Эффект Джесси (джен)

Утро субботы началось с того, что я проснулся от щекотки. Джесси сидела на краю кровати и кончиком хвоста водила по моему носу, тихо посмеиваясь. Я притворился спящим, надеясь, что она уймётся, но она не унималась. Тогда я резко открыл глаза и поймал её хвост рукой.

— Попалась, — сказал я.

Она взвизгнула — звук получился странный, нечто среднее между кошачьим мявом и человеческим смехом — и попыталась вырваться, но я держал крепко.

— Отпусти! — крикнула она, задыхаясь от смеха.

— Не отпущу. Будешь знать, как будить меня в такую рань.

— Я не знала, что ты спишь!

— Врёшь. Ты специально.

Она дёрнулась ещё раз, потеряла равновесие и свалилась на меня, придавив всем весом. Я охнул, но не выпустил её хвост. Так мы и лежали — она сверху, пытаясь выбраться, я снизу, удерживая её, — и оба смеялись, как дети.

— Ладно, ладно! — сдалась она наконец. — Больше не буду. Отпусти.

Я разжал пальцы. Она скатилась на свою половину кровати, тяжело дыша. Шерсть её растрепалась, и она выглядела такой забавной, что я снова рассмеялся.

— Злой, — буркнула она, но беззлобно. — И сильный.

— Это ты тяжёлая.

— Я пушистая.

— Ты и то, и другое.

Она шутливо замахнулась на меня лапой, но я перехватил её и притянул к себе. Она затихла, уткнувшись мордой в мою грудь.

— Сегодня выходной? — спросила она приглушённо.

— Да.

— И завтра?

— И завтра.

Она замурчала. Этот звук наполнял всю комнату, и я чувствовал его не ушами даже, а всей кожей. Как будто само пространство вибрировало от её счастья.

— Тогда давай делать что-нибудь, — предложила она.

— Что именно?

— Не знаю. Что-то. Всё. Целый день — это много. Нужно использовать.

Я улыбнулся её энтузиазму. Когда-то я тоже просыпался с таким чувством — что выходные это бесконечность, которую нужно заполнить приключениями. Теперь же я чаще всего хотел, чтобы они просто закончились.

— Давай для начала позавтракаем, — предложил я. — А потом решим.

Завтрак прошёл в уютной суете. Джесси помогала мне резать хлеб, хотя её помощь заключалась в основном в том, что она стояла рядом и комментировала каждый мой шаг. Потом мы ели, сидя за кухонным столом, и она впервые попросила налить ей чай.

— Ты уверена? — удивился я. — Ты же не пьёшь чай.

— Люди пьют. Я хочу попробовать.

Я налил ей полкружки, добавил сахар, размешал. Она понюхала, поморщилась, потом осторожно лизнула. Выражение её морды было бесценным.

— Горячо! — воскликнула она, отпрянув.

— Дуть надо.

— Что?

— Подуй. Вот так.

Я показал. Она наклонилась над кружкой и так сильно дунула, что чай выплеснулся на стол. Мы оба уставились на растущую лужу.

— Ой, — сказала она.

— Ничего, — я потянулся за тряпкой. — В первый раз у всех так.

Она попробовала ещё раз, теперь осторожнее. Сделала глоток, подержала во рту, проглотила.

— Сладко, — заключила она. — Но странно.

— Понравилось?

— Не знаю. Ещё не поняла.

Она сделала ещё глоток, на этот раз увереннее. Потом ещё. К концу завтрака кружка была пуста.

— Я поняла, — объявила она. — Мне нравится.

Я рассмеялся и убрал посуду. День обещал быть долгим и спокойным, и я был рад этому. Никаких машин, никаких тревог, никаких людей. Только мы двое и целая пустота времени, которую нужно чем-то заполнить.

После завтрака мы решили прибраться. Джесси вызвалась помогать, и я не стал отказываться. Она вытирала пыль с полок своим хвостом — зрелище, от которого я едва не подавился смехом, — а я пылесосил. Пылесос она по-прежнему ненавидела, но терпела его гудение, сидя на диване с прижатыми ушами и глядя на него с подозрением.

— Он хочет меня съесть, — сказала она, когда я выключил его.

— Не говори глупостей.

— У него пасть. И он орёт. И засасывает всё подряд.

— Это просто машина. Она чистит ковры.

— Я всё равно ему не доверяю.

Я покачал головой и убрал пылесос в кладовку. Джесси проводила его настороженным взглядом и, только когда дверь закрылась, спрыгнула с дивана и вернулась к своим обязанностям.

К обеду квартира блестела. Мы устали, но усталость была приятной, той самой, после которой особенно вкусно есть и особенно сладко спится. Я приготовил пасту, и Джесси ела её с таким аппетитом, что я невольно залюбовался.

— Ты хорошо готовишь, — сказала она с набитым ртом.

— Спасибо.

— Лучше, чем корм из пакета.

— Это комплимент?

— Наверное.

После обеда мы устроились в гостиной. Джесси снова взялась за свои буквы — теперь она училась писать не только своё имя, но и другие слова. Я сидел рядом и подсказывал, когда она путала «И» и «Й». Она злилась, зачёркивала неправильное и писала снова. Кончик её языка снова торчал наружу, и от этого зрелища у меня теплело внутри.

— Знаешь, — сказал я, — у тебя неплохой почерк. Для начинающей.

— А у тебя?

— У меня хуже.

Она недоверчиво на меня посмотрела.

— Покажи.

Я взял карандаш и написал на чистом листе: «Николас». Рядом она аккуратно вывела: «Джесси». Мы посмотрели на лист. Её буквы были крупнее и немного плясали, но в них чувствовался характер.

— Вот, — сказал я. — Теперь это наш лист.

— Что с ним делать?

— Можно повесить на холодильник.

Она просияла и тут же вскочила, бросившись на кухню. Я последовал за ней, наблюдая, как она деловито ищет магнит. Нашла один — в виде божьей коровки — и прикрепила лист к дверце.

— Красиво, — сказала она, отступив на шаг.

— Очень.

Она повернулась ко мне и обняла. Крепко, по-настоящему. Я обнял её в ответ, чувствуя, как под ладонями бьётся её сердце — быстрое, птичье, совсем не человеческое.

— Мне хорошо с тобой, — прошептала она. — Раньше я не знала, что так бывает.

— Я тоже.

— Правда?

— Правда.

Она отстранилась и заглянула мне в глаза.

— Значит, мы оба узнали что-то новое.

— Выходит, так.

Она взяла меня за руку и повела обратно в гостиную. Мы сели на диван, включили какой-то старый фильм, который она выбрала наугад, и просто сидели, прижавшись друг к другу. Фильм был скучный, но нам было всё равно. Гораздо важнее было то, что происходило между нами — без слов, без объяснений.

Вечером, когда за окном сгустились сумерки, я вышел на балкон. Джесси последовала за мной, закутавшись в свою толстовку. Мы стояли, облокотившись на перила, и смотрели на город. Огни, машины, шум — всё это было далеко, как будто в другом мире.

— Ты жалеешь, что я стала такой? — спросила она вдруг.

Я обернулся. Она смотрела не на меня, а куда-то вдаль, и в её профиле было что-то хрупкое, беззащитное.

— Нет, — ответил я честно. — Ни капли.

— Даже когда я всё ломаю?

— Даже тогда.

Она помолчала.

— А если бы всё вернулось? Если бы я снова стала... обычной?

— То у меня была бы обычная кошка. И я бы любил её так же.

Она повернулась, и я увидел в её глазах слёзы. Я впервые видел, как она плачет. Это было странно и больно.

— Ты не врёшь? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Не вру.

Она прижалась ко мне, и я обнял её, укрывая от ветра. Мы стояли на балконе, и город внизу жил своей жизнью, не подозревая, что двумя этажами выше происходило чудо.

— Я не хочу обратно, — прошептала она. — Я хочу быть такой. С тобой.

— Хорошо, — я погладил её по голове. — Будь.

Она закрыла глаза и замурчала. А я сидел, слушал этот звук и думал, что, возможно, впервые в жизни я действительно хочу, чтобы всё осталось как есть. Без перемен. Без «исправлений». Без попыток вернуть нормальность, которой, если честно, у меня никогда и не было.

Нормальность — это то, что мы создаём сами. И моя нормальность теперь — это большая, тёплая, пушистая кошка, которая разговаривает со мной, задаёт слишком личные вопросы и спит поперёк кровати.

И знаете что?

Меня это устраивает.