Синяя сирень (джен)

Три чашки остыли. Никто на них не смотрел — все смотрели на монитор.

Ларри Коннолли третьи сутки сводил монтаж из Крыма. Джоан Лефори, ЦРУ, группа «Био-матрица», сидела в торце. Её люди были в Крыму вторую неделю: Кайли О'Нилл — палеонтолог, Генри Ойрен — журналист, Патрик Морган — лишние глаза.

На птеранодона никто не смотрел как на чудо. Смотрели как на предмет. У озера брахиозавр издал низкий рёв, и юра вернулась на планету по ошибке.

— Никитский ботанический сад, мыс Мартьян, — сказала Джоан. — Почти Нублар.

— Россия — страна сурового климата. А тут готовый лес юрского периода.

— Гребни слишком широкие, — тихо сказала Кайли, глядя на дилофозавров. — Шире, чем допускает изменчивость вида.

Джоан записала не мысль — формулировку. «Слишком широкие», а не «не похожи». В углу: Кайли — отдельным параграфом.

На экране Катя Фалина, в белом платье в горох, размешивала кофе и говорила будто о погоде.

— От сирени Колесникова — один шаг до математического выражения ДНК. Проверяла таблицу кодонов.

— И как это связано с динозаврами? — не удержалась Кайли.

Ларри ткнул стилусом не в Катю — в Кайли.

— Палеонтолог Ойрен. Дилофозавр — её тема.

Джоан отметила жест. И то, что Кайли на него не отреагировала.

На доске за спиной Фалиной — S = F(V, C, P). Система стабилизации генома. Устойчивость — число, не суждение.

— Сорт в идеале — вектор G_ideal, — говорила Катя. — Потомство получает испорченный код. Задача — найти область, где потомок остаётся узнаваемым. Отсюда шаг до того, чтобы компьютер заделывал недостающие участки ДНК.

— Это ваша статья об области вероятной стабилизации, — заметил Генри.

Джоан подняла глаза.

— Он читал её работы. До миссии.

— Читал, — согласился Блэквелл и снова уставился в экран.

За кадром — низкий голос.

— А кто платит за весь этот парк? Не ботанический же сад.

Кадр замер. Катя машинально ответила: государство. Перевела тему.

Джоан остановила запись.

— Запись Патрика.

— Его, — подтвердил Ларри.

— Он спросил про деньги в первый день. — Джоан закрыла блокнот. — Это не журналист. Это офицер.

— Она не ответила, — сказал Блэквелл. — Это ответ.

— У всех этих ящеров есть хозяин. И Фалина не может назвать его вслух. Ни нам, ни камере.

— А Патрик знал это до того, как спросил.

Ларри смотрел в сторону.

— Патрик умеет задавать правильные вопросы.

— Или ему сказали, какие.

Блэквелл усмехнулся одним углом рта.

— Джоан. Ваши люди в Крыму — под чьим прикрытием?

— Под нашим.

— Я не об этом.

— Знаю. — Пауза. — Под журналистским и научным. Всё чисто.

— Всё чисто, — повторил Блэквелл. Не вопросом.

Джоан не отозвалась.

Блэквелл отошёл к окну. «Своим умом слабо?» — так он когда-то отвечал советским коллегам. Тогда казалось, что он на правильной стороне прогресса. Теперь знал: правильной стороны нет.

Он вернулся к столу.

— По порядку. — Ткнул в схему: ДНК → M → F → R → E → P → A. — M — модель. F — сопоставление кодонов и аминокислот. R — восстановление. E — редактирование. P — фенотип. A — адаптация. Между M и F что у нас?

— Дырка.

— Обведите.

Она обвела красным.

— Она не клонирует динозавров. Она их выводит. Как новый сорт яблони. Уберите слово «динозавр» — что остаётся?

Джоан молчала. Он и сам знал.

Производственный метод. Динозавры — первый заказ. Дальше — кого угодно. Под задачу. Под среду. По чертежу.

Не биологический прорыв. Промышленность.

— Господи, — выдохнула Джоан.

Ларри нажал на пульт.

— Оператор Φ описывает интеграцию древней ДНК в современный геном. G_новый = Φ(G_страус, D, P).

— А E и A? — спросил Генри.

— Экспрессия и базовая активность локуса. И главное — возникнет ли нестабильность. Хаос.

Ларри выключил запись.

— Прогресс есть. Передам Райту. Блок F — тупик. Русские не раскрывают его ни под каким предлогом.

— Блок R при наличии M и F теоретически решаем, — Джоан не подняла глаз от формулы.

— С кваггой не вышло. А там был почти полный эталонный геном.

— CRISPR у нас есть.

— В масштабах целого генома точности не хватит. Проблема не разрезать и склеить. Проблема заставить всё зазвучать. У них есть матрица влияния. У нас нет. Мы можем внедрить ген. Мы не можем заставить его играть в чужом оркестре.

— У нас всё превосходит, — согласился Ларри. — Только живые динозавры — в России.

Ларри подгрузил следующий файл: Фалина выходила из парка. Не одна. Рядом — молодая темноволосая женщина в летнем платье.

— Кто это? — тихо спросила Джоан.

— Пока не знаю.

Джоан посмотрела на Блэквелла. Патрик не предупредил. Кайли — тоже. Про женщину не сказал ни один.

Она сделала пометку. Не в той тетради, что лежала открыто. В другой, во внутреннем кармане.

— Премию за динозавров вручили проекту Сидорова, — вставил Ларри. — Того, что водил журналистов по парку. За биогенетический цикл — Крымскому центру, где Фалина — консультант.

— Это несправедливо.

— Несправедливо. Но у русских другая логика. Фалина — мозг, Сидоров — лицо. Ей дали лабораторию, ресурсы, свободу. Взамен получили право быть официальным лицом прорыва.

Экран ожил. Фалина кивнула — глаза блестели азартом.

— Симуляция запускается на тысячи виртуальных часов эмбриогенеза. Функция стабильности Γ: интеграл изменения активности ключевых генов должен оставаться ниже порога Θ. Если Γ превышает Θ — модель предсказывает уродства, гибель эмбриона. Вставка не одобряется.

Блэквелл не двинулся.

— Они не манипулируют наследственностью. Они её прогнозируют. Предвидят момент отказа системы до того, как первый электрон сдвинется с места.

— А вот как это выглядит в чистом виде, — Ларри нажал клавишу.

РЕЗУЛЬТАТ СИМУЛЯЦИИ: УСПЕХ

Вероятность интеграции: 97,3 %

Отклонение в морфогенезе конечности: ≤ 3,7 %

СИСТЕМА УСТОЙЧИВА. ОДОБРЕНО ДЛЯ СИНТЕЗА.

— Это представляет опасность, профессор?

— Мы подбираемся к тяжёлой воде. А русские построили реактор. Из плоти и кости.

— Значит, их блок P — не прогноз, а гарантия, — тихо сказала Джоан.

— Ладно, хватит теории, — прервал Ларри. — Смогут они на этой основе создать биологическое оружие?

— Смогут. Но не это меня беспокоит. Оружие — старое. Химия, бактерии, вирусы. Всё это применение. А у русских — производство. — Блэквелл поднял глаза. — Оружие нужно испытывать. Полигон. Скрыть потери. Долго, грязно, следы. А их метод работает до первой пробирки. Он говорит: одобрено или нет. Задолго до того, как что-то произойдёт. Это не оружие. Это завод. Завод, который можно переключить на любую продукцию. В том числе такую, которую мы не успеем увидеть.

Тишина. Гудели серверы.

Ларри снова включил запись. Мелькнули кадры: Сидоров у вольера, Генри записывает, Кайли смотрит на динозавров. Потом камера дрогнула — снимали украдкой — и в кадре появились двое. Фалина и та женщина в летнем платье. Шли рядом, о чём-то говорили. Женщина смеялась.

Джоан наклонилась к экрану.

— Увеличьте.

Ларри увеличил. Лицо расплылось на пиксели.

— Это предел. Отправлю на улучшение. И проверят по всем базам — не только нашим.

— Местная?

— Местных, которые вот так ходят рядом с Фалиной и смеются, мы пока не встречали. Ни в одном отчёте.

— Она шла не так, как ходят экскурсоводы, — сказала Джоан. — И не так, как ходят гости.

Блэквелл подошёл ближе. Смотрел долго.

— Патрик её видел. Не мог не видеть.

— Видел, — согласилась Джоан. — И не сообщил.

— А Кайли?

— Тоже.

Блэквелл вернулся к своему месту и сел.

— У нас в Крыму — женщина, которую не знает никто из тех, кто должен её знать. И двое наших, которые молчат. — Он сложил руки на столе. — Я хочу знать, кто она. К завтрашнему вечеру.

— Сделаю, — сказала Джоан.

— И про Фалину. Фалина — не мозг. Фалина — метод. Живой метод, который ходит, улыбается и говорит о погоде. Лицо у них Сидоров. Метод не может быть лицом. Метод нельзя показывать. — Он поднял глаза. — Поэтому она и не получила премию. Не потому что женщина, не потому что из ниоткуда. Потому что метод держат в тени, пока он нужен. А когда перестанет быть нужен…

Он не договорил.

Экран погас. Три чашки так и стояли — остывшие, нетронутые.

— Работаем, — сказала Джоан.

Тишина после серверов была гуще, чем сами серверы.

— Что нам делать?

— Нам нужен словарь. Функция F. — Блэквелл помолчал. — Или человек, который умеет его составлять.

Ларри записал.

— Показывают вершину айсберга — чтобы восхищались или отчаялись, — сказала Джоан. — Настоящая мощь внизу. Живой парк — уже подтверждение. Фундамент отточен.

— Тогда где сокровенное?

— Их словарь. Мы видим уравнение. Не видим библиотеки референтных профилей, которую копили годами. Видим порог Θ. Не знаем алгоритма его расчёта.

Ларри сменил файл. Фалина — в самолёте, рядом с мужчиной. Белая тонкая кофта, джинсовые шорты, бумажные тапочки на босу ногу.

— Лукьяненко был козёл, — убеждала она. — Хапнул государственных денег на селекцию, и все сорта расщепились. Двадцать лет работы — в мусор.

Мужчина что-то ответил неразборчиво. Катя отмахнулась.

Ларри хмыкнул.

Блэквелл положил ладонь на стол.

— Она забывает, что и в советской школе были люди, которые понимали наследственность. — Помолчал. Тише: — Одного такого я знал.

И тут же отнял ладонь:

— Но это не наше дело. Практика. У людей три-четыре дня в парке.

— Какие задачи?

Блэквелл побарабанил костяшками по столу — четыре удара, ровно.

— Первое — словарь. След, а не результат. Тетради, черновики, переписка. В том числе через людей, которые её учили. И с кем она спорила.

Джоан подняла карандаш.

— Через учителей — это по нашей части.

— Второе — стабильность. Долгосрочная. Через поколения. Формула Γ гарантирует безупречное развитие одного организма. А что с потомством? Тот самый закон Менделя, который похоронил Лукьяненко. Если они решили и это…

Она замолчала.

— Страшнее динозавров? — Ларри перестал писать.

— Динозавры — то, что мы видим. А здесь — то, что не увидим никогда. Рассчитанные цепочки.

— То есть мы не сможем предсказать, что они выпустят через десять лет. И даже через год.

— Не сможем.

— Принято. — Ларри подчеркнул строку. — Дальше.

— Третье — как устроен их банк данных. Единый каталог или отдельные хранилища? Фалина увлечётся — скажет про критерии живучести. Что хранить, а что стирать.

— И четвёртое, — Блэквелл не повернулся от окна. — Понять, зачем они это делают. Парк — витрина. Куда направлены настоящие намерения? Засуха. Засоление почв. Новые инфекции. Слушать внимательно. Не предложат ли они решения, которые кажутся слишком быстрыми и слишком смелыми.

Ларри закрыл блокнот.

— Трое суток. Словарь. Стабильность. Структура данных. Мотивы.

— И имена, — сказала Джоан. — Те, кого не называют вслух. С кем порвали — и с кем ссорились настолько, что готовы сказать лишнее.

Ларри выключил экран. Только полоса света из-под двери.

— Остаётся верить, что их откровенность — самоуверенность, а не ловушка.

Он ждал возражения. Пожилой генетик молчал.

— Это ловушка, — сказал Блэквелл наконец. — Иначе они не были бы настолько откровенны.

— Тогда зачем мы туда лезем?

— Потому что не лезть — хуже. — Блэквелл повернулся. — Ловушка — это когда тебе показывают приманку и ждут, что ты сунешь руку. А мы сунем не руку. Мы сунем глаз. Смотреть — не то же самое, что брать.

— А если они ждут и глаза?

— Тогда они узнают, что мы смотрим. Иногда это тоже информация. Для них.

Джоан поднялась.

— К утру у меня будет список тех, кто учил Фалину. И тех, с кем она ругалась.

— Осторожно с учителями, — сказал Блэквелл ей в спину. — Старики помнят больше, чем говорят. И говорят не тем, кого спрашивают.

Она остановилась в дверях.

— Это предупреждение или совет?

— Это практика. — Он снова сел. — Как я и говорил.

Дверь закрылась. Ларри собрал бумаги и посмотрел на три чашки.

— Кофе?

— Нет. — Блэквелл смотрел в погасший экран. — Скажи Райту: пусть посмотрит на самолёт. Не на Фалину. На мужчину рядом с ней.

— Думаешь, это он?

— Я думаю, он молчит двадцать минут записи. — Блэквелл встал. — А люди, которые молчат в самолёте, обычно знают, куда он летит.

* * *

Андрей вернулся в номер в половине десятого. Включил кондиционер, налил остатки коньяка.

В голове мелькала Катя — та, что легко перекраивала реальность. И рядом — чувство собственной ничтожности. Ему казалось, что он предал Никитский сад. Но изумление не проходило: бурые стегозавры, пепельный птеранодон над «Меловым озером» — всё стояло перед глазами, как живое.

Он рассеянно нажал кнопку пульта.

С экрана выплеснулась блондинка в оранжевом платье.

— Добрый вечер! В эфире «Скандалы недели», с вами Елена Коробкова. Сегодня — о противостоянии генетиков и селекционеров.

Мелькнул ролик: поля Воронежской сельхозакадемии. После лысенковщины страна оказалась среди научных изгоев. Всё изменилось после открытий Екатерины Фалиной — математическая природа кодонов, полный биогенетический цикл. Возрождённые виды: лабрадорская гага, голубая антилопа, динозавры. Россия — единственная страна с Мезозойским парком.

В кадре — брахиозавры у озера, серо-голубой птеранодон в небе.

— Ярослава, — невольно улыбнулся Андрей.

Голос Коробковой вернул его.

— Однако было бы непростительно не использовать прорыв для сельского хозяйства. Под Воронежем запущен второй биогенетический центр. Но не всё гладко. Открытия Фалиной вызвали бурю негодования среди консервативных селекционеров. Прямо сейчас в Краснодаре идёт съезд, участники которого хотят заблокировать внедрение её технологий.

Конференц-зал. Седой профессор Горбатко ударил кулаком по трибуне.

— Они называют это прогрессом! Мы выводили «Кубанку-86» двадцать лет! А теперь эта формула в Воронеже за месяц выдаёт сорт, дающий на тридцать процентов больше! Это чёрная магия, а не селекция!

Над толпой трепетали плакаты: «Руки прочь от родной земли!», «Фалина — могильщик крестьянского труда!».

Андрей вспомнил слова дяди: цикл Фалиной убивает профессию селекционера. Тогда это казалось далёким будущим. Теперь оно стучалось в дверь.

Студия. Мягкий свет.

— Рада приветствовать наших гостей. — Коробкова повернулась. — Академик Николай Колосов, один из архитекторов программы оптимизации сельского хозяйства.

Пожилой мужчина с пышными усами, в бордовой жилетке, кивнул.

— Выдающийся генетик, лауреат Государственной премии Екатерина Фалина.

Катя, словно с обложки глянца, блистала в синем брючном костюме и чёрных лакированных босоножках. Одарила ведущую лучезарной улыбкой — в родной стихии софитов.

— И Валентина Саввина, специалист по озимым.

Саввина, коренастая, с землистым лицом, теребила край пиджака.

— Николай Александрович, как вы видите перспективы?

— Прежде всего, отделим зёрна от плевел, — начал Колосов. — Советское руководство поставило биологию на службу народному хозяйству. Но выбрали не то направление. Предпочли генетике лысенковщину. Селекция стала полукрестьянским делом, — он фыркнул. — Дошли до того, что семена закупали за границей.

Андрей знал Колосова заочно. Экономист, ещё в позднесоветские времена прославился как ярый технократ, готовый сровнять вековой лес ради завода. Но интереснее было наблюдать за Катей: она смотрела на Колосова с благоговейным вниманием, как ученица на учителя.

— Теперь мы — государство с исключительным правом на полный биогенетический цикл, — подытожил Колосов. — Сперва построим опытный центр, где будут выводиться новые сорта. А потом продавать их аграриям по разумным ценам, — усмехнулся он.

Коробкова перевела взгляд на Катю. Та слегка улыбнулась, словно предвкушая долгожданный миг.

— Николай Александрович, как всегда, чётко изложил ситуацию, — мягко начала она. — Но я позволю себе внести уточнения. Основная причина наших сельскохозяйственных проблем — не климат, а тупик, в который нас загнала мичуринская агробиология. И не нужно трогательных басен про «злого Лысенко» и «невинного Мичурина».

Андрею показалось, что она на миг обернулась к Колосову — за разрешением. Тот едва кивнул.

— Ого… — глаза Коробковой широко раскрылись. — Это очень резкое утверждение.

— Да, и я готова повторять его снова и снова, — синие глаза Кати блеснули стальным огнём. — Мичурин с упорством, достойным лучшего применения, отвергал законы Менделя. Чтобы изменить организм, нужно изменить его генетическую программу.

Андрей вздохнул. Катя снова оседлала любимого конька. Сейчас, среди разгневанных аграриев, это выглядело провокацией. Она шла на таран сознательно.

— Мы должны честно признать, — продолжала Катя, — что советская селекция, какой бы самоотверженной ни была, так и не смогла создать сорта, способные конкурировать с западными. Дело не в недостатке усилий, а в изначально ошибочной методологии. Истинные изменения происходят на уровне генома, а не на уровне внешних признаков.

Она помолчала. Андрею снова почудился её взгляд в сторону Колосова.

— Расскажите подробнее, — взмолилась Коробкова.

— С удовольствием. — Фалина улыбнулась. — Поток генетической информации идёт от ДНК к РНК и белкам, а не наоборот. Значит, мичуринские методы в корне противоречат хромосомной теории. Мичуринщина могла опираться только на эпигенетические изменения. Но они вели к двум проблемам. Во-первых, — она загнула палец, — сорта без контроля на чистоту неизбежно расщеплялись в потомстве, теряя хозяйственно ценные признаки.

Саввина ожила.

— Да что вы знаете о земле, деточка? — прорычала она. — Вы её хоть раз в жизни видели, кроме как по телевизору? Мы тут десятилетиями корячимся, чтобы хоть что-то вырастить в этой проклятой засухе! А вы нам про какие-то гены! Земля — это не формула. Она чувствует, она дышит, она страдает!

— Валентина Петровна, — попыталась успокоить её Коробкова, — не переходите на личности.

— Я и не перехожу, — отрезала Саввина. — Я говорю, что эта Фалина со своими динозаврами понятия не имеет, что такое настоящий крестьянский труд! Она для нас — как инопланетянка!

Катя оставалась невозмутимой. Она чуть поправила босоножку — небрежно, словно здесь ей нечего было терять. Андрей почувствовал, как в нём нарастает раздражение. Дядя говорил: Фалина закрывает профессию. Может, не профессию — вот эту женщину лично.

— Во-вторых, — Катя спокойно загнула второй палец, — эпигенетические модификации не могли поддерживаться долго и неизбежно приводили к нестабильности сортов. Поэтому советские сорта приходилось непрерывно «обновлять», проводя селекционную работу заново, по кругу.

— Николай Александрович, вы согласны с Екатериной Николаевной? — спросила Коробкова с неподдельным удовольствием.

— Целиком и полностью, — фыркнул Колосов. — Вспомните провал с крымским рисом. Вбухали всё: и Северо-Крымский канал возвели, и днепровской воды не жалели. А рис в промышленных масштабах не пошёл. Или пшеница «Кавказ» Лукьяненко — та самая, что расщепилась. Недавно Екатерина Николаевна любезно объяснила: порочный генетический материал с самого начала. Но маркеры ДНК мы тогда начисто отрицали.

Андрей усмехнулся. Катя была права — в её жёсткой, но объективной критике. Постоянная борьба за урожай. Проигрыши болезням и вредителям. Нестабильность сортов, требующих вечного обновления. Всё это он знал. От дяди, ботаника на пенсии.

И не мог согласиться.

— Екатерина Николаевна, а что за история с «Авророй» и «Кавказом»? — Коробкова подалась вперёд.

— С «Авророй» всё ясно: негомозиготная, быстро расщепилась по второму закону Менделя, — объяснила Катя. — С «Кавказом» сложнее. Там ржаная транслокация, но грянула эпидемия стеблевой ржавчины — новые штаммы мгновенно преодолели защиту. Полная генетическая унификация создаёт среду для мутаций. А в системе, не понимающей молекулярных основ устойчивости, это выглядело как мистическое «вырождение» сорта.

Андрей подошёл к окну. Стёкла были холодные — изнутри, от кондиционера. За ними чернело море, и в нём дрожала одна-единственная огоньковая точка — бакен.

— Валентина Петровна, почему же вы, селекционеры, отвергаете помощь генетиков? — спросила Коробкова.

Валентина окинула Катю взглядом, полным снисходительного презрения, и заговорила медленно, с весом:

— Помощь генетиков? Мы десятилетиями копаемся в земле, спины гнём, чутьём понимаем, что нужно конкретному колосу. А эти… — она пренебрежительно махнула рукой, — в пробирках лягушек режут! Хлеба не видели. Хлеба, политого потом и кровью. У растения тоже душа есть, связь с землёй! А они своими генными штучками эту душу вытравляют, всех под одну гребёнку стригут.

— Погодите… Валентина Петровна… Душа у растений? Это уже не наука, а агрономический спиритизм, — устало выдохнула Катя.

Саввина вспыхнула румянцем, как спелый помидор, и замолчала. Катя лишь слегка усмехнулась.

— Да это я образно. Растение — сложная система, на которую влияет тысяча факторов. Наши сорта, выведенные дедами, поколениями проверены. Они к местным условиям как родные, к болезням терпимы. А ваши генномодифицированные… кто знает, что от них ждать?

— Позвольте реплику? — вклинился Колосов. — О каких сортах, проверенных поколениями, речь? Большинство советских сортов давно вытеснены из севооборота. Про устойчивость… помню историю с вашей любимой «Безостой-1».

На лице Валентины мелькнула ярость.

— «Безостая-1» — легендарный сорт. Кормил полстраны.

— Этот сорт в пятьдесят шестом вывел Лукьяненко. Лысенко распиарил его как манну небесную. Хрущёв трубил на весь мир, что «Безостая» накормит планету, — невозмутимо продолжал Колосов. — А потом выяснилось: восприимчива к новым расам бурой и стеблевой ржавчины. И полегает сильно.

— Что же у этого селекционера одни провалы? — театрально вздохнула Коробкова.

— Лукьяненко был одним из лучших советских селекционеров, — с вызовом возразила Валентина.

— Да где же? — не унималась Коробкова. — Я только и слышу, как все его сорта провалились. Шарлатан какой-то, да ещё и Лысенко его пиарил!

— Не шарлатан, — тихо сказал Андрей. — Просто выводил до того, как стало можно считать.

Все обернулись к нему. Он не отвёл глаз от бакена.

Андрею показалось — Катя чуть поджала губы. На миг. И снова улыбнулась.

— Как тогда пели: «Трофим Денисович Лысенко, вы первый в мире агроном!» — съязвил Колосов.

Саввина сжала кулаки и промолчала.

— Лукьяненко много сделал для селекции озимой пшеницы, создал целую школу, — нахмурилась она. — Просто время такое… методы несовершенные. И я повторяю: не всё генетикой объяснить. Условия выращивания, агротехника важны. Мы научились с сортами работать, адаптировать их.

— Адаптировать? — переспросила Катя с наигранной наивностью.

Андрей смотрел, как Валентина сжала руки на коленях. Старые руки. Как у дяди.

Катя улыбалась — ровно, красиво, уверенно. И от этой ровности почему-то становилось холодно.

Валентина не видела. Она смотрела на экран.

Андрей подумал: они не спорят. Они отменяют.

— Вы создаёте прекрасные теоретические модели, — глухо сказала Саввина. — Но сельское хозяйство — не математика. Здесь слишком много переменных, которые не втиснуть в уравнение.

— Поэтому мы проводим полевые испытания, — спокойно ответила Катя. — Прежде чем выпустить сорт, мы тщательно проверяем его в разных климатических зонах, изучаем реакцию на все вызовы.

— А об этом — во второй части нашей передачи, — с лучезарной улыбкой объявила Коробкова.

Он допил коньяк.

«Изучаем реакцию на все вызовы». Не догадка. Не гипотеза. Андрей ещё не знал, кому это отнести. Но впервые за вечер он думал не о том, что видел, а о том, куда это отнести.

* * *

Влажный воздух Алушты пах морем и цветущими растениями. Андрей стоял на балконе, глядя на тёмные очертания гор. Где-то там, в глубине, всё ещё существовал Никитский сад — угасающий, но не сдающийся.

Он вернулся в комнату, взял стакан, сел в кресло.

Из телевизора доносился голос — приглушённый, но отчётливый.

— …динозавров вывели генетически! Живых динозавров! А злаки не сможем? — недоумевала Коробкова.

— Потому что хлебушек — не ящер, — отрезала Саввина.

— Дело в масштабе задач, Елена, — откашлялся Колосов. — Динозавр в парке — штучный экземпляр, мы создаём для него идеальные условия. А пшеница должна расти на тысячах гектаров, под открытым небом. Это разные науки.

— И разные риски, — добавила Катя. — Динозавров мы восстановили по фрагментам. Здесь создаём новые организмы с заданными параметрами — на порядок сложнее.

На экране поплыли папоротники, саговники, массивный стегозавр, спускающийся к морю.

Андрей поймал себя на том, что смотрит не на динозавров. Он смотрел на Катю.

— Валентина Петровна, так что же вам не так? — повернулась Коробкова. — Не только динозавров, но и морозоустойчивые папоротники генетики вывели!

— А мне не нравится, когда природу насилуют, — тихо ответила Валентина. — Нельзя кавалерийским наскоком всё переделывать. Земля живая, у неё свой ритм. Мы следуем шёпоту природы, помогаем растениям раскрыться. А ваши редакторы — как скальпель: одно неверное движение, и всё испорчено.

Катя презрительно усмехнулась.

— А традиционная селекция, по-вашему, — кувалда? Долго, неэффективно, непредсказуемо?

Андрей всматривался в её лицо на экране — и вдруг увидел: она ощетинивалась, как девчонка, которую дёрнули за косу. Вся мощь интеллекта — на защиту. И ни грамма мысли, что нападающие на самом деле боятся её. Ему стало неловко за своё почти отеческое желание — погладить её по волосам, обнять за эти совсем ещё детские плечи.

Он тут же понял, что не скажет этого никогда.

Колосов наблюдал за схваткой с удовольствием — чуть наклонялся к Кате, бросал короткую реплику, откидывался назад.

— Екатерина, а нельзя как с динозаврами: сначала ваши модели, потом злаки?

— Нет, — улыбнулась Катя. — Геном — это инструмент, а мы — композиторы. Эксперименты с ячменём — наши первые этюды.

— И каковы результаты?

— Возможно, — уклончиво ответила Катя. — Но сейчас мы сосредоточены на приземлённом: урожайность, устойчивость к болезням. Хотя кто знает…

Андрей невольно поёжился. В словах Валентины звучала упрямая правда, которую трудно опровергнуть научными аргументами.

— Валентина Петровна, но ведь и селекция — тоже своего рода «насилие» над природой, — парировала Коробкова.

— А разница в том, голубушка, что мы землю чтим, чувствуем сердцем. А вы видите лишь холодные цифры.

— Екатерина Николаевна, ваш вердикт? — обратилась Коробкова.

— Никакого, — Катя повела плечом. — «Живая почва», «почтение к земле» — это из разряда мистики. Я с духами дел не имею.

Колосов подался вперёд, чуть приподнял ус:

— А вот мне неясно. Если методы генетиков столь бесполезны, зачем вы в Краснодаре тревожитесь?

— Тревога не за себя, — вздохнула Саввина. — За грядущее. За почву, за земледельцев, за детей. А что останется после ваших диковин? Мёртвые поля, зависимость от иностранных компаний?

— А не наоборот ли? — хмыкнул Колосов. — Это провал советской селекции поставил нас на колени перед Западом, продававшим нам зерно. Спилберг снял «Парк Юрского периода» — в Америке его нет, а у нас он в реальности. Лысенко и Лукьяненко сулили чудесные сорта — и где они сейчас?

— Опять политика и старые обиды! А где наука, где устремление вперёд? — театрально вздохнула Коробкова.

— Конечно, политика, — весело хмыкнул Колосов. — Мы — страна рискованного земледелия, биология у нас подчинена государственным задачам. Генетикам дали немного средств — мир изумился. Селекционерам дали море — начали зерно закупать за рубежом. Генетики обещают поднять продовольственную безопасность. А эти товарищи, — он указал на Саввину, — собирают подписи против. Продовольственная безопасность — это не про сентименты. Это про то, сколько мы завозим из-за границы и сколько теряем на этом в бюджете. Экономика, а не душа.

Андрей смотрел на экран и думал: всё это уже было решено — до передачи, до Кати, до балкона. Колосов не спорил с Саввиной. Он показывал её страх в прямом эфире. И от этого страх переставал быть аргументом — становился зрелищем. И кто-то платил за этот эфир. Колосов не из тех, кто поёт бесплатно.

— И вот на связи Краснодар! — голос Коробковой искрился оживлением. — Профессор Горбатко, непримиримый противник цикла Фалиной!

На экране появился коренастый мужчина, словно вырубленный из камня, с широким лицом в роговой оправе.

— Думаете, я усомнюсь в их науке? Да наука у них — меч, наточенный до остроты бритвы! — отрезал он. — Эта юная жрица генного блеска в один миг выведет любые зерновые! Но что потом? Селекционеры — на паперть! Мне шестьдесят восемь, а я до сих пор помню, как отец проверял зубом спелость колоса на рассвете. И что — всё это теперь шум?

Андрей подумал: если бы Горбатко улыбнулся, лицо бы треснуло.

— Аркадий Андреевич, вы сгущаете краски! Неужели нельзя создать систему поддержки для фермеров?

— Предвидеть?! — в голосе Горбатко зазвенела сталь. — Вы думаете, бюрократы позволят вам эту «конкуренцию» насадить? Кстати, Катерина Николаевна уже вывела синюю и жёлтую сирень! Голландские компании её открытия обожествляют, помня её связи с Лейденским центром!

В кадре возник сиреневый сад — жёлтые и неземные синие соцветия.

Андрей узнал его сразу. Тот самый сад. Вчера он стоял среди этих кустов с Катей, и она объясняла ему, почему синие соцветия держат цвет дольше жёлтых. Он кивал, не понимал и дышал. И вот теперь эти цветы — аргумент в чужом споре. Ему стало неловко за то, что он там был — и ничего не сделал.

— Я сотрудничаю с Лейденским центром в рамках межвузовской программы, — поспешно уточнила Катя. — Мои формулы опубликованы. Это открытые данные.

Андрей отметил: раньше Катя защищалась, а здесь играет.

Кадр прервался демонстрацией египетских цветоводов с плакатом: «Верните нам поля, а не ваши ГМО-бомбы!». Коробкова бросила на Катю взгляд, полный ужаса.

Андрей взял телефон. Открыл записную книжку. Номер дяди. Смотрел на него долго — и не нажал. Но впервые за вечер хотел кому-то позвонить.

— Египтяне не у меня покупали сирень, — пожала плечами Катя. — У Голландии. Меня там не было.

— Я поясню, — снисходительно кивнул Горбатко. — Уравнения Екатерины Николаевны замораживают геном растения, словно в янтарной капсуле времени. Из коллекционных цветов теперь и семенами, и черенками рождаются сразу коллекционные. Понимаете, что это значит для миллионов производителей?

— А почему у нас эта технология не используется? — вопросила Коробкова с осуждением. — Почему только в Голландии?

— Это не ко мне, — вскинула брови Катя. — Наш центр сколько раз предлагал пустить сирень со стабилизированным геномом в массовую продажу?

— Потому что… нам это чуждо, — вдруг добавила Саввина.

У Андрея пересохло в горле. Чуждо. Он вспомнил горечь выгоревшей под солнцем грядки — и не нашёл в себе силы не согласиться.

— Чуждо? — переспросила Коробкова. — Валентина Петровна, вы же говорили о сохранении традиций. Разве не логично использовать наши разработки для развития цветоводства в России, а не отдавать их иностранцам?

— Логика ваша бухгалтерская, а у нас душа земледельческая. Катерина Николаевна смотрит на землю как на конструктор, где гены переставляют, словно кубики. А для нас земля — мать родная. Мы поколениями её холим. Что оставим детям и внукам?

— Продукт Екатерины Николаевны уникальный, возможно лучший в мире, да не для русской души, — добавила она тише.

— Что-то мне это напоминает «Петра Первого» Алексея Толстого, — ехидно фыркнул Колосов. — Как там бояре говорили? «Мы народ сухопутный, флот нам этот не нужен».

— Катерина, ваше мнение? — поинтересовалась Коробкова.

— Диковинная у вас аргументация, — усмехнулась Катя. — Вы отвергаете мои разработки, считая их опасными. Голландцы взяли их и процветают. А виновата я? Чушь несусветная!

— Потому наши центры биогенетики останутся государственными, — спокойно произнёс Колосов. — И парк Мезозоя у нас в руках государства, не корпорации.

— Это до поры до времени, — прогрохотал Горбатко. — В России с динозаврятиной не разгуляешься: климат неподходящий. А вот Африке и Южной Америке стоит готовиться… их ждёт горькая доля!

— Чем грозят им живые динозавры? — улыбнулась Коробкова.

— Тем, что их территории станут туристическими зонами! Вместо бананов и кофе будут выставлять динозавров напоказ! А местных жителей — как туземцев, живых экспонатов! Это новый колониализм, изощрённый и жестокий. Зелёный, экологический, динозавровый — но оттого не менее опасный.

Андрей подумал: это единственный человек в студии, который говорил о чужих людях с болью. И, возможно, он говорил о себе.

Колосов скучающе вздохнул.

— Аркадий Андреевич, ну опять вы за своё! Динозавров к мировому империализму приплели. Займитесь делом, выводите новые сорта, а не собирайте подписи против прогресса, словно мракобес.

— Прогресса? — усмехнулся Горбатко с презрением. — Ваш прогресс превратит крестьян в бесправных батраков…

— Екатерина, как развеете эти мрачные предсказания? — спросила Коробкова.

— Я не понимаю, в чём суть протеста, откуда паника, — глаза Кати засверкали весело. — У старых селекционеров свои приёмы, у нас свои, основанные на науке. Мы не навязываем, не заставляем отказываться от традиций. Воронежский центр выводит новые сорта зерна по последнему слову науки. Центр государственный. Когда закончим — предложим государству, а через него на рынок. Никто не наставит пистолет Аркадию Андреевичу, заставляя покупать, не так ли? — колко добавила она.

Коробкова барабанила пальцами по столу, недовольная уклончивыми ответами.

— Теперь о динозаврах. У России монополия, единственная в мире. Что вас волнует: построят ли французы парк в Конго? Какое нам до этого дело?

— У французов и американцев нет возможности построить парки с динозаврами, — уверенно заявил Колосов. — Где они возьмут живых особей? Только у нас, а мы не продадим. Меня заботит благополучие российских граждан — вот основание нашей политики.

Катя с любопытством смотрела на экран, покачивая модной босоножкой. В этом покачивании было что-то от девочки, которой не сказали, что её игрушка — взрывчатка.

— Может, Екатерине Николаевне не стоило обрушивать на мир такие открытия, словно бомбу? — вздохнул Горбатко. — Подождать, дать миру подготовиться?

— До пенсии? — фыркнула Катя.

— А как быть с критикой агрохолдингов? — не сдалась Коробкова. — Уверены, что открытие не вытеснит фермеров-одиночек?

— Кто кого вытесняет? — Колосов чуть не задохнулся. — Биогенетические центры государственные! Вы как луддиты, Аркадий Андреевич, честное слово. Луддиты, крушащие станки!

Катя не сдержала улыбку, видимо, представив, как Горбатко и Саввина с яростью разносят хитроумные агрегаты.

— Я всё же не понимаю, — упёрлась Коробкова. — Русские генетики дарят технологии, создают культуры, которым нет равных. Вам плохо, вы воротите нос. Их подхватывают голландцы — вам опять не угодишь. Замкнутый круг!

— Это не круг, а закономерный итог слепого поклонения прогрессу, — Горбатко окаменел. — Голландцы разорят бедных египетских крестьян. А дальше? Явятся к нам с этими цветочками и начнут диктовать условия. И мы будем вынуждены покупать, потому что наша сирень — старая, «нестабильная», «нерентабельная».

— Но эти цветочки рождены здесь, в России! — Коробкова в отчаянии возвела глаза к потолку. — Кто мешал использовать их раньше?

— Потому, Леночка, — мягко вмешалась Валентина Петровна, — что дело не в конкуренции, а в соревновании. А мы это искусство утратили. Нам бы не голландцев одолеть, а свою землю возродить, в собственные силы поверить.

— Постойте, кто тут чужие идеи передирает? Вы же только что говорили, что голландцы эксплуатируют открытия Екатерины Николаевны! Так кто у кого списывает?

Валентина Петровна на мгновение запнулась, в глазах мелькнуло смущение, но она взяла себя в руки.

— Речь не о списывании, а о присвоении. Открытия Екатерины Николаевны — национальное достояние. Но голландцы берут только формулу, сухую выжимку, а вкладывают свою душу, традиции, опыт. А мы часто ленимся, ждём, пока всё преподнесут на блюдечке.

— Воронежский центр несёт вам на блюдечке, а вы требуете ограничить применение открытий Екатерины в сельском хозяйстве, — хмыкнул Колосов. — Где логика?

— Логика в том, что Воронежский центр существует не в вакууме, а в российской реальности, — хмуро сказал Горбатко. — И даже если там ангелы работают, гарантий, что плодами их трудов не воспользуются нечистоплотные дельцы, нет. Мы знаем, как у нас умеют «оптимизировать», «перераспределять».

Андрей достал блокнот. Записал одно слово: «чуждо». Почерком дяди.

— Дорогие друзья, уходим на короткую рекламную паузу, а после вернёмся, чтобы подвести итоги нашей жаркой дискуссии. Не переключайтесь.

* * *

— Итак, уважаемые зрители, возвращаемся, — с показной бодростью произнесла Коробкова. — Оказывается, предприимчивые голландцы уже применяют достижения Екатерины Николаевны, — она одарила Фалину яркой улыбкой, — и получают огромные доходы. Наше правительство решило основать биогенетический центр. Но в Краснодаре возникло движение протеста под руководством профессора Горбатко. Николай Александрович, что скажете?

— Позвольте подчеркнуть, — усмехнулся в усы Колосов, — центр в Крыму вернул динозавров к жизни. По его образцу создан центр в Воронеже для злаков. Если опыт удастся, откроем ещё четыре. Все — под контролем государства.

— У меня вопрос к протестующим, — кивнула Коробкова. — Аркадий Андреевич, раз центры государственные, каких корпораций вы боитесь?

— Боюсь? Я ничего не боюсь, — резко ответил Горбатко. — Я смотрю дальше вас. Сегодня центры государственные, а завтра? Кто помешает их приватизировать? Капитал сметёт всё на своём пути!

— Почему обязательно капитал? У России монополия на полный биогенетический цикл.

— Сегодня мы диктуем. Завтра нас купят. Через подставных лиц, кабальные кредиты. У них за плечами столетия интриг.

— Так вам конфету предлагают, а вы отказываетесь, — хмыкнул Колосов.

— Эта «конфета» может оказаться отравленной! — воскликнул Горбатко. — Исчезнут исконные сорта — и мы станем зависимы, как наркоманы без дозы!

Катя с нетерпением дёрнула плечами.

— Аркадий Андреевич, это смешно! Мы создаём сорта с абсолютным иммунитетом, не требующие химикатов! Наша цель — избавиться от них, а не увеличить их использование!

— Египетских цветоводов вы разорили полностью, — буркнул Горбатко.

— Я? Ваши открытия принесли реальные плоды. Неблагоприятные. Вы — гений, вы обязаны были предвидеть последствия!

— Ответственность за то, что кто-то наживается? — Катя театрально развела руками. — Я — учёный, я делаю открытия. Как их используют — десятое дело.

Она одарила всех ослепительной улыбкой. И что-то в этой улыбке заставило Андрея вздрогнуть: а если она не наивна? Если за этим сиянием — расчёт, до которого ему не дотянуться?

— А меня огорчает другое, — ехидно вставил Колосов. — По логике, наши корпорации должны были разорять конкурентов супер-цветами. Но почему-то это триумфально делают голландцы. Что же нам мешает?

— Не по-русски это как-то… — горестно вздохнула Саввина. — Не капиталисты мы по натуре.

— А то, что Екатерина Николаевна с голландцами тесно сотрудничает, тоже не стоит сбрасывать со счетов, — парировал Горбатко. — Их корпорации любят её явно не просто так.

— Да? — фыркнула Катя. — Почему это вы так самозабвенно переживаете за египетских цветоводов, а не за российских? Уж не лоббируете ли вы интересы Египта?

В студии наступила звенящая тишина. Коробкова, слегка покраснев, удерживала фальшивую улыбку. Колосов демонстративно откашлялся. Саввина сжала губы.

— Аркадий Андреевич — человек безупречной честности, настоящий патриот, — заступилась Саввина. — Не нужно его задевать, Екатерина!

— Катенька, вы словно дитя, — с притворным сожалением сказала она после паузы. — Играете в игрушки, а тут судьба страны. Мы на распутье: либо пойдём своим путём, либо станем жалкой колонией Запада.

Андрей вздрогнул: это он сам думал сегодня. Про игрушку. Про взрывчатку.

— Так вы и хотите сделать нас колонией, — усмехнулся Колосов, подливая масла. — Откажемся от цикла Фалиной. И что? Его используют немцы, голландцы, американцы — и раздавят нашего крестьянина. Вы этого хотите?

— Я? — возмутилась Валентина Петровна.

— Вы, — подтвердил Колосов тяжёлым взглядом. — Вы упорно мешаете разработкам дойти до крестьянина. Не удивляйтесь, если западные корпорации обратят их против нас.

— Зачем же сразу «раздавят»? — сменила тон Саввина. — Можно развивать свою науку, промышленность. Не копировать чужое, а создавать своё.

— Кто копирует чужое? — устало вздохнула Коробкова. — Открытия Екатерины Николаевны — наши, русские. Это Запад копирует нас, а не мы их!

— Обидно, Леночка: наше открытие кормит чужих и не кормит нас. Вот где боль.

— Вы сами отказываетесь внедрять его в хозяйство, собираете подписи, пишете петиции, — с отчаянием сказала Коробкова.

— Полный биогенетический цикл — оружие уничтожения традиционного хозяйства, — заметил Горбатко. — Нельзя превращать страну в латифундии с батраками. Хотя результаты, спору нет, впечатляющие. Но для этого нужно перестать быть русскими.

— Какие корпорации! — раздражённо ответила Катя. — Центры государственные! А вам мерещатся корпорации.

— Государственные? Конечно! — саркастически усмехнулся Горбатко. — А кто финансирует? Не те ли, что потом скупят патенты?

Катя молчала. Только плечи чуть дёрнулись — и всё.

— Дорогие друзья, уходим на короткую рекламную паузу. После вернёмся подвести итоги. Не переключайтесь.

* * *

— Итак, уважаемые зрители, возвращаемся, — с показной бодростью произнесла Коробкова. — Оказывается, предприимчивые голландцы уже применяют достижения Екатерины Николаевны, — она одарила Фалину яркой улыбкой, — и получают огромные доходы. Наше правительство решило основать биогенетический центр. Но в Краснодаре возникло движение протеста под руководством профессора Горбатко. Николай Александрович, что скажете?

— Позвольте подчеркнуть, — усмехнулся в усы Колосов, — центр в Крыму вернул динозавров к жизни. По его образцу создан центр в Воронеже для злаков. Если опыт удастся, откроем ещё четыре. Все — под контролем государства.

— У меня вопрос к протестующим, — кивнула Коробкова. — Аркадий Андреевич, раз центры государственные, каких корпораций вы боитесь?

— Боюсь? Я ничего не боюсь, — резко ответил Горбатко. — Я смотрю дальше вас. Сегодня центры государственные, а завтра? Кто помешает их приватизировать? Капитал сметёт всё на своём пути!

— Почему обязательно капитал? У России монополия на полный биогенетический цикл.

— Сегодня мы диктуем. Завтра нас купят. Через подставных лиц, кабальные кредиты. У них за плечами столетия интриг.

— Так вам конфету предлагают, а вы отказываетесь, — хмыкнул Колосов.

— Эта «конфета» может оказаться отравленной! — воскликнул Горбатко. — Исчезнут исконные сорта — и мы станем зависимы, как наркоманы без дозы!

Катя с нетерпением дёрнула плечами.

— Аркадий Андреевич, это смешно! Мы создаём сорта с абсолютным иммунитетом, не требующие химикатов! Наша цель — избавиться от них, а не увеличить их использование!

— Египетских цветоводов вы разорили полностью, — буркнул Горбатко.

— Я? В чём моя вина?

— Ваши открытия принесли реальные плоды. Неблагоприятные. Вы — гений, вы обязаны были предвидеть последствия!

— Ответственность за то, что кто-то наживается? — Катя театрально развела руками. — Я — учёный, я делаю открытия. Как их используют — десятое дело.

Она одарила всех ослепительной улыбкой. И что-то в этой улыбке заставило Андрея вздрогнуть: а если она не наивна? Если за этим сиянием — расчёт, до которого ему не дотянуться?

— А меня огорчает другое, — ехидно вставил Колосов. — По логике, наши корпорации должны были разорять конкурентов супер-цветами. Но почему-то это триумфально делают голландцы. Что же нам мешает?

— Не по-русски это как-то… — горестно вздохнула Саввина. — Не капиталисты мы по натуре.

— А то, что Екатерина Николаевна с голландцами тесно сотрудничает, тоже не стоит сбрасывать со счетов, — парировал Горбатко. — Их корпорации любят её явно не просто так.

— Да? — фыркнула Катя. — Почему это вы так самозабвенно переживаете за египетских цветоводов, а не за российских? Уж не лоббируете ли вы интересы Египта?

В студии наступила звенящая тишина. Коробкова, слегка покраснев, удерживала фальшивую улыбку. Колосов демонстративно откашлялся. Саввина сжала губы.

— Аркадий Андреевич — человек безупречной честности, настоящий патриот, — заступилась Саввина. — Не нужно его задевать, Екатерина!

— Катенька, вы словно дитя, — с притворным сожалением сказала она после паузы. — Играете в игрушки, а тут судьба страны. Мы на распутье: либо пойдём своим путём, либо станем жалкой колонией Запада.

Андрей вздрогнул: это он сам думал сегодня. Про игрушку. Про взрывчатку.

— Так вы и хотите сделать нас колонией, — усмехнулся Колосов, подливая масла. — Откажемся от цикла Фалиной. И что? Его используют немцы, голландцы, американцы — и раздавят нашего крестьянина. Вы этого хотите?

— Я? — возмутилась Валентина Петровна.

— Вы, — подтвердил Колосов тяжёлым взглядом. — Вы упорно мешаете разработкам дойти до крестьянина. Не удивляйтесь, если западные корпорации обратят их против нас.

— Зачем же сразу «раздавят»? — сменила тон Саввина. — Можно развивать свою науку, промышленность. Не копировать чужое, а создавать своё.

— Кто копирует чужое? — устало вздохнула Коробкова. — Открытия Екатерины Николаевны — наши, русские. Это Запад копирует нас, а не мы их!

— Обидно, Леночка: наше открытие кормит чужих и не кормит нас. Вот где боль.

— Вы сами отказываетесь внедрять его в хозяйство, собираете подписи, пишете петиции, — с отчаянием сказала Коробкова.

— Полный биогенетический цикл — оружие уничтожения традиционного хозяйства, — заметил Горбатко. — Нельзя превращать страну в латифундии с батраками. Хотя результаты, спору нет, впечатляющие. Но для этого нужно перестать быть русскими.

— Какие корпорации! — раздражённо ответила Катя. — Центры государственные! А вам мерещатся корпорации.

— Государственные? Конечно! — саркастически усмехнулся Горбатко. — А кто финансирует? Не те ли, что потом скупят патенты?

Катя молчала. Только плечи чуть дёрнулись.

— Вам стоит собирать петиции против приватизации центров, а не против открытий Екатерины Николаевны, — заметил Колосов.

— А знаете, почему? — Катя блеснула глазами. — Потому что ваша «Кубанка-100» провалилась на испытаниях! Не прошла районирование в Черноземье! Вот вам корни египетских цветоводов, голландских корпораций и динозавров в Африке!

— Катя… Это уже личное, — округлила глаза Саввина.

— Меня обвиняют в разорении цветоводов, я имею право ответить.

— Вот оно что! — протянул Колосов, поглаживая ус. — Не выдержала «Кубанка-100» российского климата. А я гадал, в чём причина вашего благородства, Валентина Петровна.

Саввина вспыхнула. И вдруг Андрей увидел не обиженную женщину, а испуганную: она не защищала сорт — она защищала право на свой страх. И страх был настоящий.

— «Кубанка-100» — труд коллектива, а не одного человека, — процедила Саввина сквозь зубы. — И дело не в конкуренции, а в принципах! Мы не имеем права экспериментировать с генетикой в масштабах страны, не изучив все последствия!

— А ваши принципы не мешают распространять дезинформацию о моих разработках?

— Что вы прицепились к этой «Кубанке»! — не выдержал Горбатко. — Дело в концепции! Нельзя гнаться за прибылью, забывая о детях и земле!

— И поэтому будем давать крестьянам сорта похуже? — ледяным тоном спросила Катя.

Андрей смотрел на экран и чувствовал, как спор уходит куда-то в сторону. Он знал этих людей: знал, как пахнет земля, как трещит стебель, как горчит провал. Он знал и то, что ни один из них не сказал: кто будет работать на этой земле через десять лет. Он потянулся за телефоном, но не набрал номер. Пока.

— Николай Александрович?

— Проблема системная, — ответил Колосов. — Со времён Лысенко мы оторвали селекцию от науки, превратив в ремесло. Екатерина Николаевна предлагает воссоединить их. Корпорации тут ни при чём.

— Наши достижения — ремесло? — возмутилась Саввина. — Вы представляете, сколько труда в каждом сорте?

— Я помню провалы вашей селекции, — парировал Колосов. — Вы обещали сорта выше мирового уровня, государство вложило деньги — а мы получили «Аврору» и «Кавказ». Но вас никто не ограничивает: работайте. Это вы собираете подписи против центра.

— «Аврора» и «Кавказ» — провал без вашей хвалёной математики! — отрезала Саввина. — А теперь вы предлагаете тот же авантюризм, только с компьютерами.

— В своё время книги копировали вручную, пока не появился Гутенберг, — усмехнулась Катя.

— Ужас в том, что умрёт душа деревни! — Горбатко сжал кулаки. — Крестьянин станет наёмником, оторванным от земли.

— Может, наша специальность и исчезнет, — тяжело вздохнула Саввина. — Но если нас, селекционеров, не станет — семена захватят биогенетические корпорации. И крестьянин попадёт в цифровое рабство!

— Да кто вас собирается отменять? — удивился Колосов. — Это вы требуете закрыть центр.

— Разумеется, нас никто не отменяет, — с сарказмом ответила Саввина. — Просто советуют тихо отойти в сторону. Словно за столетиями экспериментов не стоит бесценный опыт.

— А я бы лично поблагодарила генетиков, если бы они избавили людей от запаха навоза, — хмыкнула Коробкова.

— А вы, Елена, когда-нибудь эту землю руками трогали? — глухо спросил Горбатко.

Коробкова не нашла что ответить.

— Уважаемые эксперты, время передачи подошло к концу, — улыбнулась ведущая, взглянув на часы. — До встречи через неделю. И запомните это лицо. — Камера взяла Катю. — Нашу гостью мы ещё увидим.

Пошли титры. Андрей не успел взять пульт — и вдруг увидел на экране себя в отражении тёмного стекла: человека, который весь эфир просидел между двух правд — и не выбрал ни одну.