купили целую партию такой техники на барахолке, хотели разобраться, как магглы справляются без магии и как это можно было бы использовать в магическом мире, но добились только того, чтобы эта штука работала без этих, как их... Ба-та-реек. А потом забросили эту идею, но некоторые предметы до сих пор так и лежали в магазине.

Джордж покрутил диктофон в руках, вспоминая, как именно они заставили диктофон заработать в прошлый раз, достал палочку и произнёс несколько фраз. Сначала ничего не произошло, но через несколько секунд в диктофоне что-то щёлкнуло, и Джордж, помедлив мгновение, нажал на кнопку «play».

Сначала раздалось шипение, потом шорох. А потом Джордж услышал голос, от которого у него остановилось сердце.

«...нет, слушай, если использовать эту штуку получится так, как мы хотим, то это будет прорыв, понимаешь? Это будет лучше, чем радио — мы сможем записывать голоса и слушать их сколько угодно раз! Трансляции матчей, заседаний Визенгамота... Можно будет транслировать это по радио»

Голос Фреда — живой, настоящий. С интонациями, с паузами, с этим его вечным «понимаешь?», когда он пытался втолковать брату очередную безумную идею.

«...проблема в приёмнике, Джордж, тут твоя очередь колдовать. Я в формулах путаюсь, ты же знаешь. Я могу придумать, а ты — сделать. Так что я запишу, чтоб не забыть...»

Шорох, звук отодвигаемого стула. Потом голос прозвучал уже тише, будто Фред отвернулся, но диктофон всё ещё ловил звук его голоса:

«... ты доделай сам. Ладно? Ты сможешь. Ты всегда мог, просто не верил в себя, а зря. Потому что мы — команда. Команда же, Джордж?»

Щелчок. Запись оборвалась.

Джордж сидел неподвижно, сжимая диктофон в побелевших пальцах. В груди разливалось горячее, почти болезненное тепло от этого маленького чуда, которое так неожиданно появилось в его жизни.

Он не заметил, как по щеке покатилась слеза. Потом ещё одна. Он не вытирал их — просто сидел и слушал тишину, в которой только что звучал голос брата.

— Команда, — прошептал Джордж хрипло и поставил запись снова. И ещё раз. И ещё.

На четвёртом прослушивании он уже не плакал. Он слушал внимательно, вникая в слова, и вдруг его рука сама потянулась к пергаменту, потому что он услышал то, что дало ему разгадку.

— Чёрт возьми, — выдохнул Джордж, и в его голосе прорезался азарт. — Чёрт возьми, Фред! Приёмник и Протеевы чары!

Он начал лихорадочно записывать, сверяясь с обрывками фраз на диктофоне, перепроверяя расчёты, которые час назад казались тупиковыми. Решение было здесь. Всё это время оно было здесь, в этой дурацкой коробке, в этом голосе, который он боялся услышать семь лет и которым теперь не мог наслушаться. Ему нужен приёмник, и он наконец понял, как усилить чары «Экстравилля». Только бы получилось!..

Небо за окном постепенно светлело, но Джордж и не думал отвлекаться. Он нашёл в ящиках старый амулет — безобидный артефакт, купленный много лет назад просто ради интереса, — и поднёс к нему «Экстравилл». Устройство завибрировало, указывая на магию. Джордж взял толстый справочник, накрыл им амулет — гул стал тише. Он отошёл в угол кабинета и попробовал снова — прибор молчал. Он чертыхнулся, сел за стол, взял палочку и начал шептать формулы, колдуя над устройством. ...Полчаса спустя он снова отошёл в угол и навёл прибор на накрытый справочником артефакт — и «Экстравилл» завибрировал с утроенной силой.

Вот оно. Ещё не победа, но важный шаг к ней — конечно, нужно будет усилить устройство, чтобы оно работало и на больших расстояниях, и с более сильными артефактами... Но это уже не так сложно.

Джордж взглянул на часы — было четыре часа утра. Он чувствовал усталость — но не изнеможение, которое преследовало его последние годы, а просто приятную усталость от работы и создания чего-то нового.

Он снова сел за стол и обвёл взглядом кабинет, который столько лет был царством хаоса, пыли и нереализованных идей, но сейчас, впервые за все эти годы, снова стал мастерской — местом, в котором можно творить и быть полезным.

Джордж не решил проблему с Анджелиной, не помирился с матерью, не вернул Грейс — но он сделал шаг. Маленький, почти незаметный, но шаг, и первые за пять лет он наконец-то знал, куда идти.

Он собрал пергаменты в кучу, потушил свет в магазине и вышел в предрассветную мглу. Он шёл по пустынной улице, и холодный воздух обжигал лёгкие, но внутри было тепло, потому что его грело простое, почти забытое чувство: он снова может. Он снова хочет. И для начала этого было достаточно.