The Blinding Lights (гет)

𝙏𝙝𝙚 𝙘𝙞𝙩𝙮'𝙨 𝙘𝙤𝙡𝙙 𝙖𝙣𝙙 𝙚𝙢𝙥𝙩𝙮,

𝙉𝙤 𝙤𝙣𝙚'𝙨 𝙖𝙧𝙤𝙪𝙣𝙙 𝙩𝙤 𝙟𝙪𝙙𝙜𝙚 𝙢𝙚,

𝙄 𝙘𝙖𝙣'𝙩 𝙨𝙚𝙚 𝙘𝙡𝙚𝙖𝙧𝙡𝙮 𝙬𝙝𝙚𝙣 𝙮𝙤𝙪'𝙧𝙚 𝙜𝙤𝙣𝙚…

Стрелка датчика температуры охлаждающей жидкости дрожала у самой красной черты уже добрых три мили. Карен вцепилась побелевшими пальцами в тонкий обод баранки, чувствуя, как в груди холодной волной поднимается знакомый, липкий страх. В салоне старого седана густо, тошнотворно пахло горелым тосолом и сыростью. Стекла затягивало изнутри мутной испариной, и ей приходилось то и дело вытирать лобовое стекло ребром ладони, оставляя на стекле мутные разводы. Дворники еле шевелились, с трудом разгоняя плотную осеннюю морось.

"Только дотяни до въезда. Пожалуйста, дотяни…" — шептала она пересохшими губами в такт натужному вою четырехцилиндрового мотора.

Если машина встанет посреди перевала, отец не просто разозлится. Он заберет ключи. Он скажет тем самым тяжелым, непогрешимым тоном ветерана: "Ты не готова к колледжу, Карен. Женщине за рулем такой техники делать нечего. Будешь трястись на утреннем автобусе в Пайн-Буш вместе с лесорубами". А автобус означал конец ее маленькой, только начавшей пробиваться свободы: он вез рабочих на лесопилку рано утром и забирал их обратно к пяти вечера, когда заканчивалась смена — но не заходил в сторону колледжа, и уж тем более не ждал до восьми, пока закончится ее вечерняя лекция. Без машины ей оставалось бы либо просить отца о каждой поездке, либо вовсе забыть про вечера: никаких занятий в колледже, дежурств в библиотеке, никакой подработки в аптеке, никакой жизни за пределами их пропахшей кислым силосом кухни.

Под капотом вдруг что-то сухо хрустнуло — звук был похож на хлесткий удар кожаного ремня о металл. Седан мелко, судорожно вздрогнул. Руль в руках Карен мгновенно налился неподъемной, чугунной тяжестью, на приборном щитке тускло и безнадежно вспыхнул красный глазок аккумулятора. Мотор захлебнулся, выплюнул в темнеющий вечер клубы серого пара и смолк. Машина по инерции прокатилась еще пару десятков ярдов по пологому подъему и медленно, послушно скатилась на раскисшую обочину Route 42.

Тишина обрушилась на Карен, как удар. Заглушив зажигание, она сидела не двигаясь, слушая, как остывающий двигатель мерно, гулко щелкает под капотом, а по жестяной крыше шелестит дождь. За окнами уже сгустился тот самый горный сумрак Кэтскиллс — глухой, синий, безжалостный. Стена вековых елей по обе стороны дороги стояла плотно, словно глухой частокол. Ни одного огонька. Ни одной живой души на мили вокруг.

Карен всхлипнула, вытерла нос рукавом своей старой синей ветровки и толкнула дверцу. Воздух снаружи был ледяным. Пахло прелой хвоей и едким паром из-под радиаторной решетки. Она заглянула под капот, едва не обжегшись о металлический упор: ремень генератора висел безжизненной, расслоившейся тряпкой, а снизу, на холодный мокрый асфальт, медленно капала черная маслянистая жижа. Всё. Конец.

Она стояла на пустой обочине, обхватив себя за плечи от пробивающей дрожи. До телефонного автомата у заправки на развилке — мили три в гору. Пешком в темноте, под дождем… Она уже потянулась к замку багажника, чтобы достать теплую кофту и сумку. Ключ повернулся с привычным щелчком.

В глубине багажника, среди старого отцовского хлама и масляных ветошей, ярким неоновым пятном вспыхнул салатовый купол зонта. Он лежал там со вчерашнего вечера. Новенький, длинный, в хрустящем целлофане, с золотистой биркой дорогого магазина из Кингстона, которую она так и не посмела срезать. Вчера, когда он протянул ей этот зонт на темной стоянке у кампуса в Гленвуде, Карен чуть не расплакалась от смущения. Он улыбался так открыто, так надежно, глядя на нее своими внимательными серыми глазами: "Держи, Карен. Осень на перевалах коварная, дожди будут лить неделями. Не хочу, чтобы ты промокла, пока бежишь к машине. А цвет… водители на наших темных дорогах издалека тебя заметят. Я хочу, чтобы ты была в безопасности".

Она не решилась принести зонт в дом. Отец сразу бы устроил допрос: откуда вещь за двадцать четыре доллара у девочки, которая экономит на лентах для пишущей машинки? Пришлось спрятать в багажник. В комнате не спрячешь — мать раз в неделю перетряхивала все ящики под предлогом уборки. Под сиденьем зонт попросту не помещался. Оставался только багажник: отец давно пересел на свой грузовик и в ее седан не заглядывал месяцами, разве что пару раз в год, меняя резину. До того дня было еще время — а там она что-нибудь придумает.

Сзади, в густеющей мгле серпантина, медленно разрезая клочья тумана, зажглись два желтых круга фар.

Карен вздрогнула, замерла у распахнутой крышки багажника, прижимая ладонь к горлу. Неужели попутка? Какой-нибудь фермер на пикапе? Или пьяный дальнобойщик? Сердце заколотилось где-то в гортани.

Тяжелый темный фургон с глухими бортами сбросил скорость, шурша гравием по раскисшей глине, и аккуратно, без спешки припарковался прямо за ее седаном. Хлопнула тяжелая дверь. На мокрую обочину ступили тяжелые ботинки. В свете габаритов показалась высокая, крепкая фигура в знакомой темно-зеленой брезентовой куртке.

— Карен? Господи, девочка, это ты?

Карен выдохнула так шумно, что у нее закружилась голова. Огромная, теплая волна облегчения смыла всё напряжение последних десяти минут. Это был он.

— Дэвид!.. — сорвалось у нее с губ. — Боже мой… Вы здесь?

— Ехал с базы за пиломатериалами, смотрю — знакомый седан на обочине аварийками мигает, — он шагнул к ней, на ходу доставая из кармана чистый носовой платок, чтобы прикрыть лицо от мороси. Лицо его было спокойным, домашним, участливым. — Что стряслось? Опять радиатор?

— Ремень… — чуть не плача, забормотала Карен, указывая рукой на капот. — Он лопнул. И тосол весь вытек. Она совсем заглохла, Дэвид. Намертво.

Мужчина подошел ближе, заглянул под поднятую крышку капота, посветил маленьким карманным фонариком и покачал головой с легкой досадой:

— Да уж. Приехали. Тут работы на пару часов в нормальном боксе. Ремень в клочья, помпа сухая. На таком моторе ты и на десять ярдов не сдвинешься.

— Я… я пойду на развилку, — суетливо заговорила она, отступая к багажнику за сумкой. — Там есть телефон-автомат. Я позвоню отцу, он приедет на тракторе или попросит соседа…

— Зачем, Карен? — он тихо, мягко усмехнулся, подходя к ней почти вплотную. От него пахло дорогим табаком, влажным брезентом и металлическим теплом. — Ты на часы смотрела? Половина девятого. Пока дойдешь по темноте до развилки — вымокнешь до нитки и простудишься. Да и старик твой… ты же сама говорила, он спустит с тебя шкуру за эту колымагу. Зачем устраивать скандал на ночь глядя?

— Но мне нужно домой…

— Конечно нужно, — его голос звучал ровно, убаюкивающе. Он осторожно коснулся ее предплечья. — Садись ко мне в кабину. У меня печка работает на полную мощность, согреешься. Я доброшу тебя прямо до въезда на ферму. Высажу за поворотом, у старого амбара — отец даже не услышит мотора. Скажешь, что оставила машину на парковке у колледжа, потому что побоялась ехать в туман. А завтра с утра я сам подцеплю твой седан на трос и оттащу в мастерскую. Идет?

Карен замерла. Логика была безукоризненой. План идеальным.

Она уже почти видела, как это случится: она доедет до поворота в тепле, быстро добежит домой, тихо проскользнёт в дом через кухню, соврет про туман, а завтра — ее верный, надежный седан снова будет стоять во дворе, будто ничего и не было. Отец ничего не узнает. Дэвид, как всегда, все уладит. Плечи ее сами собой немного расслабились — впервые за последние десять минут паники забрезжило что-то похожее на облегчение. Но в ту самую секунду, когда его широкая мозолистая ладонь соскользнула с её плеча на локоть, что-то внутри девушки оборвалось. Его пальцы сквозь мокрую ткань ветровки сжались слишком крепко. Как тиски. Как капкан.

Она подняла глаза. В тусклом желтом свете задних фонарей его лицо больше не казалось добрым и открытым. Оно было неподвижным. Глаза — глубокие, черные в этой полутьме — смотрели на нее не как на милую девчонку, которой нужна помощь. Они смотрели на нее голодно. Оценивающе.

— Нет… — еле слышно выдохнула Карен, пытаясь дернуть рукой назад. — Нет, спасибо, Дэвид. Правда. Я лучше… я лучше сама. Дойду до заправки.

— Не глупи, Карен, — его тон не изменился, но стал тяжелым, давящим, как гранитная плита. Пальцы сжались на ее руке с чудовищной силой, сжимая до боли. — Полезай в машину. Живо.

— Пустите! — вскрикнула она, рванувшись всем телом к багажнику. — Пустите меня, мне больно!..

Она ударила его свободной рукой по груди, пытаясь дотянуться до открытого багажника, до спасительного железа, до своего салатового зонта, словно он мог защитить ее от этого кошмара. Зонт выпал из ее онемевших пальцев, глухо стукнувшись о дно кузова. И в этот момент из-за крутого скального гребня перевала, прорезая белесый туман, ударила ослепительная стена света.

The blinding lights

Мощные сдвоенные прожекторы встречного лесовоза вынырнули из-за поворота, на долю секунды залив всю лощину, мокрый асфальт, распахнутый багажник и их двоих ослепляющим, мертвенно-белым сиянием.

Мужчина грязно, хрипло выругался сквозь зубы. Слепящий свет фар ожег его глаза, заставив на миг отшатнуться. Он понял: через пять секунд тяжелая махина пролетит мимо. Карен набрала в грудь воздуха, чтобы закричать во весь голос, навстречу реву приближающегося дизеля…

Тяжелая рука намертво зажала ей рот. Второй рукой он подсек ее под колени, с легкостью оторвал от земли и швырнул в распахнутое нутро своего фургона. Багажник ее седана захлопнулся с оглушительным металлическим грохотом. Глухо щелкнула защелка фургона, отрезая свет, воздух и весь остальной мир.

Огромный лесовоз с грохотом пронесся мимо по шоссе, обдав брошенную на обочине машину веером грязных холодных брызг, даже не притормозив.

* * *

Я вздрогнула и открыла глаза.

Служебный "Форд" мягко тряхнуло на стыке дорожного полотна. За окном мелькали уже не глухие сосновые чащи Кэтскиллс, а широкие, залитые ярким, почти полуденным солнцем бетонные развязки межштатной магистрали I-87 North. Я машинально поправила воротник блейзера, прогоняя остатки тяжелого, липкого полусна. В горле першило от сухости. Часы на приборной панели показывали без двадцати двенадцать.

Рэй Хоскинс сидел рядом за рулем — прямой, собранный, в безупречно выглаженной форме. Обе руки лежали на баранке в идеальном армейском захвате "без десяти два". Он даже не повернул головы, но уголок его рта едва заметно дрогнул:

— Добрый день, детектив. Вы спали почти сорок минут.

Я потерла переносицу, проклиная про себя эту минутную слабость. В Нью-Йорке заснуть на пассажирском сиденье рядом со стажером значило бы расписаться в собственной профнепригодности. Но здесь, глядя на его широкие плечи и то, как спокойно и уверенно он ведет тяжелый седан в плотном потоке машин на подъезде к Олбани, я поймала себя на странной мысли: я отключилась не от усталости. Я отключилась, потому что рядом с ним впервые за черт знает сколько месяцев чувствовала себя в безопасности.

— Дорога чистая? — хрипло спросила я, потянувшись к термосу с остатками кофе.

— Вполне. Через пятнадцать минут свернем на Вашингтон-авеню, прямо к университетскому городку СУНИ, — Рэй плавно перестроился в правый ряд, включив поворотник. — Я связался по рации с округом. Сержант Дельгадо ждет нас в административном корпусе Вест-холла. Выделил пустую комнату студенческого совета на первом этаже, чтобы не таскать девочку в полицейский участок кампуса.

— Грамотно, спасибо, Рэй,— я сделала глоток теплого кофе и достала из бардачка синюю папку.

Перед глазами снова возникли записи из моего блокнота. Пять лет на лесопилке и в мастерской. Сержант пехоты.

— Рэй, — позвала я, глядя в боковое окно на проплывающие мимо рекламные щиты автосалонов и мотелей.

— Да, детектив?

— Когда мы осматривали седан Карен на Route 42… Ты сразу обратил внимание на треснувший ремень генератора и потекший тосол.

— Было дело, — он бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. — На таких машинах это классика. Старый "Додж" на ладан дышал.

— Вот именно, — я повернулась к нему вполоборота. — Твой отец держит мастерскую на развилке. Городок крошечный, Миллеров вы знаете хорошо, насколько я поняла. Почему Карен или ее отец не пригнали машину к вам? Подтянуть ремень, сменить хомуты на радиаторе — для вас это дело получаса. И стоило бы гроши. Почему она тянула до последнего, пока мотор не заклинило на глухом перевале?

Рэй помолчал несколько секунд, плавно притормаживая на съезде с магистрали.

— Потому что мистер Миллер упрям как черт, детектив. Старая фермерская закваска: если колесо крутится — значит, машина на ходу. Он считал каждый цент на ее колледж. Если бы Карен пришла к нему и сказала, что в седане снова стучит клапан или капает помпа, отец отобрал бы ключи в тот же вечер. Сказал бы: "Хватит баловства, будешь ездить на утреннем автобусе".

— А для нее эта машина была единственной возможностью вырваться из дома в соседний Гленвуд, — закончила я его мысль.

— Именно. Поэтому она скрывала поломку до последнего. И искала того, кто поможет ей по-тихому. Не на глазах у отца.

Я медленно кивнула. Пазл сходился с пугающей, математической точностью:

— И нашла. Вернее, он сам нашел её. Только не в округе, где каждая собака донесла бы отцу, а скорее всего в Гленвуде, возле вечернего колледжа. Наш подозреваемый не устраивал сложных диверсий на парковке. Он просто помог испуганной девчонке остудить закипевший радиатор. Проявил взрослую, ненавязчивую заботу. Стал ее тайным покровителем, который "всё понимает".

— А во вторник вечером просто дождался, пока этот драндулет окончательно встанет на безлюдной дороге, — завершил мою мысль Рэй.

Машина вынырнула на широкую улицу университетского городка.Олбани встречал резким ветром и бетонным монументализмом конца семидесятых. Кампус СУНИ напоминал футуристическую крепость: гигантские серые коробки факультетов, стеклянные галереи, толпы студентов в расклешенных джинсах, вельветовых куртках и с тяжелыми сумками через плечо. Здесь кипела совсем другая жизнь — молодая, беззаботная, шумная.

Мы припарковались у Вест-холла ровно без десяти час. Сержант Дельгадо — коренастый пуэрториканец в темно-зеленой форме охраны кампуса — встретил нас на ступенях. Коротко пожав нам руки и мельком взглянув на мой жетон, он молча провел нас через боковой вход в полупустое крыло здания.

— Кабинет номер двенадцать, — бросил он, придерживая дверь. — Девочка внутри. Пришла минут двадцать назад. Трясется как осиновый лист. Я ни о чем не спрашивал, как Вы и просили.

— Спасибо, сержант, — сказала я. — Дайте нам полчаса.

В кабинете было тихо. За длинным полированным столом для заседаний сидела худенькая темноволосая девушка в толстом вязаном свитере не по размеру. Перед ней стояла нетронутая банка колы. Услышав скрип двери, она вскинула голову, и я увидела ее глаза — испуганные и заплаканные.

Бетти Кларк. Лучшая подруга пропавшей Карен. Я не стала садиться во главе стола и не достала служебное удостоверение. Мягко прикрыв за собой дверь, я показала Рэю знак остаться у стены, а сама обошла стол и опустилась на соседний стул, в полуметре от девушки.

— Здравствуй, Бетти, — мой голос звучал спокойно, негромко, без малейшей казенной интонации. — Я Александра Флэнаган. А Рэя ты знаешь.

Бетти бросила короткий, загнанный взгляд на Хоскинса. Рэй лишь тепло, ободряюще кивнул ей:

— Привет, Бет. Твоя мама передавала, что у них всё в порядке.

Плечи девочки чуть опустились, но пальцы продолжали судорожно комкать бумажную салфетку.

— Вы… вы нашли ее? — шепотом спросила она.

— Мы ищем, Бетти. И поэтому мы здесь, — я положила руки на стол, открытыми ладонями вверх. — Я знаю, как тебе страшно. И знаю, как устроена жизнь в таких городках, как наш. Родители часто кажутся судьями, от которых нужно прятать каждый свой секрет, каждую ошибку. Мистер Миллер — строгий человек, и Карен боялась его гнева больше всего на свете. Это нормально, Бетти. Мы все через это проходили.

Бетти шмыгнула носом, глядя в стол:

— Мистер Миллер убьет ее… Если узнает…

— Никто никого не убьет, — твердо сказала я, чуть подавшись вперед. — Бетти, посмотри на меня.

Она робко подняла голову.

— Карен попала в беду. Очень серьезную беду. И сейчас плевать на то, какие секреты она скрывала от отца. Плевать на приличия и правила. Единственное, что имеет значение прямо сейчас — это вернуть ее живой. Любая мелочь, любая деталь, которой она делилась с тобой на веранде перед твоим отъездом, может спасти ей жизнь. Понимаешь меня?

Девочка судорожно вздохнула, по ее щеке покатилась крупная слеза:

— Она… она взяла с меня клятву. Сказала, что если я проболтаюсь, ее запрут на ферме навсегда.

— Ты не нарушаешь клятву, Бетти, — тихо произнес Рэй от двери. — Ты спасаешь подругу.

Бетти закрыла лицо ладонями, ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. Я терпеливо ждала, не торопя ее и не перебивая. Наконец она вытерла лицо салфеткой и заговорила хриплым, прерывающимся шепотом:

— Это началось в августе. Перед самым моим отъездом сюда, в Олбани… Карен поехала в Гленвуд на свою вечернюю смену в библиотеке — она и летом подрабатывала там, пока не начался семестр. На выезде со стоянки у нее заглохла машина. Пар повалил из-под капота, она страшно перепугалась. И тут подъехал он. На темном пикапе… или фургоне, я точно не помню, как она рассказывала.

— Она назвала имя? — тихо спросила я.

— Дэвид. Просто Дэвид. Без фамилии. Сказал, что работает на лесных складах и поставках где-то за рекой, часто бывает в Гленвуде по делам. Он помог ей остудить радиатор, что-то там подкрутил проволокой, чтобы она могла доехать до дома. Карен сказала… она сказала, что он был таким вежливым. Не как местные парни, которые только и знают, что лапать за углом клуба. Он разговаривал с ней… как со взрослой. Уважительно.

— Сколько ему лет, по ее словам? Хотя бы приблизительно, — спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал спокойно, без нажима.

— Она говорила — где-то тридцать, тридцать пять. Может, чуть больше, — Бетти на секунду задумалась, вспоминая. — Но точно не старше сорока. Она так и сказала: настоящий джентльмен, обходительный, не мальчишка какой-нибудь.

Я коротко переглянулась с Рэем через плечо. Тридцать пять — тридцать восемь. Слово в слово то, что назвала миссис Донован в Кингстоне. Я сделала пометку в блокноте.

— Они встречались потом?

— Не то чтобы встречались… — Бетти нервно сглотнула. — Карен боялась ходить на свидания. Но он стал появляться в Гленвуде. Будто случайно. То придет в аптеку, где Карен дежурила за кассой — купит аспирин, постоит, поговорит с ней минут десять. То встретит ее после занятий, купит кофе в закусочной. Он дарил ей мелочи… духи недорогие, шарф шелковый. Карен прятала всё это в тайнике под сиденьем седана. Она говорила: "Бетти, он такой одинокий. У него жена погибла в аварии пару лет назад, ему просто нужно с кем-то поговорить".

Я едва заметно нахмурилась. Классическая, безупречная обработка жертвы. Одинокий вдовец, благородный рыцарь, понимающий друг — я видела эту схему десятки раз в делах об исчезновении, и от узнавания внутри разлился холод: методичный, отработанный почерк человека, который знает, что делает.

— А в понедельник? — спросила я, затаив дыхание. — В этот понедельник, перед тем как она пропала… Карен звонила тебе сюда?

Бетти вскинула на меня полные удивления глаза:

— Звонила! В понедельник вечером, в девять часов! На вахту общежития!

— Что она сказала, Бетти? Вспомни каждое слово.

— Она была такая радостная… Смеялась в трубку. Сказала, что Дэвид приехал к ней прямо к колледжу. И привез подарок. Зонт… — Бетти всхлипнула. — Яркий, салатовый зонт. Сказал, что купил его в молле в Кингстоне, специально для нее. Чтобы на дороге ее было видно издалека. Карен еще смеялась: мол, цвет смешной, как у лягушки, но это так трогательно, о ней никто никогда так не заботился…

В комнате повисла напряженная тишина. Я медленно перевела дыхание, чувствуя, как по спине пробегает мороз. Никаких сомнений больше не оставалось. Мужчина из молла, купивший зонт "для племянницы", и похититель с Route 42 были одним и тем же человеком.

— Дэвид, — тихо повторила я, впервые произнося это имя вслух, хотя почти не сомневалась, что оно ненастоящее. — Фамилию она точно никогда не называла? Хоть раз, случайно?

Бетти покачала головой, размазывая слезы по щеке:

— Нет. Только Дэвид. Она еще как-то пошутила, что для такого человека, как он, это имя звучит слишком просто. Слишком обыкновенно.

— А где именно он работает, она не говорила? Название лесосклада, компании?

— Только что за рекой. Она сама толком не знала — говорила, он не любит распространяться о работе, больше расспрашивал о её жизни.

Я коротко кивнула и мягко накрыла ладонью холодную руку девушки:

— Ты сделала для Карен больше, чем можешь представить, Бетти. Больше, чем сделал бы кто угодно на твоем месте.

Мы вышли в коридор несколько минут спустя, оставив Бетти на попечении сержанта Дельгадо, обещавшего проводить ее обратно в комнату. За толстыми стеклянными дверями Вест-холла кампус жил обычной, беспечной послеполуденной жизнью — смех, музыка из чьего-то приемника, хлопанье рюкзаков.

— Значит, у него есть имя, — тихо сказал Рэй, останавливаясь у машины. — Пусть и чужое.

— Имя, лесной промысел за рекой, темный фургон или пикап, — я забралась на пассажирское сиденье и захлопнула дверь, отрезая уличный шум. — Не так много на весь округ Салливан и соседние с ним. Если только это правда.

— Думаете, лесосклад тоже не вымысел? — Рэй сел за руль, но не спешил заводить мотор.

— Может, и не вымысел. Может, он и правда возит лес, только не за нашей рекой, а где-то на две округи дальше. Ложь легче удержать, если в ней есть кусок правды — тогда не приходится помнить, что именно ты выдумал, а что было на самом деле. И он явно не боится, что его вычислят. Значит, либо хорошо все продумал, либо давно и не в первый раз проворачивает нечто подобное.

Рэй завел двигатель, и "Форд" тронулся прочь от кампуса, а я отвернулась к окну, где мелькали бетонные развязки и рекламные щиты.

Темный фургон. Аккуратно брошенная машина. Мужчина, умеющий быть заботливым ровно настолько, чтобы не спугнуть жертву раньше времени.

Передо мной снова встал один из моих блокнотов, что я исписала восемь лет назад, — четыре папки из четырех разных округов, которые никто, кроме меня, не считал одним делом, и единственный свидетель, вспомнивший темный фургон на обочине. Тогда я отступила, не дожав, не успев, уехала в Нью-Йорк с этим долгом за спиной. Если это тот же почерк — а внутри у меня уже не осталось сомнений, что это он, — значит, восемь лет назад он не остановился. Значит, между тем случаем и Карен Миллер могли быть и другие, в других округах, может, даже в других штатах, о которых я никогда не узнаю, если не подниму архивы заново.

Нужно позвонить Нику. Не потому, что дело манхэттенское, как раз наоборот, а потому что у него есть каналы и связи, которых нет у окружного шерифа с одним факсом на весь участок. Если этот человек действовал не только здесь — где-то должен остаться след