Предреченная (гет)

Мари до последнего надеялась, что все это лишь жестокая шутка, что вот-вот где-то за углом или соседней дверью она отыщет Густава и Аннет, и весь этот кошмар прекратится. Она металась по всему поместью, заглядывала за каждый куст и каждое деревце, звала своих друзей по имени так долго и так громко, что едва не сорвала голос, но без толку. Все сказанное графом оказалось ужасной правдой, и Мари отныне действительно осталась в доме одна. Особенно ужасало то, что Моранье прогнал своих домочадцев с пустыми руками, даже не позволив собрать с собой личные вещи. Все лежало нетронутым на своих местах, и лишь пары лошадей не доставало в конюшне. Хорошо, что Густаву и Аннет хотя бы не пришлось идти этот долгий путь через лес пешком.

Мари совсем отчаялась и проплакала несколько часов кряду. От ярости и обиды она швырнула врученный ей оберег прочь с шеи. Теперь она знала, что большего зла, чем сам граф, в этом месте быть не могло. Оберег угодил в густые заросли сорняков, так что потом Мари и не вспомнит, куда именно его бросила.

Без Аннет не будет больше чаепитий за долгими разговорами, не будет добрых наставлений, не будет семейного тепла и заботы. Сердце дома остыло, перестав нести радость и надежду, и поместье мигом омертвело. Мари уж думала пойти прочь следом за прислугой, но ворота оказались предусмотрительно заперты на замок, так что герцогиня не смогла ни перелезть, ни протиснуться через прутья. Она уже подумывала даже удавиться на ближайшем суку, но ее еще не оставляла надежда, что граф в один прекрасный момент одумается и вернет своих близких домой. Мари уже готова была унижаться и на коленях слезно просить Моранье о милости, но тот за всю ночь так более и не объявился. Был ли он, в самом деле, готов просуществовать остаток своей жизни в полном одиночестве? Пожалеет ли о содеянном? Одному лишь богу известно. Ах, как же все-таки Аннет в нем ошибалась! Тот Люсьен, которого она когда-то знала, уж давно сгинул, оставив от себя лишь мертвую, бесчувственную оболочку…

Мари смогла заснуть лишь ближе к рассвету, но сон ее был недолгим. Под утро девушку разбудили звуки зычного пения, доносившиеся из окна. В своей огромной радости герцогиня узнала голос Аннет и со всех ног бросилась ей навстречу. Та, развеселая, от души что-то горлопанила, пока вместе с Густавом волокла в руках корзинки и котомки.

— Аннет, вы вернулись! Какое счастье! А я уж думала, что больше вас никогда не увижу!

Мари с разбегу крепко обняла старушку.

— А чего бы нам не вернуться? — изумилась Аннет. — И чего ты такая всполошенная с утра пораньше? Случилось что?

— Ну как же?! Граф прогнал же вас с Густавом из поместья с концами! Разве нет?!

— Это он так тебе сказал?! Вот же негодяй! Ишь что удумал языком своим трепать!

— Ах, Аннет! Неужто все солгал?! Только чтоб обидеть и помучить! А у меня чуть сердце на кусочки не разорвалось! Как подумала, что без вас здесь одна останусь, так и жизнь не мила стала! — слезы градом посыпались из глаз герцогини.

— Что же ты, Мари, ну, не плач! — Аннет ласково принялась успокаивать и поглаживать по волосам. — Тута мы все, дома! Никто нас, конечно, не прогонял! Люсьен велел нам съездить до рынка да закупиться всем необходимым. Наказал не торопиться, не жалеть денег, отдохнуть и повеселиться от души. Нас он заверил, что самолично тебя из заперти выпустит и непременно мириться будет! Обманул, значит?!

— Обманул, Аннет! И мириться даже не думал! До слез только довел и платье, вот, совсем попортил! Как же теперь самой совестно, что платье ваше не сберегла! Что же мне теперь делать, чтобы вину перед вами загладить?!

— Да плюнь ты на это старое тряпье! Я же тебе новых платьев привезла! И в мир, и в пир! Носить теперь, да все не сносить!

— Ах, Аннет, какая же вы добрая… Но почему граф так со мной обошелся? Какое страшное зло я ему сотворила, что он меня так наказывает?

— Ах, милая, — покачала головой старушка, — дело ведь совсем не в тебе, и никакого зла ты ему совершить не могла. Трудно, знаешь ли, признавать свои ошибки. Это ж сколько нужно мужества иметь, чтобы выставить свой стыд, да свою слабость напоказ. Особенно напоказ молодой и красивой девушке, вроде тебя. Но ты уж не злись на нашего дурака Люсьена. Он, конечно, премерзко себя повел, но, прошу, будь к нему снисходительнее. Он сгоряча дров наломал, а теперь, поди, места себе найти не может.

— Что же вы, Аннет, вечно его оправдываете? — нахмурилась Мари. — Вечно он у вас хороший, что бы он ни наговорил, и какую гадость бы ни совершил!

— Милая, оно ж, конечно, всяко проще злиться да обижаться. А ты попробуй его понять, да взглянуть на все его глазами. Ему ж ой как не сладко приходится: болезнь половину жизни у него отняла и многих радостей лишила. Что для нас рутина, то для него тяжелое испытание. Ты уж будь к нему добрее и терпимее, а он уж исправится, вот увидишь! Только не торопи, не налегай на него крепко: дай ему чуть больше времени, чтобы свыкнуться да образумиться. А пока айда на кухню: вкусности пробовать будем, да покупочки смотреть.

* * *

Мари подошла к спальне графа и постучалась в дверь, но ей, ожидаемо, не ответили.

— Я знаю, что вы там, и что вы меня прекрасно слышите. Я хотела сказать… В общем… Послушайте мою историю. Как-то очень давно, когда я еще совсем была маленькой, я тайком пробралась на кухню за вареньем и случайно опрокинула банку на пол. Банка разлетелась в дребезги, и мне было ужасно стыдно за свою неуклюжесть и непослушность, ведь мне настрого запретили есть варенье до ужина. За разбитой банкой меня застала кухарка и принялась крепко ругаться. Мне и без нее на душе худо было, а с ней и подавно. И все, чего я хотела в тот момент, так это чтобы ужасное, мучительное чувство стыда меня покинуло. И я накричала на кухарку в ответ. Сказала ей, что она старая дура, и вообще сама виновата, что банку на самый край поставила. Но легче мне от этого, конечно, не стало, только хуже сделалось. И я проплакала полдня. Сперва мне было стыдно за простую разбитую банку, а после сказанных слов и вовсе чувствовала себя худшей девочкой на свете. Хотелось даже из дома убежать, лишь бы где-нибудь укрыться от этого кошмарного чувства. Да только никуда ты от себя не денешься: хоть беги, хоть не беги… Я знаю, вы все это сделали и наговорили сгоряча. И сейчас наверняка чувствуете себя самым плохим человеком на земле. Но я пришла сказать, что все прекрасно понимаю, и совсем не злюсь на вас. И что Аннет вот-вот накроет на стол, и всем будет очень приятно, если вы присоединитесь к нам за ужином. В общем, надеюсь вас увидеть в самом скором времени, дорогой граф.

Но к ужину тот так и не явился. Аннет предупреждала, что затея эта заведомо безнадежная, но Мари не оставляла надежду на примирение. Им вдвоем стоило многое обсудить, дабы найти наконец взаимопонимание и избежать подобных конфликтов в будущем.

Крайне раздосадованная, герцогиня уже направлялась к себе в комнату, когда она заметила свет в коридоре. То были отблески огня, отражающиеся в оконных стеклах первого этажа. Подойдя ближе, Мари увидела распахнутые двери гостиной и разожженный камин. Погреться у камина в этот прохладный вечер было очень кстати. Укутавшись в шаль, девушка подошла к креслам — тем немногим элементам мебели, что еще не были убраны из дома. В одном из кресел сидел сам граф и печальным взором граф наблюдал за танцующими языками огня.

— Добрый вечер, Мари, — послышался негромкий, безжизненный голос Моранье.

— Добрый вечер, граф. Мы ожидали увидеть вас за ужином. Жаль, что вы не смогли прийти, — герцогиня сделала реверанс, то мужчина даже не взглянул в ее сторону.

— Не хотел своим присутствием портить вам вечер.

— Очень зря. Аннет приготовила отменный мясной рулет.

— Охотно верю.

Впервые за все эти дни Мари видела графа так близко и без лишней одежды. Наконец ей представилась возможность во всех деталях разглядеть его лицо. И хоть оно выглядело изнеможенно худым, но оно определенно не было безобразным. Герцогиня отметила его впалые щеки, острые скулы, вытянутый подбородок, тонкий прямой нос и большие углубленные глаза.

— Вы позволите мне сесть рядом и составить вам компанию?

— Если вы того желаете.

Мари расположилась в соседнем кресле, с довольством отметив про себя, каким удобным оно было.

— Я рада вас видеть, граф.

— Знаю.

— В самом деле? Откуда же?

— Я чувствую, как меняется ваше сердцебиение, как расширяются и сужаются сосуды, как приливает и сходит кровь и как сокращаются мышцы. Каждая эмоция отражается на вашем состоянии в определенном наборе физиологических свойств.

— Как странно. Я думала, что чувствуем мы только сердцем, а оказывается, что всем телом. А вы, должно быть, и мысли читать умеете?

— К счастью, нет, — усмехнулся граф. — Мне и своих хватает с лихвой.

Мари отметила про себя, что у Моранье довольно приятная улыбка.

— Вас правда очень не хватало сегодня за ужином. Было бы так здорово наконец собраться вместе за одним столом!

— Боюсь, что не смогу доставить вам такого удовольствия, хоть и сам был бы несказанно рад отужинать с вами?

— Отчего же не можете, граф?

— Есть определенного рода причины, о которых я пока не могу рассказать…

За весь их разговор Люсьен так ни разу и не взглянул на собеседницу, словно та была каким-то бестелесным и незримым духом. От того было как-то неловко, но Мари на этот счет решила промолчать.

— Я бы хотела извиниться перед вами, что не сдержалась тем вечером у костра: накричала и сорвала с вас шляпу. Я повела себя крайне неподобающе.

— О, прошу вас! — поморщился Моранье. — Я определенно не тот человек, перед которым вам стоит извиняться.

— Но было бы крайне несправедливо оставить вас одного во всем виноватым. Вы, как и я, не смогли совладать с эмоциями. Вы, как я, сгоряча натворили глупостей.

— «Натворил глупостей»? Какое же изящное выражение вы подобрали для моей жестокости…

— Да бросьте! Все живы и здоровы, и никто не пострадал! Не стоит так себя корить. Папенька и раньше запирал меня у себя в комнате, когда я плохо себя вела. Вы, конечно, бываете вспыльчивым, но никакой вы не жестокий.

— Я напугал вас до смерти.

— И вы, несомненно, очень этим огорчены и ничего подобного впредь не допустите.

— И почему вы так отчаянно хотите видеть во мне хорошее?

— А почему вы так старательно пытаетесь казаться хуже, чем вы есть на самом деле?

— На то есть свои причины…

— На все-то у вас есть свои причины, — печально вздохнула Мари. — И знать мне их конечно же не надобно… Ах, ну к чему все эти секреты, граф? Неужто вы так сильно мне не доверяете? Я же вам всю душу свою открыть готова!

— Я ценю вашу искренность, но вы слишком юны и чисты, чтобы за этой душой скрывать что-то темное и неприглядное. Я же пожил куда дольше вашего и весь мрак и яд собственной души предпочел бы оставить при себе.

— Насколько дольше? На вид я едва ли бы дала вам больше тридцати.

— НАМНОГО дольше. И на том бы я хотел закончить наш разговор, — граф нахмурился, и голос его сделался вдруг резче и грубее.

— Простите… Я, наверное, снова что-то не то сказала…

— Хватит! Это невыносимо! Чем милее и добрее вы общаетесь со мной, тем больше я начинаю ненавидеть самого себя!

Моранье сорвался с места и стремительно направился к дверям.

— Постойте! Прошу вас, не уходите! — воскликнула Мари, поймав Люсьена за рукав.

Граф обернулся, и впервые за вечер они пересеклись взглядами. В больших темных глазах Моранье читался неподдельный страх. Он отдернул руку и оскалился, подобно измученному и запуганному бродячему псу. У Мари от жалости сжалось сердце. Теперь она знала, какие на самом деле чувства скрывались под его напускной грубостью и злобой. Ей захотелось крепко обнять графа и своим теплом и нежностью прогнать весь мрак и страх из его души, но того уже не стало в комнате. Моранье растворился в воздухе, словно по волшебству.

Герцогиня стояла огорченная и совершенно растерянная. Она отчаянно хотела наладить общение с Люсьеном, но не понимала, как ей это сделать. Она была и милой, и строгой, но что бы она ни говорила, всякий раз делалось только хуже. Каждое ее слово приводило графа либо в ужас, либо в бешенство. Может и вовсе стоит бросить все попытки, и оставить Люсьена в покое, не навязывая ему свое общество, раз разговоры его так тяготят и выводят из себя? Может, не нужны ему ни тепло, ни нежность, и присутствие Мари лишь отравляет человеку жизнь?

Мари вернулась в кресло и с тоской уставилась на огонь. Но одиночество ее было недолгим: вскоре в гостиной объявился черный кот и принялся настойчиво тереться об ее ноги. Девушка погладила животинку по жесткой, взлохмаченной шерстке, и на душе сделалось как-то светлее.

— Ах, котик. Что же мне сделать, чтобы граф меня наконец полюбил? Не знаешь?

Кот в ответ многозначительно мяукнул и потопал дальше по своим странным кошачьим делам, разом потеряв к герцогине всякий интерес.

— Ну вот, ты тоже от меня уходишь… Никому-то я не нужна…

Мари печально вздохнула и опустила взгляд в пол. Неожиданно у самых ног она обнаружила блестящий латунный ключ, которого определенно точно раньше здесь не было. Откуда же он мог взяться? Было бы нелепо предположить, что его принес с собой кот. Ведь так?