Травинка (гет)

— — — — — — — — — —

Так молод и счастлив,

Красив и силён,

К прекраснейшей Лици

Торопится он

Она его ждет,

Словно птичка воды,

Своё тело отдав,

Для любви их...Плоды

— Фелиция! Я здесь, дорогая!...

— Афзал... Тебя не было два дня... — С тревожной ноткой сказала рыжеволосая девушка, которая долгое время сидела у края ложа, высматривая его. Когда она заприметила его в толпе, её лицо сразу же изменилось, ведь она увидела родной силуэт среди тысяч других.

— Я знаю, Лици... Я знаю, моя девочка... Прости меня... Но... Я не могу прийти с пустыми руками... — Немного виновато говорил он, вскарабкиваясь к ней.

— Ты никогда не приходишь пустой... Ты приходишь с заботой, Афзал... Мне этого достаточно, чтобы ждать тебя каждый раз после твоего ухода... — Она немного приложила руки на его лопатки, чуть подтягивая к себе, помогая ему забраться.

— Гх... Фух... — Перевёл он дух, растёкшись на ложе. Плечи его опустились, будто он бежал марафон и добежал до финиша, заслужив отдых и пустив в тело усталость.

— Устал... Чумазый весь... Запыхался... Зачем же ты так... — Говорила она спокойным голосом, нежно вытирая его лицо пальцами.

— Ох-х-х... Фелиция... Мм-р... — Изнеженно, с огромной душевной умиротворённостью бурчал он, утыкаясь в неё и вдыхая её запах.

В ответ на это она улыбалась и гладила его, позволяя ему абсолютно всё, при этом наслаждаясь чувством нужности и собственной незаменимости.

— Как там наш маленький демишка, а? Наш маленький родной деми-и-и-шка-а-а... — Пригибаясь к её большому животу, ласково мурчал он.

— С ним всё прекрасно... Но ему нужен сильный папа, а не грязный доставщик еды... — В полуусмешке произнесла Фелиция, переведя ладонь Афзалу на голову, начав нежно её гладить и перебирать его волосы тонкими пальцами.

— Мм... Ради этого стоит жить... Родная...

— Да... Кажется, я понимаю... О чём ты говоришь мне... — Отвечала она ему, смотря вдаль.

— Поешь... Поешь прямо сейчас, чтобы я видел... Чтобы никто не посмел позариться на твою еду и еду нашего ребёнка...

Афзал достал кусок печени и немного мяса с внутренностным жиром. Вероятно, это была диафрагма и все те мышцы, которые выстилают брюшную полость. Это было нежное мясо, хоть его и было немного.

— Ох... Благодарю тебя, дорогой... Ты будто считываешь мои желания издалека, при помощи своих чудных рожек... Спасибо тебе... Спасибо, мой кормилец... Наш кормилец... — Ласково гладя по рогам, благодарила она его.

— Ешь... Я чего сказал тебе... Давай, давай...

— Хорошо... Не ругайся... — Посмеивалась она.

Она ела, при этом всегда хорошо. Этот раз не был исключением. Но чем глубже была её беременность, тем активнее она проглатывала еду.

— Ч... Ч-ч... Осторожно, не торопись, Лици... Не торопись, плохая привычка...

— Угу... Прости...

— Голодная... Обещаю, завтра я приду... Я договорился со сменщиком... Завтра я принесу ещё, обещаю тебе...

— Договорился? — Немного грозно покосилась она на него.

— ...

— Афзал, не смей закладывать свою порцию еды, чтобы накормить меня. Голодный живот — это одно, а больная, тревожная душа за тебя — это другое.

— Я не закладывал ничего, не бойся, я просто... Работал за него чуть дольше...!

Афзал нагло соврал ей. Это было единственное попущение к правде между ними, которое он позволял себе.

— Я сделаю вид, что этого разговора не было между нами... Я слишком рада видеть тебя, чтобы омрачать нашу встречу...

— Спасибо, милая... Ты, как всегда, права... — Говорил он всё с такой же виной, крепко прижимаясь щекой к животу, в котором подрастал бесконечно долгожданный их ребёнок.

— Сегодня, когда я думала о тебе... Наш малыш толкался...

— Толкался... Главное, чтобы не бодал маму...

— Не бодает... Он у нас ласковый... Наверное, весь в тебя...

— Милая... Как у тебя дела?.. Как ты чувствуешь себя, дорогая?... — Поднял он на неё всё ещё тревожный взгляд, держа крепкие руки на её животике.

— Всё хорошо, не бойся за меня... У меня больше поводов беспокоиться о тебе, чем тебе обо мне...

— Я... Фюблю вас, Лици...

На эти слова она вновь приулыбнулась, прикрыв глаза после долгого смотрения вдаль. Она бесконечно ценила эти слова. Но ещё больше она ценила то, что Афзал никогда не спрашивал, любит ли она его тоже.

— Сегодня Его Величество долго пребывал в смурном расположении духа...

— Ох... Неужели... — Сказал он, развернув длинные уши в сторону Сатаны, после чего повернул голову, уже при этом посмотрев.

— Сейчас с Его Величеством всё хорошо... Его пасмурность прошла...

— Что-то случилось?...

— Мм... Старшая самка хорошенько набодала какого-то чудака... Его Величество всегда обращает на это внимание... Дураки его... Приводят в чуть более приподнятое настроение...

— Уж лучше пускай тогда дураков будет больше...

— Хм... Сейчас передо мной только что родился ещё один...

— А?...

— Не говори такое... Глупость — это ужасно...

— Не буду... Милая... Не буду... — Улыбался он, не прекращая любоваться ею.

— Ты хочешь меня поцеловать...

— Это вопрос или утверждение, моя милая?

— Я думала, ты лучше знаешь... — Фелиция повернула на него лицо, и, внимательно смотря на него, медленно наклонила голову набок, развернув достаточно оттопыренные уши. Она действительно была лапоухонькой.

— ... —Его глаза округлились, а уши — развернулись. Пару-тройку секунд он смотрел на неё, после чего расправил плечи и немного всколесил свою грудь.

— Всхорохорился как... Смешной...

Она притянулась к нему и нежно поцеловала. Та жизнь, которую Афзал проживал сейчас — самое счастливое и большее, чего он хотел.

— М... Толкается... — Тихо прошептала она в поцелуй, нежно прижимая его руку к своему животу ещё крепче.

— М... М... — промычал папаша в ответ, сводя брови от счастья и любви. Он даже немного жмурился, чтобы не проронить чувственную слезинку любви, заботы, счастья, отцовства. Фелиция никогда не чувствовала касания нежнее, чем касание влюблённого в неё Афзала, который так часто гладил и обнимал её, слушал и утешал, веселил и смеялся сам... А теперь его руки гладят её большой живот с плодом этой большой любви.

— Спасибо, что ты рядом, Афзал... Мы ждём тебя... И бережём...

— Я всегда буду отвечать вам тем же, мои родные...

— — — — — — — — — —

— Мнгх!... Лици!.. А?.. Мрхнгмхгх...

Афзал потёр лицо, пытаясь справиться с небольшой головной болью и звоном в ушах после столь резкого пробуждения. Он посмотрел на ещё спящего Астариона, молча, с некой грустью после такого сна. На его душе, даже спустя столько лет, висел тяжёлый камень.

По каждодневному обычаю, продолжающемуся уже много лет после каждого своего пробуждения, он начал гладить спящего сына по голове. После чего он пригнулся и поцеловал его в лоб, а затем в макушку. Он любил его слепой любовью.

Афзал долго сидел молча, прокручивая свой сон, пытаясь справиться с бурей нагрянувших воспоминаний, которые, конечно, преследовали его всегда, однако сны снились ему... Почти никогда. Он давно потерял покой, и, видимо, после столь откровенного разговора с сыном, когда в его душе появилась капля спокойствия, это спокойствие дало о себе знать такими красочными сновидениями. Он вновь потёр лицо, но уже не из-за того, что оно чесалось или его глаза слипались... По другой причине.

Так он просидел около сорока минут в своих мыслях, пока по уже привычному сценарию не вернулся Ханем. И опять приветствие... И опять прощание... И опять работа и ожидание возвращения домой, с надеждой, что это возвращение будет не с пустыми руками.

Когда Астарион проснулся, он подполз ближе к Ханему. Первые его мысли после разговора с отцом были о том, что он обнимет его. Так он и сделал.

— Я тоже тебя люблю...

— Угу...

— Сегодня не пойдёшь никуда, малёк?

— Не-а...

— А что так? Вчера вроде с хорошим настроением пришёл, не выгнали же тебя.

— Ханем, я... Я хочу пока побыть дома...

— Ну... Это тоже хорошо, когда ты знаешь, чего хочешь... Поговорим с тобой...

— Ты хочешь спать... Я тоже вздремну с тобой дальше... Сна много не бывает...

— У тебя что-то случилось, Астарион... Но я не буду приспрашиваться... Просто знай, что я всегда услышу тебя. И твой папа тоже.

— Я знаю... Не бойся за меня...