Перед Маской / Before the Mask (джен)

— Так какого цвета у неё глаза? — допытывался Верминаард, пока они с Аглакой вели лошадей по узкой тропе вдоль скальной стены, подыскивая высокое укрытие подальше от ночи и её хищников — и звериных, и человеческих.

— Трудно объяснить, Верминаард, — ответил юноша. — О, смотри — здесь какая-то пещера. Я так и думал. Наверху на плато растёт множество драсиловых деревьев, а я никогда не видел, чтобы прорубленная тропа вела в никуда.

— Пещера, говоришь? — Верминаард забыл и про глаза, и про цвета при такой перспективе. — Какая…

— Летучие мыши — наверняка, — перебил Аглака. — Пауки у входа, а в темноте, если она уходит достаточно глубоко, — те странные слепые сверчки. Возможно, медведь. Он уставился на Верминаарда с притворным испугом. — Хотя вряд ли: ему ведь пришлось бы протискиваться через все эти корневые переплетения. Но если медведь на нас бросится, нас ведь на этот раз двое.

«На этот раз?» — подумал Верминаард, и его мысль виновато метнулась обратно к схватке с бандитами на мосту. Что он знает? Что подозревает?

Если бы не летучие мыши, выпархивавшие в горные сумерки, пещера показалась бы уютной, даже приятной. У входа был разбросан тростник, а её обитатель уходил совсем недавно и намеревался вернуться — судя по отсутствию пыли и паутины, свежей душистой соломе и аккуратно сложенным у входа мётлам.

— Зайдём, — предложил Верминаард, шагнув под нависающую скалу.

— Здесь чьё-то жилище, — возразил Аглака, щурясь в темноту.

— Тогда можешь спать снаружи, — холодно ответил Верминаард. Он шагнул внутрь и занялся поисками подходящей растопки. Аглака в нерешительности постоял у входа, потом полез по скале повыше, к обзорной точке.

Роясь в соломе и расставленной утвари, Верминаард поднял кувшин и рассматривал его с растущим, тревожным ощущением, что уже был здесь — или по крайней мере видел всё это раньше.

— Смотри, Верминаард! — воскликнул Аглака от входа в пещеру. — Морковь и редис! Здесь, чуть выше, маленький огород. Не солнечный акр, конечно, из-за тени от драсиловых деревьев, но почва на удивление хорошая для такой каменистой местности! Не знаю, как им это удалось на такой высоте. Ещё и поздние помидоры, а весь участок обсажен лилейниками-однодневками! Некоторые цветут! Тебе правда стоит посмотреть! У одного — будто лицо…

— Ты нашёл что-нибудь для костра? — отрезал Верминаард, его внимание снова приковали обломки на полу пещеры. Аглака раздражал его всей этой ботанической премудростью — травы, сорняки, цветы. Ему это казалось неуместным, нелепым. Он грубо отмахнулся от спутника. Лучше сжечь какую найдётся деревяшку в пещере — стулья, скажем, или дубовое ведро, — чем ждать, пока Аглака копается, уткнувшись опять в свои лилейники.

Его взгляд снова вернулся к ведру. Оно каким-то образом было центром пещеры, фокусом странного чувства узнавания, которым, казалось, было пропитано это место. Он подошёл осторожно. Здесь мог жить волшебник, а волшебники, как известно, могут наделить вещь огнём, ядом, разрушительными чарами — так что стоит неосторожной руке коснуться её, и пламя пронзит кости, а яд — жилы. И даже через тысячу лет после ухода или смерти волшебника заклятие может вспыхнуть и поразить.

У этого ведра были все признаки. Линия рваных меток по краю — не выветривание и не сколы, а намеренные резы искусной руки.

Верминаард прислушался к Голосу. Что бы это ни было, оно наверняка хранило массу тайных знаний и магии.

Но Голос снова молчал.

Верминаард тихо выругался и заглянул на дно ведра. Моргнул и заглянул снова.

В рисунке влажных древесных волокон на дне было что-то, что мерцало и менялось. В один миг это была спираль, водоворот, потом — тёмный центр паутины, как руна хагал, что сулит беду и крутой излом в судьбе.

А потом, словно он вглядывался в те самые хрустальные шары и сферы в Башне Высшего Волшебства, ему привиделся скалистый пейзаж — похожий на Халькисты, но ещё более мрачный, ещё более суровый, и рука, тянущаяся к нему из глубины кружащихся древесных волокон, тянущаяся, хватающая — и не достающая…

Верминаард тряхнул головой и посмотрел снова. Рука и паутина, скалы и руна — всё исчезло из виду, оказавшись всего лишь игрой света на потемневшем от влаги дереве ведра. Снаружи снова подал голос Аглака — что‑то про водосборы.

Но теперь Верминаарда манил дальний конец пещеры. Небольшая насыпь в тёмном углу — куда более скромная и куда менее загадочная, чем ведро, но отчего‑то невероятно притягательная. Тихо, бросив один быстрый взгляд через плечо, он прокрался к теням и этой странной конструкции.

Земля и камни. Здесь кого‑то похоронили.

Необъяснимая печаль накрыла юношу, когда он опустился на колени у могилы. Что‑то шевельнулось где‑то на грани памяти — тёплое, едва уловимое, хрупкое чувство покоя…

— Верминаард! — в третий раз крикнул Аглака, и мысли разом рассеялись. С раздражённым рычанием Верминаард сорвался с места, чтобы найти его.

Когда он шёл к выходу из пещеры, взгляд его зацепился за что‑то блестящее в соломе. Он опустился на колено и поднял небольшой кулон: серебряная цепочка была порвана, а самоцвет размером с ноготь большого пальца искрился. Потерев камень подолом туники, Верминаард подивился его тёмно‑фиолетовому оттенку — цвету где‑то между фиолетовым и синим. В кулоне не чувствовалось ни магии, ни дурного предзнаменования, но при дворе в Нидусе за него могли бы неплохо заплатить.

Или он мог бы сделать подарок таинственной юной даме.

Он почти не думал об этом, просто бросил кулон в мешочек вместе с рунными камнями. Тот мягко звякнул и перекатился по ним — звук вышел такой, будто где‑то в глубине пещеры кто‑то отворил потайную дверь. Верминаард пожал плечами и поспешил вверх по тропе к огороду, где Аглака склонился над веерообразным растением, не отрывая взгляда от единственного цветка, выросшего на одиноком цветоносе.

— Видишь? — сияя, сказал Аглака и бережно обхватил ещё не сорванный цветок ладонью. Он поманил Верминаарда подойти ближе.

— Прелестно, — без всякого воодушевления отозвался тот, чьи глаза были устремлены куда‑то вдаль, настороженно высматривая опасность — будь то хищник или бандит.

— Он прекрасного персикового оттенка, а зона «глазка» — такого странного фиолетового цвета… А вот эта отметина — будто лицо, а может, скорее маска. И сам цветок — идеальный треугольник, — настаивал Аглака, но Верминаард его не слушал.

— Нам нужно найти место получше, чтобы переждать ночь, Аглака. Надо двигаться дальше, пока нас не настигла темнота.

— Я не понимаю, Верминаард.

«В пещере есть что‑то потустороннее, — хотел сказать он. — Какое‑то… присутствие. Не знаю, дружелюбное оно или враждебное, но это ведро внутри…»

— Не говори ему, — настоял Голос, поднимаясь от входа в пещеру, словно говорила сама чёрная, сверкающая гора. — Ты знаешь, как невежды смеются над твоими знаниями, рунами и знамениями. Говори об опасности. О глубине пещеры…

— Пещера уходит вглубь бесконечно, — послушно произнёс Верминаард. — Готов поспорить, она пронизывает всю гору, и неизвестно, сколько в ней ответвлений, залов и проходов. В этих глубинах может прятаться что угодно, и я не собираюсь снова рисковать твоей безопасностью.

Он выдавил кривую усмешку, обращаясь к своему несносному спутнику, и тот улыбнулся в ответ.

— Опасность невелика, Верминаард. Корни драсилового дерева уходят вниз футов на сто, а то и глубже. Они разрастаются над пещерами, чтобы… ну, полагаю, им нужно какое‑то питание из воздуха пещеры. Они умеют прорастать сквозь камень, но не умеют вовремя остановиться. Задняя часть той пещеры, скорее всего, заплетена сплошь корнями, образуя клетку или заслон. Ничто крупнее человека там не пройдёт, да и рослый человек едва ли сможет там пробраться, а кто-то мельче — уж точно не соперник тебе.

— Но может быть что‑то ещё, — пробормотал Верминаард. — Что‑то, чего не учесть в твоей ботанике. Скорпионы, например. Или какая‑нибудь пещерная гадюка.

Аглака нахмурился.

— Темнеет. И тут…

Верминаард не стал ждать.

— Мы поедем прямо сейчас. В конце концов, ты — на моей ответственности.

Он почти убедил себя собственными оправданиями.

Но пещера и маленький огород всё равно не давали ему покоя, пока они с Аглакой седлали лошадей и ехали на юг, а тьма растворялась за его плечом в тревожном красном свете заката над Халькистами. Это место не отпускало его и позже, когда он грелся у ночного костра, свет которого Аглака ловко приглушил, чтобы не привлекать зверей, бандитов и кого похуже.

Оно преследовало его и утром, когда они миновали южный край Неракского леса — Кровавую Рощу, где, по слухам, висели жертвы разбойников, высохшие и почерневшие, словно несобранный виноград, а дикие кошки сновали по лесным тропам в поисках ещё более жуткой добычи.

— Тёмно и глубоко, — напевал Голос, словно манивший из теней леса. — Тёмно и глубоко, и пустые тайны висят в тлении, в тлении и забвении…

Разве это не место, где находят конец враги? И недобрые, нелюбимые отцы?

Верминаард внимал Голосу, его бездонному обольщению. Он живо представил, как Даэгрефн медленно раскачивается на чёрных ветвях склонённой гниющей этерны, а воздух кишит коршунами, хищными птицами…

— Нет! — вырвалось у него; он рванул мысли обратно, к солнечному свету, к дыханию, к прохладным равнинам Нераки и раскинувшимся травам.

Аглаке, ехавшему рядом на кобыле и смотревшему на него с тревогой и заботой, он пробормотал: — Ничего. Я, должно быть… должно быть, уснул. Не бери в голову.

— Это голос, верно? — тихо спросил Аглака, перегнувшись через седло.

— Голос? Не будь глупцом! — Его собственный ответ прозвучал резко, испуганно.

Аглака замедлил кобылу и остановил её. Верминаард тихо выругался, натянул поводья жеребца и осторожно направил его обратно к тому месту, где ждал Аглака, с мрачным и торжественным лицом.

— Для тебя, может, и глупость, Верминаард, — сказал Аглака, всё ещё неестественно тихо, — но я сам иногда слышал голос. Может, я и свихнулся малость оттого, что слишком долго глядел на красную луну, но этот голос говорил мне вещи, о которых лучше не говорить. И лучше не слушать.

— Тогда не слушай, — выпалил Верминаард. Потом тише, осторожнее: — А что он тебе говорил?

— Что я исключителен, — ответил Аглака со странной полуулыбкой, — и исключителен так, как никто другой. Это хмельное вино, которое наливает тот голос: он твердит, что говорит со мной одним, что некое стечение времени и пространства привело меня — и только меня — к высокому уделу и великому предназначению. Он говорит и более тёмные вещи: что мой отец бросил меня, что он и твой отец считают меня лишь пешкой в какой‑то долгой политической игре. Но неважно, что говорит голос, потому что я выбираю не верить ему. Я верю тому, что сказал мой отец перед отъездом: что он любит меня, что бы ни случилось.

Верминаард шмыгнул носом и пришпорил Орлога, перейдя на рысь, направляясь на юг по неракским равнинам. Но его мысли снова свернули в слепой туннель, в конце которого Голос свернулся кольцом в глубинах его памяти, а желанные слова Голоса были глубже, слаще, чем туповатый скепсис Аглаки.

Он тоже выберет не верить. Но не верить Аглаке. И он резко сменил тему. — Какого цвета у неё глаза, в последний раз спрашиваю?

Аглака подыскивал образ, слова для оттенка и света, и вдруг нашёл. — Они точно такого цвета, как «глазок» того лилейника, — радостно сказал он.

Верминаард стиснул зубы и молча проклял Аглаку, помянув всех тёмных богов. С яростью он пришпорил Орлога вперёд.

— Подожди меня! — крикнул Аглака, пуская кобылу галопом. — Подожди меня, Верминаард!

А Верминаард уже мчался в плоскую степь неракского плато.

* * *

Город Нерака был пристанищем бродяг — временным, грязным местом.

Порядочные горцы, которые первыми населили его, — козопасы и скромные, сметливые фермеры — с годами были вытеснены непрекращающимся потоком разбойников и грабителей, головорезов и бездельников всех стран и народов. На этом бы всё и закончилось: деревня вымерла бы сама по себе, когда добыча стала бы скудной, если бы не здание, выросшее в самом её центре.

Ибо Такхизис избрала это место — так, как она всегда избирала: тихо и тайно, там, где чёрные обсидиановые фундаменты храма не вызовут тревоги. Ибо, когда она вернётся в мир и восстановит свою власть, Нерака должна была стать сердцем её империи.

И это сердце уже начинало биться.

Когда Аглака и Верминаард приближались с севера по плоской вулканической равнине, первым, что они увидели, был шпиль храма. Искривлённый, словно древний дуб в сердце города, он извивался среди недостроенных городских стен, затмевая южное небо своей громадой и странной мерцающей аурой тьмы, окружавшей его.

За пределами храмовых стен, среди строительных лесов и ветхих караульных будок, по всей округе пылали сотни костров; чёрный дым кузниц, кухонь и святилищ смешивался с отвратительным запахом кожевенных мастерских и скотобоен. За самой деревней, на отдалённых равнинах, почти в случайном порядке были разбросаны десятки приземистых чёрных шатров; над ними реяло множество вымпелов и знамён — ближайшие к Верминаарду — бело‑чёрные, а вдали — синие и жёлтые, красные и зелёные; на каждом красовалась грозная морда дракона, и все они развевались на переменчивых горных ветрах.

Двое юношей притаились менее чем в пятидесяти ярдах от самого северного лагеря. Укрывшись высокой травой, они понемногу ели сырые овощи, которые Аглака благоразумно собрал в огороде над пещерой.

— Чувствую себя кроликом, — пробормотал Верминаард. — Прячусь в траве и грызу редис.

Аглака хмыкнул и покачал головой. Потом приподнялся, чтобы выглянуть поверх травы, и серьёзно вгляделся в сторону армейских знамён.

— Я и не думал, что разбойников так много, — заявил он. — Неудивительно, что Даэгрефн до сих пор не перебил их всех.

— Хватит о разбойниках. Куда теперь? — спросил Верминаард. — Где она?

Аглака с любопытством посмотрел на него.

— Среди всех этих флагов и суматохи не разобрать. Придётся разведать, держась на расстоянии, не теряя головы, и прислушиваясь так же внимательно, как и приглядываясь. Даже разбойники не смогут вечно скрывать её от нас.

* * *

Но время и правда тянулось долго, пока юноши обходили отдалённые лагеря.

Не успели они двинуться на запад, описывая широкий круг против часовой стрелки вокруг деревни, как их присутствие снова скрыл очередной густой туман. Он возник словно из ниоткуда и накрыл город, так что сквозь плотную пелену виднелись лишь башни храма, а цвета знамён поблекли, растворились в десятке слоёв серого.

Они обходили не какую‑то разрозненную шайку бандитов или неорганизованную кучку головорезов. Вокруг Нераки собирались зачатки настоящей армии, и, судя по языкам, акцентам и диалектам, доносившимся до них сквозь туман, это была армия, собранная из далёких и экзотических мест — из Оплота и Восточных Дебрей, а также из Керна и других краёв, где говор звучал ещё непривычнее. Воины были далеко не всегда бдительны и далеко не все готовы к бою, но их число было велико — и продолжало расти.

— Видишь? — прошептал Аглака. — Некоторые только сейчас ставят палатки. Сейчас время прибытий, но ради чего они прибывают — загадка.

— Что бы это ни было, — заметил Верминаард, — отец должен знать. Ему не понравится огромная неракская армия у собственного порога.

— Да и им он вряд ли придётся по душе, — согласился Аглака. — Может, девушка нам всё расскажет.

— Если я вообще её найду, — мрачно пробормотал Верминаард. — Возможно, вся эта затея была не самой разумной.

И тут к нему явился Голос — его интонации были такими же мягкими и загадочными, как туман, а тембр — мелодичнее и женственнее, чем когда‑либо прежде.

— Неразумной? Конечно нет. Ты так далеко зашёл, и так хорошо держался, а тюрьма уже рядом. Загон, как они его называют, на западной стороне, посреди зелёного лагеря.

Подчинись мне. Пусть вокруг туман, часовые и грядущие опасности — я здесь, чтобы вести тебя.

— Но их же так много! — возразил Верминаард вслух; его голос прозвучал пронзительно и тонко в туманном воздухе. Аглака оглянулся на него с тревогой и жестом велел молчать.

— Придёт день, — продолжал Голос тихо и маняще, — когда ты будешь благодарен за их многочисленность. Ты вернёшься сюда, Верминаард из Нидуса, и всю эту власть я дам тебе, и славу её — ибо она издавна принадлежит мне, и я вольна даровать её тому, кому пожелаю…

— Держись позади меня, — резко прошептал Аглака, — и пригнись, как положено!

Верминаард глупо моргнул: мысли, запутавшиеся в лабиринте Голоса, рассеялись из‑за предостережения спутника. Он вдруг осознал, что стоит в полный рост в траве по пояс — лёгкая мишень, будь туман чуть прозрачнее, а часовые чуть бдительнее.

Он тут же присел, но Голос ещё не закончил с ним.

— Подчинись мне, — нараспев произнёс он. — Это всё — моё, и я могу даровать это за малейшую услугу. Я покажу тебе это, когда часы раскроют свой ход.

— Нет, — твёрдо сказал Аглака — никому и ничему, стоя спиной к Верминаарду. Старший юноша обернулся к нему в изумлении, и, оглянувшись через плечо, Аглака смущённо усмехнулся.

— Опять этот голос, Верминаард, — признался он. — Пришёл ко мне с очередной порцией лжи. Наверное, забылся в ссоре.

— Хватит с нас голосов, — решительно заявил Верминаард. — Нам нужно найти девушку. Этот туман не может длиться вечно.

* * *

«...Может, если им управляет дракон», — подумал Уголь, свернувшись менее чем в ста ярдах от юношей. Его мысли были скрыты от вторжения, а крылья двигались медленно, ритмично, раздувая магически вызванный туман, расползавшийся по земле, всё темнее и гуще.

Приказы Такхизис были как нельзя кстати, размышлял дракон. Что может быть лучше, чем завладеть девушкой чужими руками — руками Верминаарда и Аглаки?

Он улыбнулся, обнажив многочисленные ряды длинных зубов. Золотые глаза блеснули, высматривая в тумане, — и снова нашли Верминаарда и Аглаку, пригнувшихся в траве и выжидающих. Недолго осталось, пока они не найдут Загон.

Чешуя пошла рябью — красная, золотая, снова красная — в свирепом предвкушении. Всё складывалось как надо.

Только этот голос его тревожил. Аглака теперь говорил о нём свободно и часто, и, судя по его рассказам, можно было подумать, что он спорит с ним ежедневно. Возможно, это галлюцинация, порождённая одиночеством в замке Нидус, — но дракон подозревал иное.

Возможно, именно этот голос подвигнул Аглаку на то, чтобы отказаться от магии, когда Уголь под видом мага Церестеса предлагал юноше учиться. Может, этот голос отговорил его.

Другой, казалось, был слеп к уговорам этого голоса — да и любого голоса. Но он был туп и упрям, не из тех, кого берут словами и доводами. Аглака был умом, а Верминаард — мышцами этого похода, и под прикрытием магического тумана пройдет совсем немного времени, прежде чем девушка окажется у них в руках. А там, в безопасности Нидуса, в доверии к своим спасителям, её уста раскроются навстречу тёмному магу по имени Церестес. Она расскажет ему о друидах, и рунах, и великих замыслах, не зная, что говорит всё это прямо в уши дракону.

Он узнает раньше всех. Раньше Верминаарда и Даэгрефна — это несомненно, но и раньше Аглаки. А значит, раньше шпионов Лаки и самого Лаки…

И раньше Такхизис. Раньше, чем Тёмная Королева узнает, и найдёт недостающую руну, и камень, и ключ к своему земному царству.

Он выведает всё: и о девушке, и о руне, и про юношей, и всё, что скрывал храм, темнеющий в тумане, который он же и породил. Он выведает всё, и когда миссия Драконьей Королевы рухнет у врат её собственного храма, он станет владыкой гор и земель за ними. Священнослужители будут подчиняться ему, и именно его властный голос зазвучит в ушах сильных и богатых, а не какой-то тонкий, вкрадчивый шёпот в разуме одинокого соламнийского мальчишки.

Дракон заурчал — издав низкий, рокочущий звук, который юноши и часовые по ту сторону тумана приняли за гром, за надвигающуюся бурю с севера.

* * *

«Это комедия зеркал», — думала богиня, возлежа в тёплых, кружащихся ночных ветрах Бездны.

Вокруг неё лежала тьма поверх тьмы, тьма, наслаивавшаяся на тьму, пока те места, откуда свет бежал безвозвратно, не казались туманными, почти светящимися в сравнении с ещё более тёмными местами, окружавшими их, — мраком не только теней, но и духа.

Но Такхизис смеялась теперь, и её низкий мелодичный смех отдавался эхом в великой пустоте вокруг. Комедия зеркал: один персонаж наблюдает за другим, тот — за третьим, наблюдающим за четвёртым, и всё это — на глазах у нее самой, что смотрит извне, из‑за пределов маленького мирка их пьесы, где шпионы и соглядатаи снуют взад‑вперёд.

Уголь, разумеется, не знал, что она за ним наблюдает, пока он сидел, бескрылый и тупой, в высоких, затянутых туманом травах. Пусть подходит к её храму; пусть смотрит, что увидит.

Она победит, что бы он ни обнаружил.

Что до юношей, они знали её лишь мимолётно — когда то, что они называли «Голосом», являлось к ним и говорило им тёмные, невообразимые вещи. Один из них будет её — выкручен из своей высокой родословной под её волю и замысел.

Для второго не останется места.

Поворачиваясь в извечном мраке, трепеща своими вымпелами‑крыльями, она ринулась вниз на десять тысяч саженей, стремительно падая, снижаясь, грезя, пока наконец не поплыла среди дикой, всеобъемлющей какофонии ошеломляющих звуков, бестелесных голосов, сплетённых в неразбериху, носимых извечной тьмой. Она смеялась посреди хаоса звуков — и думала о Лаке.

Его породистый род, процветавший с Эпохи Света, закончится предательством сына.

Это будет последняя капля крови Хумы, думала она. С одним из двоих — неважно, с Верминаардом или Аглакой, ей было всё равно, хотя она уже начала подозревать, с каким именно, — род прервётся.

Она подумала о Хуме — и вздрогнула. Вспомнила, как сверкающее копьё взорвалось в её груди, как ослепительно закрутилась тьма и затрещал небосвод, когда копьё швырнуло её в негативный план мрака и хаоса, как ночные ветры закружились вокруг, поднимая и швыряя её, и как непрестанно ныли и жужжали эти голоса на грани небытия — истеричный гнус проклятых.

Она уничтожила его в той битве, но ценой трёх тысяч лет изгнания. Уничтожила его — без брата и без наследника, — и столетиями после она грёзила, веря, что его род угас, пав в той последней битве, там, в конце Второй Драконьей Войны.

Но были кузены, и у кузенов были сыновья. Лака был последним. Далёкий по происхождению и по крови, но всё же родич Хумы. А затем появился Аглака.

А вместе с Аглакой — визит Лаки в Нидус, под кров его старого друга Даэгрефна, с чьей пригожей женой он забыл о верности, о чести, о Клятве и Мере, — пусть лишь на одно светлое утро…

Так вместе с Аглакой появился на свет ребёнок Верминаард, светловолосый и голубоглазый, не похожий на Даэгрефна, но вылитый свой настоящий отец.

Так род Хумы вновь дал побег. Словно рассеялся, чтобы ускользнуть от неё, сбить с толку в её трёхтысячелетних поисках. Но она нашла их обоих — обоих сыновей Лаки, — и время, обстоятельства и её собственные уловки свели их наконец вместе.

И прежде чем она выберет между ними — вернее, прежде чем один из них выберет её, — оставался вопрос девушки.

Какое‑то время Такхизис позволяла неракцам держать девушку. Разумеется, эта мягкосердечная несчастная Л'Инданша выдаст себя и бросится на выручку — во враждебном краю, где завесы, которые Паладайн набросил на её убежище, больше не защитят её.

Но прошли недели, и друидка не подала ни единого знака. Тогда она обратилась к сыновьям Лаки: они приведут ей девушку — они и тот хитрый подчинённый, что, сам того не зная, разгоняет туман, скрывая их передвижения от неракских стражей.

Когда девушка окажется в Нидусе, начнётся выведывание. Что‑то в её мыслях сопротивлялось любому вторжению, а сны её были непроницаемы и неисповедимы.

Несомненно, Паладайн скрыл её тоже.

Но рано или поздно девушка покинет Нидус, и её путь приведёт к Л'Инданше Иман, к тайне пустой руны. Тогда все составные части займут свои места — загадочная Джудит из Соламнии, бессмертная друидка и последний из рода Хумы.

Последний из рода Хумы. В какой бы роли он ни выступил. Она скоро испытает его во тьме, выбранной ею самой. О да. Всё на местах. Всё обретёт смысл, когда Такхизис соберёт их вместе. В этом она уверена.

Голоса выли и бормотали вокруг неё в хаосе плача. Королева Драконов расправила свои чёрные крылья.

Придёт время, и руна перестанет быть пустой — её украсят давно утраченные противостоящие символы, и когда последняя руна встанет в ряд с остальными, их пророческая сила станет совершенной. Тогда она найдёт зелёный замковый камень Храма, ибо восстановленные руны пронзят всё — сквозь века камня и сквозь затуманенный хаос истории. Руны — это знание, и с этим знанием Такхизис сможет открыть врата в мир. И вернуться, чтобы править им.

Она расправила крылья и повернулась в знойном, сухом ветре, поднимаясь к краю Бездны, к застывшему, разъятому небосводу, за который ей не дано переступить. Он выглядел грозно и таинственно, словно толстый лёд над бездонным водоёмом. Там, в сердце небытия, Такхизис накренилась и заскользила, паря на восходящем потоке и на собственных тёмных замыслах.