Сломанный календарь (гет)

С утра все пошло наперекосяк. Проснулась на диване, в одной руке учебник, в другой — синяк от собственных пальцев. Спала плохо и мало, все казалось, что передо мной стоит кто-то зловещий, уродливый, страшный до дрожи во всем теле, и я не бегу от него, а наоборот как вросла в землю, потому что охраняю что-то очень важное. Но нет ни лиц, ни места — одни ощущения, вспышки... зелень.

Волан-де-Морт? Тот-Кого-Нельзя-Называть? Это надо же — придумать себе столько имен! Наверное, мы с ним можем посоревноваться.

Не стану описывать, как день прошел — все дни тут одинаковы: то ползут себе тихонько, то скачут галопом. Ночью выпросила-таки у Дамблдора побродить, под мантией естественно, по школьной библиотеке. У него есть своя, директорская, есть маленькая в том домике, что теперь занимаю, но эта — самая лучшая. Время сейчас позднее, народу нет, острая дамочка-охранница ушла отдыхать, даже не зная, кто у нее шастает во владениях.

Пролистала все на букву "Р" и букву "Ж" — родомагия и жертва. Информации крайне мало, все надо додумывать, докручивать, а у меня пока на это нет сил. Пробежалась в картотеке по букве "П": стащила портрет Джеймса и жадно перечитала все строчки про Гарри. Мой ребенок — знаменитость. А еще целая тьма информации про Пожирателей смерти — с этим я дома разберусь, если смогу усидеть на месте хоть пятнадцать минут.

* * *

— Конфринго! — ору во все горло на другой конец класса. Огненный вихрь слетает с палочки, вьется и попадает в стену, разбивает окно, поджигает охапку хвороста. Дрова вспыхивают, и вот уже языки пламени резвятся у самого потолка. Вздрагиваю, ибо выпустила какую-то дьявольщину.

— Отойди! — тараторит Флитвик и нацеливает водную лавину. — Лили, заклятие огня — Инсендио, а то, что вызвала ты, к Бытовым чарам не относится. Очень неумно топить камин Боевой магией.

— Простите, — устало отвечаю, — перепутала. Бардак в голове.

Рядом стоит Минерва с грустным видом и треснутой чашкой.

— Филиус, это моя вина. Я принесла Лили учебник Галатеи Вилкост.

Маленький волшебник фыркнул, залетел на стол, и начались научные баталии о системе магического образования, программе обучения и о том, как плохо, по мнению Флитвика, вела предмет мадам Вилкост. Честно говоря, мне плевать на Вилкост, меня затошнило от ее огромного раздела с Темной магией — вам лучше не знать, сколько у магов существует способов издеваться над человеком. Но больше всего меня привлек рисунок в конце одной из глав: девочка и лилия с подписью "самый красивый цветок".

Да ладно, Лили, на тебе свет клином не сошелся, мало ли девчонок в Хогвартсе и их воздыхателей, но мне почему-то подумалось, что не зря Минерва принесла эту книжку. Может, хотела, чтобы у меня осталось в память что-то от Джеймса. А, может, это не Джеймса вовсе?.. Маги такие скрытные — попробуй догадайся, что они имеют в виду: заведут глаза к небу и скажут: "Надо же, какое совпадение!" Особенно Дамблдор мастер на такие фокусы, а сам так и искрит от хитрости.

Пока мои профессора удовлетворяются в словесном поединке, ложусь прямо на скамью, вытягиваю ноги и тру лицо, чтобы хоть как-то прийти в себя.

Все ночи я ворочаюсь и думаю, думаю, думаю. Мысли так и кишат, перепрыгивая с одной полки на другую, не помогает даже нахваленный Умиротворяющий бальзам, потому что ничего ты не сделаешь с чувствами, живущими внутри тебя — как их ни обманывай, они тут, готовы сожрать. А теперь я вся в поту, измотанная танцами с палочкой. И сразу тяжесть в ногах, руках, голове. В огромном классе гуляет ветер, веки так и слипаются, голоса Минервы и Флитвика сливаются в один и уходят все дальше... стоп. Проснись, Лили, сегодня важный день.

Но есть одна проблема: совсем крошечная, маленькая, вот такусенькая — Северус Снейп не появлялся ровно с того момента, как покинул мои комнаты. Чертов плащ опять куда-то влип.

— Минерва, вы, как завуч, должны понимать: книги, вышедшие из школьной программы...

— Лили — не студентка, и это не официальные занятия. Я взяла, что осталось, и не моя вина, раз мадам Пинс месяц не может пополнить библиотеку. Все вопросы к Альбусу — он самоустранился, а мне уже некуда вписывать обязанности.

— Простите, что прерываю, кхм, ваш научный дискурс, — еле ворочаю языком и пытаюсь сделать так, чтобы потолок надо мной не шатался, — но вы не видели Северуса? Может, он уже пришел?

— Это тоже к Альбусу.

— Нет, уважаемый завуч, это к вам, — вставляет Флитвик. — Кто должен следить за расписанием? Вы, моя дорогая. А почему у когтевранцев с пуффендуйцами сегодня не было уроков? Правильно, наш молодой преподаватель решил, что может обучать когда захочет и как захочет. Никакой дисциплины! И это не первый раз, Минерва, вспомните, сколько прогулов у альбусовского протеже, а СОВ проходят каждый год, между прочим!

А-а-ах, моя голова, я больше не вынесу ни одного слова. И уйти нельзя, потому что еще не было отбоя — обязательно какой-нибудь зевака заорет при виде моей мантии и пульнет заклятием, а я до Щитовых еще не дошла. Мне ни в коем случае нельзя отправляться к себе, потому что Дамблдор открывает мой камин только на определенное время — такой перестраховщик. Поэтому самый верный способ — проскользнуть через горгулий.

* * *

Выждала время у Минервы. Сидела, как на иголках. Сегодня разговор у нас не клеился, на все вопросы у меня только ответы "да", "нет", "наверное". Она это, конечно же, заметила, конечно же, поинтересовалась и сделала удивительные выводы.

— Лили, не переживай — он вернется. Скорее всего у него задание от директора.

— У кого? — рассеянно бормочу я.

— У Северуса?..

— А, да я уже и думать о нем забыла, — откусываю печенье. Но Минерва подмечает, что сейчас я не вижу ни печенья, ни красиво сервированный столик — вообще ничего не вижу. И это неправда, меня бесит этот человек, рвущийся в самое пекло.

Когда часы бьют девять и шорохи за дверью стихают, я оживляюсь. Женщина начинает собираться и предлагает мне сделать то же самое.

— Профессор, — слегка дрожа, спрашиваю, — а вы не могли бы проводить меня в кабинет директора?

— Альбус сегодня на ночном заседании, ты его не дождешься. Может, я могу помочь?

Мне даже сильно врать не приходится. Честно говорю, что больше не могу ждать, очень хочу увидеть Гарри и своих родственников, а Дамблдор молчит, но если застать его слегка уставшего, есть шанс выпросить встречу.

— Пожалуйста. Я буду сидеть тихо, как мышь. Не вернется до полуночи, тогда отправлюсь к себе.

— Лили, он с меня спросит. По правилам в отсутствие директора запрещено приводить людей в кабинет.

Но я не сдаюсь. Упрямство — двигатель прогресса. Множество разных аргументов, главный из которых "я — мать", медленно, но верно склоняют Минерву на мою сторону. Я обещаю, что ее имя нигде не засветится — это я пробралась к Альбусу, несмотря на запреты, узнала, как открыть дверь, и проникла в святая святых. На самом деле мне все уже рассказал Северус, вернее, я вытянула из него, но он настаивал одной ни шагу, однако время несется к ночи, а его все нет. Я не буду ждать еще бог весть сколько, чтобы добраться до мальчика.

Ну, что же, вот я и на месте. Сажусь на диванчик за колоннами, беру книгу с полки — показываю Минерве, мол, "вот я, все тихо-мирно, ничего не делаю, никуда не лезу". Женщина недоверчиво оглядывает обстановку, велит портретам присмотреть за мной.

— Профессор, идите отдыхать. Ничего здесь не случится.

Когда она уходит, портреты вокруг начинают охать и ахать, самые древние в углу почти шипят, им в тон шумят серебряные приборчики на столе, я пока, и правда, ничего не делаю, лишь собираюсь с духом, а у самой сердце колотится: "бух-бух-бух".

"Мерлин, а если все пойдет плохо?"

— Дамочка, — каркающим голосом кричит мне со стены старик в ночном колпаке, — не знаю, что вы задумали, оставайтесь на месте, а лучше уходите отсюда, как пришли. Комната выпускает всех.

Уйти? Ох, ну, а если в самом деле? Вдруг там какой-то сложный путь по каминной сети с порогами, паролями и своими заморочками? А может, дом впускает только одного Дамблдора — ведь никто больше к Дурслям не заявлялся! А если я все испорчу, и Гарри скажет: "Ты мне не мама, я тебя не знаю и знать не хочу"? Господи, да помогите же кто-нибудь! И ни одной капли сочувствия от нарисованных господ. Напротив, все, как один, солидарны, будто я преступница какая. Да что вы понимаете, у вас хоть дети-то были?!

Тут я зачем-то вспоминаю наш недавний разговор с Альбусом о том, как я неосознанно перед Волан-де-Мортом вызывала жертвенную магию. И директор тогда сказал слова, которые мне очень понравились: "Нет такой силы, Лили, что разрушила бы связь матери и ребенка". Вот это правильно. А раз так, то я вытираю мокрые ладони о платье, встаю под угрозы портретов и подхожу к камину. Да что вы шипите, моралисты, я просто подошла и просто взяла палочку. Может мне интересно, на печника хочу выучится — вот и изучаю, как все устроено.

Северус говорил: перед тем, как попасть в незнакомое место, надо очень четко выговорить название. Ладно, а вот и порох в коробочке. Зачерпываю горсть побольше, захожу в камин. Гореть так гореть.

— Поттер, куда вы собрались! — верещит какая-то старуха. — Вылезайте немедленно! Квентин, беги к профессорскому крылу, буди сэра Кэдогана, может, Минерва еще не спит.

— Литтл-Уингинг, Тисовая улица, дом четыре, — громко кричу, и огонь немедленно меня сжирает.

А здесь ничего, симпатичненько, зато я вся в саже и успела натоптать на красном ковре. Потом извинюсь перед сестрой, будет злиться — вычищу. В гостиной, где я очутилась, горит свет и работает телевизор, но почему-то никого нет. На стенах множество фотографий, почти на всех какой-то полный ребенок. На моего не похож совсем, наверное, сын сестры. Возле дивана газета и большая чашка чая. Все очень светлое, плюшевое, цветочки на окнах — хорошо живет Петуния. Знала бы она, в каких квартирах мне приходилось обитать.

Оглядываюсь и почти сразу нахожу выход в коридор, откуда доносятся разговоры, но это даже не разговоры, а какие-то улюлюканья, увещевания, я бы сказала, торги.

— Дадличек, солнышко, пора спать, мой сладенький, иначе завтра будет тяжело в школе, — звучит медовый женский голос.

— Не хочу, — рявкнуло в ответ и тут же стукнуло. — Я не успел досмотреть серию, и из-за вас теперь не знаю, куда пропал доктор.

— Ну сыночек, завтра все равно будут повторять. А вот если мой Дадли плохо выспится, то придется идти уже к настоящему доктору.

— Сынок, правда, ну к лешему этого дурака. Пойдем спать, я тебе книжку почитаю.

— Не хочу к настоящему! Не хочу книжку! Хочу того доктора с будкой. Хочу! Хочу!

И раздался такой топот, будто пробежал лось. Да, не повезло им с ребенком, капризный — это мягко сказано. Я крадусь поближе, но вдруг замираю от скрипа двери и тихого детского голоса:

— Тетя Петунья, можно потише, пожалуйста? Я очень хочу спать.

— Спать! — вкрадчиво кряхтит мужчина и, как машина, заводится с полоборота, переходя уже на рев. — Наша принцесса хочет спать? А чего еще вы хотите, ваше величество, м? Чтоб вам колыбельную спели? А НУ МАРШ В СВОЙ ЧУЛАН, НЕНОРМАЛЬНЫЙ, И НЕ ВЫСОВЫВАЙСЯ ДО УТРА!

— КАК ТЫ ЕГО НАЗВАЛ?! КУДА?!

Я мигом вылетаю в коридор и вижу странную картину: очень полный, почти круглый ребенок канючит на лестнице, над ними хлопочет узкая, тощая блондинка, рядом усатый хрен, похожий на шкаф, весь красный от злости, а из двери под лестницей выглядывает МОЙ растрепанный худой ребенок с красными заспанными глазами. Эффект, который я произвела, трудно описать словами — вся картина передо мной замерла, у каждой фигуры вылупились глаза, а я, наоборот, вся дерганая, злая лечу к ним навстречу и со всей дури толкаю шкаф, так что он припечатывается к маленькому столику возле стены.

— Почему мой сын спит под лестницей?! Какого дьявола тут происходит?

— Вы кто?! — рявкнул усач, потирая спину. Его шарахнуло, и хоть бы что, только крякнул. — Что за проходимцы в доме? Я вызываю полицию! Петуния, ты закрывала двери — чего встала, как столб, отвечай, почему дома посторонние! Я к кому обращаюсь!

Круглый мальчишка позади него захныкал, а блондинка, моя сестра, не могла вымолвить ни одного слова.

— Потому что я пришла за своим сыном! И если ты, усатая щетка, посмеешь еще хоть раз на него крикнуть, я нашлю на тебя такое, что не вылечат ни в одной психушке!

— Ты... — зашевелилось лицо Петуньи. — Как ты... Вернон! — она тут же взвизгнула и прижала к себе ребенка. — Это привидение! Привидение моей сестры!

Идиоты. Кучка идиотов. Перестаю обращать на них внимания, наклоняюсь к своему сыну, глажу его по волосам, щечкам, плечикам. Замечаю на лбу маленький шрам в виде молнии — ах, это то самое место, куда ударил проклятый Волан-де-Морт. Вот он, мой мальчик — худенький, славный, добрый Гарри. И во мне будто вспыхивает ярким светом, как я качаю его в разноцветной пеленке, он улыбается, тянет крохотные ручки, а я зарываюсь носом и целую, целую самого милого мальчика на земле. О да, я узнаю тебя из тысячи, даже если забуду все на свете; даже если окажусь на другой планете, мое сердце найдет к тебе дорогу.

— Гарри, солнышко, ты меня помнишь?

Он мотает головой, но не отходит, не убегает, а смотрит прямо в лицо ярко-зелеными моими глазами.

— Милый, я твоя мама. Прости, что так долго не приходила.

— Какая еще мама? — рычит позади. — Его мать давно в могиле. Петунья, скажи этой проходимке, что твоя сестрица, чтоб ее черти ели, мертва.

Придурок, ну какой же ты... Мерлин, чтобы я хоть раз еще ступила в этот дом, где так обращаются с детьми.

— Гарри, не слушай. Я жива и почти здорова. Возьми за руку, так, так, не бойся. Какое же я привидение — привидения бесплотные, а я настоящая. Видишь? У меня такие же глаза, а вот твоя фотография, смотри: тебе тут десять месяцев. Я долго болела, Гарри, и не могла приехать, но теперь все хорошо, мы сейчас пойдем домой.

Он осторожно ощупывает мои волосы, смотрит, как на чудо, и очень тихо произносит:

— Ты — точно мама? Тетя Петунья сказала, мои родители умерли в аварии.

Я смеюсь и плачу одновременно, прижимаюсь к нему и чуть не вою. Нет, мой милый, не было никакой аварии — нас предали и пытались всех убить. С некоторыми друзьями и врагов не надо. Папы нет — это так, он заплатил страшную цену, но я жива, ради тебя одного жива. И ты жив, потому что готова была все отдать. Сейчас неважно как, но мы остались друг у друга — и это главное. Прости, что пришлось жить с такими людьми, терпеть их выходки. Что за пижама на тебе, почему похожа на смирительную рубашку? Почему штаны такие большие — в них можно запнуться и упасть. Где твоя комната, эта что ли? Вот эта ужасная каморка?! Гарри, милый, в Новой Зеландии я хранила тут инструменты. Солнышко, какая маленькая кроватка, как здесь страшно, душно и тесно. И ни одной нормальной вещи — все большое, залатанное, застиранное. Милый, в таком могу ходить я, но ты должен носить все самое красивое, самое лучшее. Теперь, Гарри, у тебя будет много игрушек, вкусная еда, ты будешь спать до обеда, а я каждое утро целовать вот так, вот так...

Я плачу и крепко-крепко обнимаю, а он схватил меня за шею, прижался к щеке и весь дрожит. Простит ли когда-нибудь этот человечек за такое унижение, и прощу ли я себе эту боль...

Статуи возле меня задвигались, круглый ребенок морщится, он на моего сына морщится — как он смеет? Усач теперь уже не красный, а белый, жмется в углу, а Петуния вся как-то вытянулась, засверкала. Нет, такую сестру я вспоминать не хочу — нет в ней ничего человеческого: ни добра, ни любви, ни сердца — сухая ветка.

— Можешь и дальше считать меня мертвой. Ничего не изменилось.

Перевожу взгляд то на дверь, то на проем в гостиную. Стоп. А как мы уходим?

Ведь я послушала Северуса тогда, что нельзя Гарри выходить из дома, да только и в таком доме оставаться тоже нельзя. Вот теперь мозги очнулись и заработали, натыкаясь на разные препятствия. Я кружусь на месте, как сова, кручу головой, а выхода не вижу. Сунуться в камин — а если не удержу, у меня аж руки сводит до сих пор, когда по нему летаю. Выйти на улицу да еще в такую ночь — наткнусь на пожирателей, ведь обязательно так случится.

— Ему нельзя покидать дом, — раздается писк позади меня. — Ваш старик не разрешает.

— Пусть проваливает на все четыре стороны прямо сейчас. Ишь, нашли королеву! Окружили дом какой-то дрянью — шагу не ступишь. Оба выметайтесь немедленно, и чтоб духу не было от вашего уродства!

Вытаскиваю палочку, раз этот козел соскучился по боли. От моих волнений в доме начинается светомузыка, так что круглый племянничек хнычет и убегает. Вот и правильно, нечего показывать свое бездарное воспитание. Не до тебя сейчас. Ах ты, черт, что за наказание! И в пропасть страшно, и на улицу опасно. Можно попробовать попасть обратно в Хогвартс и сразу бежать за помощью. А можно одной метнуться за Минервой... Не-е-ет, я тут его не оставлю. Шагаю к камину, осматриваю, пока парочка, вытянув шеи, наблюдает за мной.

— Где Летучий порох? — коротко бросаю Петунье. Мерзкий муженек ее уже отмер и вращает злыми глазенками, того гляди опять рванет.

— Какой еще порох — вместо нее отвечает он. — В нашем доме нет места вашим штучкам!

И он поглядывает на жену, мол, действительно ли. Ты в самом деле так думаешь, Дурсль? А как же я тогда сюда попала? Осматриваю безделушки на полке, на столике, возле телевизора, строго обращаюсь к Петунье, но пороха действительно нет. Это плохо, в камине даже золы нет — его явно не топят. Если бы даже проинструктировать Гарри, как правильно сделать — нет, все равно не вышло бы. Слишком большой риск попасть не туда или получить травму.

— Где тут автобусная остановка?

— Поворот налево.

Копаюсь в чулане (это ж надо такое придумать!) в поисках вещей, кутаю в них ребенка. Что ж, сынок, я проскользнула один раз — может повезет и второй, может, добрые люди по пути попадутся — теперь-то я знаю, как отличить пожирателя, могу и парочкой заклинаний запутать. А под мантией может и проскочим незаметно.

Перед тем как открыть дверь, я обернулась на шум в гостиной, что-то взлупало и зашуршало ближе к нам. Мне померещилась надежда.

— Лили, стой!

Перед нами стоял бледный, как смерть, израненный Северус.

* * *

Уже глубокая ночь, третья по счету, когда не могу заснуть. Но теперь не волнение и предвкушение гложет меня, а долгожданное счастье распирает под ребрами. Могла ли Эмма Сандэй, выписываясь из больницы административного округа Вонаки, с полной уверенностью предположить, что найдет то, что искало ее сердце? А ведь нашла!

В сотый раз оборачиваюсь и проверяю, как спит Гарри. Вот он, рядом, в моей кровати, чистый, умытый, накормленный. От него пахнет душистой травой, мармеладом и теплом. Вы когда-нибудь ощущали, как пахнет тепло? Рассказываю: когда весной, после долгой спячки, снега и слякоти солнце выкатится из-за холодных туч и начнет припекать, погуляйте по улице пару часов, а после понюхайте свою руку. Откуда я это знаю? Просто знаю и все, ровно как и то, как нужно быть матерью — это не магия, ее не нужно восстанавливать, обучаться заново — это просто есть в вас, в вашем сердце, крови, голове. Да где угодно! Если вы любите, то знаете, что нужно делать.

Конечно, мы пока еще мало говорили, и разговоры — единственное, чего я боюсь. А вот разговора с Дамблдором, который уже прислал письмецо, совсем не боюсь. Он был в своем уме, когда отдавал Гарри в это семейство? Вроде пожилой дядька, с большим опытом, смотрит на человека и видит всю подноготную — так какого хрена, спрашивается, оставил крохотного ребенка в зверинце! И это не вопрос, потому что я даже не хочу знать ни мотивации, ни объяснений, ни астрологической совместимости, лун в козероге и прочей ахинеи. Не хочу!

Когда Северус вывалился (в буквальном смысле слова) из камина, начался такой кавардак, что затрещали стены. Петуния его вспомнила, прибавьте к этому его обычный вид, от которого закричать хочется, и вид по ситуации, когда кровь стекает с пальцев прямо на пол. Сначала был ор как во время просмотра фильма ужасов, а потом неожиданное затишье. Сестру переклинило, и она отключилась. Зато Вернон был в сознании, хотя и с сильно раскрытым ртом. Гарри тоже очень испугался, мне потом долго пришлось объяснять ему, что дядя в черном не навредит.

Снейп, как обычно, начал с морали. Ему ли читать морали — большой вопрос, но он без этого, кажется, не может. Я доходчиво объяснила, что негоже джентльмену заставлять ждать молодую леди, пропадать безо всяких объяснений, а потом появляться в неподобающем виде. До сих пор не уверена, что он это понял. В общем, к моему стыду перед Гарри, мы и там успели поцапаться.

— Где кухня? — тыкался он носом во все углы.

— Мы вообще-то домой хотим, ты что тут есть собрался? — я сперва не поняла его замысла, а потом увидела, как он схватил щетку и трансфигурировал ее в метлу. Меня аж передернуло от предстоящего полета.

— А другого транспорта не мог придумать? Я все-таки с ребенком, — я продолжала держать Гарри, который ручками вцепился мне в грудь. И тут заметила одну черточку, очень нехорошую.

Я знаю, что Гарри сильно похож на Джеймса. Знаю так же, что Джеймс и Северус, мягко скажем, ненавидели друг друга. Вроде как Джеймс его даже обижал, но тут Минерва однозначного ответа не дает, потому что Снейп в школе был еще тем засранцем. Так что в этой самой кухне, когда мой сын испуганными глазками глядел на Плаща, а Плащ — на него, я четко увидела, как Снейп сперва весь сжался, сощурился, а потом выбежал в гостиную и больше на Гарри не смотрел.

Это что еще за фокусы? Ты теперь на ребенка переносишь свои детские обиды? Нет, он ему слова не сказал, но мне вот этот взгляд запомнился, и теперь я ох как поковыряю эту сальную голову, чтобы выудить информацию. В любом случае, если он посмеет обидеть моего Гарри, то дорого за это заплатит.

И да, мы летели на метле. По воздуху, как в сказках про ведьм, под защитным куполом. Черный Плащ (за рулем) впереди — я сзади. Видимо, все-таки была права, когда собиралась выйти на улицу. Боже, мне страшно подумать, как все это перенесет мой ребенок, пока что он просто вымотался и спит.

А мне вот спать не придется, потому что как только мы очутились дома, Снейп застонал и упал на пол. Хорошо, что тут нас уже поджидала ощетинившаяся Минерва.

— Эй, что такое? Куда тебя ранили? Раздевайся.

Но раздевать пришлось двум одиноким вдовам, потому что тот уже закатил глаза и зашелся обморочными судорогами. Кое-как стащила промокший от крови сюртук, и, знаете, я очень худая, прямо костлявая, но Северус — это что-то с чем-то. Как его не сдувает ветром — не представляю. А еще у него по всему телу шрамы, а на правом предплечье едва заметная татуировка — эту метку я теперь знаю, она исчезает только после смерти, так что вляпался Снейп по уши еще со школьной скамьи.

Я не знала, как справиться с такими увечьями, к зельям и травмам мы так и не приступили (сам не захотел), поэтому Макгонагал, святая женщина, пришла на подмгу с кучей склянок и колбочек. Мы возились полчаса с пациентом, а уж потом профессор прижала меня, пока я не рассказала все, как есть. Но то, что мы изначально хотели прибыть к Дурслям вместе со Снейпом, я умолчала — ему достаточно того, как он пластом лежал на диване. Сердце Минервы все же оттаяло, когда я рассказала, как обращались с Гарри тетка и дядька, и тут, поджав губы, она и сама призналась, что присутствовала в злополучную ночь.

— Лили, я предупреждала директора, что это неприятные люди, я следила за ними несколько дней, они показались мне вульгарными и недобрыми, но Альбус тогда сказал, будто это единственный выход.

В одну секунду мне хотелось возразить, уж лучше бы Гарри воспитывался в чужой семье магов, на худой конец кем-нибудь из школы, но, видя ее слезы, я снова заплакала. Кого теперь винить за столько лет? Все виноваты по-своему.

Женщина ласково гладит Гарри, но рука слегка дрожит. А Гарри и не сопротивляется, только хлопает почти слипшимися глазками и перебирается в чистую рубашку, трансфигурированную Минервой для него. Не представляю, что в голове у ребенка в шесть лет: или он нахватает проблем с психикой, или подумает на страшный сон.

— А этот дядя выживет? — осторожно спрашивает он.

— Выживет.

— Я ему не понравился. Но тетя Петуния говорит, я никому не нравлюсь.

— Гарри Поттер, ты очень храбрый и добрый мальчик, — возражает Минерва, пока я шмыгаю носом и продеваю маленькие руки в рукава. — Просто вокруг тебя были не самые приятные люди. Но ты даже не представляешь, сколько на самом деле у тебя друзей и людей, которые тебя любят.

— Меня? — на что Минерва улыбается и кивает.

— Однажды ты их всех увидишь. Но не зазнавайся, Гарри, ведь дружба — ответственное дело. А дядя очень сильно устал, он немного болен, и ему надо прийти в себя.

* * *

— Мне показалось, будто Северусу не понравился мой ребенок, — делюсь, когда мы оставляем спящего Гарри в кровати. — Он явно увидел в нем Джеймса. Клянусь, если он хоть одним жестом позволит себе устроить реванш, я...

— Подожди, не спеши. Во-первых, он — взрослый человек и должен сообразить, что это неподобающе. Но, и это во-вторых, мне кажется, он так не сделает.

— С чего вы решили?

Макгонагал, еще не утерев слезы, многозначительно улыбается.

— Тут, вероятно есть секрет, доступный тебе одной.

— Пфф. Какой бред. Он просто заглаживает передо мной вину как бывший лучший друг и все. Сам же говорил "я не хотел, я не хотел". Вот бы узнать, чего он не хотел...

— А в этом есть смысл?

— Есть, — расхожусь я, поглядывая на лежащее тело. — Вдруг он сделал что-то такое, что нельзя прощать и принимать ни при каких условиях.

— Если он что-то и сделал, то уже за это заплатил. Посмотри на него: он бежит вопреки тяжелому ранению, перевозит вас за двести пятьдесят миль, при этом ни слова не говоря, как ему плохо. Думаю, что он пошел ради тебя на серьезное должностное преступление, потому что, по словам сэра Кэдогана, с которым я успела переговорить, по возвращении в замок тут же влетел к директору в камин, — на этих словах я опускаю голову. — Нет, я не буду его сдавать. Наконец, Лили, это Северус убедил Дамблдора, что ты жива и тебя следует искать.

— Что? — я непонимающе моргаю.

Минерва отходит, проверяет, спит ли он, и убедившись, снова садится напротив меня.

— Альбус мне признался: он сперва считал выдумкой историю с твоим появлением. Сначала Снейп ему донес про Арго Пиритса и Эйвери, когда те тайком побывали в Новой Зеландии ради одной "особы, виновной в исчезновении Сама-Знаешь-Кого" (это все рассказал Люциус Малфой), но директор не поверил. Большую роль сыграли сами пожиратели и их репутация — они никогда не отличались способностями к логике и талантами в магии. Но Снейп настоял. Он попросил отставки, чтобы самому отправиться на другой конец земли. Тут Альбус решил проверить все сам, увидел на островах твои фотографии. Он связался с местным министерством магии, быстрые поиски показали, что ты доехала до Крайстчерча на автобусе и исчезла в порту, следовательно, ты уплыла морем. И вот потом Северус искал тебя негласно, выходя на каких-то знакомых, потому что в Европе сейчас много сторонников и новых пожирателей. Французские волшебники сопротивления опознали тебя сначала в Марселе, а потом в Париже — так он и выследил. Дамблдор говорит, две последних недели тот вообще не спал, отправляясь по ночам через портал.

— Твою мать, — вырывается у меня. Я ошарашено смотрю на диван, где едва вздымается мужская грудь, укутанная пледом. Думала ли я, почему и как Снейп меня нашел? Думала, но приписывала целиком заслугу Дамблдору. Мне казалось, он — мозг этой операции, а Северус — просто хороший исполнитель со знаком вопроса, потому как я не могла однозначно ему поверить. Ведь если некто Малфой рассказал Северусу, то тот мог просто использовать эту информацию в своих целях, молча найти меня или дождаться, когда найдут Пожиратели или — того проще — ничего не делать, но он пришел к Дамблдору, выложил на блюде все свои предположения, вынудил директора заворочаться и довел дело до конца. Нет, не ходят так хитро, в неполные двадцать шесть провернуть такое и не запутаться, кто кому предан — нет.

— Но почему Дамблдор с его опытом в таких вещах...

— Потому что мы все присутствовали на похоронах, а Альбус еще и посещал дом в Годриковой впадине в ту самую ночь. Он нашел твое... тело в детской.

— Да, он мне что-то говорил. Это была первоклассная иллюзия.

— Это сложная загадка, моя дорогая, ее пока невозможно решить. Думаю, директор со временем найдет объяснение, потому что иначе некому, или же ты все же что-то вспомнишь.

Пока что в памяти лишь зеленый свет — самое тягостное и страшное воспоминание. Но теперь есть еще одно, очень теплое и светлое — мой сын. Я уверена, его будет больше.

— Ну, я пойду. Тебе надо отдохнуть. Если будет тяжело — зови. Часа три он пробудет во сне, а дальше действие зелий закончится — растворяй в воде по две чайных ложки. Утром поговорю с Альбусом, попробую объяснить, но вам троим разговора все равно не избежать. И, Лили, — она обернулась, склонив набок голову, — неважно, что было в прошлом, важно, что будет в будущем. Может быть, судьба не зря так распорядилась.

— Вы верите в судьбу? — прошептала я, не отрывая взгляд от дивана.

— Я верю в людей, — ответила Минерва, исчезая за языками пламени.