Исправление и наказание (гет)

— Арья! — Санса с отчаянием смотрит на захлопнувшуюся за сестрой дверь.

Санса прикрывает глаза, бросает на стол отцовское письмо. Садится в кресло, закрывает ладонями лицо.

Арья снова бесится. Сестра рада, что Джон и отец выжили, но она отчаянно не хочет признавать, что предпочла бы видеть брата в Винтерфелле, а не на Железном троне. И оттого ещё сильнее бесится.

Да как же ты выжила с таким-то характером, думает Санса, раскачиваясь в кресле. Чуть что не так, сразу сбегаешь к своим мечам и кузнецам.

А ещё отец написал, что останется в столице вплоть до коронации. Детей он на это событие не позвал, что было… отлично. Санса надеялась, что боле не увидит стен Королевской гавани. Не пройдёт мимо септы, ведь там живут призраки тех, кто рвал на ней одежду. И призрачная голова отца катится по мрамору… Нет, даже ради брата Санса не хотела возвращаться на юг. В Винтерфелле теплее. Здесь она может быть счастлива, а ещё практиковаться во всех хозяйственных науках, которые преподавались ей, как леди. Играть в игру «хозяйка замка», ожидая, пока не подрастёт достаточно, чтобы уехать на Запад. Если, конечно, сир Клиган не передумает.

Мне уже пятнадцать, думает Санса. Я взрослая. Совсем-совсем взрослая, не то, что сестра.

* * *

Септа. Дымный смрад благовоний. Разноцветные блики на плитах и стенах. Люди, заполнившие септу.

Черноволосый юноша не преклонил колено перед верховным септоном, помедлил. Обернулся, произносит заранее подготовленные речи:

— Я не буду лгать своим подданным. Я не отрекусь от своей веры, но не восстану на чужую, доколе она не станет губить живых. Но знайте, что мои наследники будут учиться по Семиконечной звезде.

Кто-то после этого заявления уверился в том, что король Эйгон достоин прозвища Честный. Но большинству было плевать. И на это большинство король и надеялся. Им плевать на веру, пока она служит их интересам.

Гермиона стояла рядом со статуей Воина. Она наконец-то освоила, как хорошо скрыть себя. Новая норовистая палочка начинала подчиняться её магии.

И смотрела… Она смотрела, как на чело короля возложили корону, что когда-то носил Эйгон Невероятный, брат мейстера Эймона. Смотрела на богатый наряд из чёрного бархата, плащ с белым драконом на угольном фоне. Король сменил герб, стоило ему только захотеть того.

А девиз? Пламя и лёд. Мол, уйди безумная кровь Таргариенов, сменись справедливостью старковских снегов, а вот огонь — останься. Живительное пламя костра и камина, плиты обычного кухонного мальчишки.

Пламя и лёд.

Так вот о чём была та песня, думает Гермиона. Не столько о борьбе с Иными, сколько о сражении с кровавыми междоусобицами. Конец, конец, конец… Пламя и лёд. Сожгите свою месть, ведь почти все и так уже мертвы. Думайте ледяным разумом, что неподвластен безумию Древа.

Поют гимны Семерым, как и положено. Церемония неизменна, разве что король не преклонял колено перед септоном. Но он слушает песнь, уважительно склонив голову.

Отчего поём мы эту песнь, о всеблагая Матерь,

И поминаем тебя, молясь о детях мира сего,

Вспоминаем тягость,

Если есть свет лика твоего?

Гермиона внезапно вздрагивает. Её плечи дёрнулись, словно от порыва ледяного ветра. Старики многое помнят и не преминут вздохнуть о прошлом, помянуть те невзгоды, через которые прошли. А Гермиона — старуха, хоть и с молодым лицом.

Матерь. Гермиона щурится. Смотрит на Великих лордов.

Ох, леди Кейтилин, думает она. Мне жаль, я сожалею, что не пришла в Винтерфелл раньше. И вы теперь не можете увидеть, что ваши дети не потеряны. Не все потеряны в смерти…

Отчего не поставить парус, о Воин храбрейший,

Открывая в себе неизведанную доблесть,

И самый злостный враг станет милейшим,

Ведь нет ничего, кроме как краёв этих благость.

Рабы. Безупречные с рабской преданностью подчинились, как и всегда. Так было всегда. Дейнерис могла тешить себя мыслью, что лишь по её слову люди могут освободиться от оков, но это не так. Гермиона вспоминает домовиков. Не всё так просто, девочка. До сути добраться невозможно лишь приказом и указом королевы.

Отчего же Дева, звенит твой ясный голос?

От того ли, что не вечно детство?

И вызревает на равнинах колос,

Не зная времени и бремени наследства.

Гермиона слушает вместе со всеми. Невидимая, снова одинокая. Она не стала показываться никому на глаза. Ведьма, всё же. И она всё ещё боится, так боится, что какой-нибудь фанатик осудит её за неведомые грехи, да ещё и кивнёт на лорда Старка. Она не Красная женщина, а потому никогда не станет управлять исподволь другими людьми. Это неправильно, пусть и есть на свете заклинание Империо.

Что-то есть в этих гимнах такое… Гермиона не может объяснить самой себе, почему так расчувствовалась. Пытается соображать, выстроить всё в логическую цепочку.

А когда заросла тропинка

И нет дороги для добродетели,

Призови великого мудреца:

«Сюда, топор Кузнеца!»

Гермиона теребит высокий ворот своего платья. Теперь ей жарко, словно в кузнице.

Как странно, что этот мир казался мне обителью жестокости и пошлости, думает она. Я ведь подстроилась под него, думая о себе, а надо было быть Гермионой Грейнджер. Девочкой, над которой смеются. Девочкой, пытающейся позаботиться о тех, кем пренебрегают.

Всё и впрямь закончено, думает она. Песнь завершается. А мне нужна моя награда — Роза. И ирония состоит в том, что я отправлюсь на помощь к Тиреллам, на чьём гербе выткан золотой цветок. Не такая роза мне нужна, не такая…

Зачем кому-то в битвах погибать?

Как влажно дышит пашня под стопами!

Кричит Отец:

«Останься с нами!»

Эйгон всё ещё… Джон. Гермиона столько лет изучала каждого, у кого были свои главы в Песне. Но теперь он и впрямь убил мальчишку. Теперь он юноша, обретший отца.

А отец… Лорд Старк теперь воистину самый влиятельный лорд в Семи королевствах. Ведь Тайвин давно мёртв. Нет боле хитрецов, лишь старики и те, кто поверил в мессий. И те, кто плывёт по течению.

Это я, думает Гермиона, вновь содрогаясь всем телом, ощущая отсутствующие пальцы. Это была я! Я спасла его, изменив всё! И хочу свою награду. Снова медленно моргает, смыкает веки, надеясь, что когда откроет их, то увидит дочь.

Это же соответствует сказке, да? Коронация и долго-счастливо. Конец.

* * *

— Ваша милость, — в тронном зале лорд Тирелл опускается на одно колено, хоть и немалым трудом. — Наши земли разорены. Нам требуется помощь Короны. Прошу вас, если среди ваших подданных есть те, кто…

— Я! Я могу вам помочь!

Гермиона Грейнджер прерывает этот спектакль. Выходит вперёд, густо краснеет, тяжело дышит.

— Ваша милость…

И тут Эддард снова ловит себя на том, что ошарашен.

Она говорила ему, что связана клятвой с некой королевой Элизабет. Но Гермиона Грейнджер выходит вперёд, преклоняет колено перед Железным троном, как если бы была его подданной.

Она уважает Джона, понимает Нед. И не считает этот поклон чем-то предосудительным.

Прошения, прошения, прошения… Пир намечен на вечер. Король решил, что после коронации следует не праздновать, но слушать своих подданных.

Были оглашены все решения Совета. Приколот знак десницы на камзол принца Дорана. Нед так и не смог понять, рад ли тот этой чести. Но принц Доран справится лучше, чем это сделал Нед. Его месть упокоена на острове Ликов, да в обмене кольцами между Эйгоном и Арианной. Через год грядёт свадьба, не раньше. Сперва нужно убедиться в том, что все земли начнут восстанавливаться под властью нового короля.

Всё решено, но в то же время ничего не ясно. Король обрёл свою корону, хоть Нед и не мыслил об этом, когда забрал малыша из Башни Радости. Сам же Эддард с удивлением понял, что все уже знают, какую роль он сыграл в войне с Королём ночи. Пламенный меч, кричат горожане, если увидят его на улице. Покажите меч, что спас нас! Некоторые не верят, но большинство считает, что слухи верны. А Нед не желает боле никогда доставать из ножен свой меч. И дело даже не в том, что он хочет длительный мир, а в том, что Осколок льда — его жена.

Кэт, Кэт, Кэт… Я тоскую по нашему замку, думает он. Тоскую по семье. Но теперь я исправил всё, что смог. На троне король, который никогда не повернётся против Севера. Рикон, Санса, Бран и даже Арья живы и дома. Я хочу домой, чтобы мирно там жить. Так и будет, только бы Вольные чтили договор и клятвы.

Смотрит на сына. И не скажешь, что Джон никогда не желал сидеть на троне, не хотел этой власти. Держится достойно. Лорд-командующий Ночного Дозора стал королём. В один из дней Совета обсуждалось, как так вышло, что дозорный может обойти клятвы? И были свидетельства Мандерли и сира Давоса о том. Что Джон Сноу умер, но возродился Таргариеном. А вот Гермиона не свидетельствовала…

Прошения, а затем пир.

Нед словно бы переместился во времени, но теперь на троне не Роберт, но его сын.

* * *

Гермиона сняла скрывающие чары. Сидит за столом в окружении фрейлин леди Тирелл. Они всё расспрашивают её, почему же она так скромно оделась. Где глубокий вырез и рукава длиной лишь по локоть? И спасибо вам, колдунья…

Не буду вам объяснять, что на моей груди уродливый шрам, думает Гермиона. Марку, быть может, и сказала бы, но не вам, сплетницы. И как же непривычно просто сидеть и есть, а не действовать. Дайте мне битву или больного, но не этот фарс. Мой танец уже был после Битвы мертвецов, думает она. Тогда, перед путешествием за Стену.

Она переводит взгляд на лорда Старка, о чём-то беседующем с лордом Талли. Я хочу рассказать вам, именно вам, что там было. Излить душу, отдать воспоминания.

Воспоминания. Гермиона ухмыляется, вспоминает Омут памяти. Она немногим старше Дамблдора, и куда как младше Николаса Фламеля, но уверена в том, что её воспоминания разбили бы вдребезги все зачарованные флаконы в кабинете директора Хогвартса. Семь проигранных битв не прошли даром.

Но было что-то ярче тех огненных всполохов в небе над Квартом. Мужчина, лежащий на постели в Сероводье. Скрип угля под сапогами Гермионы, когда она шагала по погребальному костру Джона Сноу. Мёртвое лицо Азор Ахая, когда он говорил о своей жене — Юми. Пустая глазница Марка Пайпера, замороженное тело Тороса из Мира. И перчатки, тёплые перчатки, вышитые Сансой Старк. Почему-то это казалось таким важным…

— Миледи!

Чей-то голос всё настойчивее пробивается через тени, которые всё чаще возникают в уме Гермионы. Она поднимает взгляд.

— Пир уже окончен? — «Всё кончено?»

— Северные странные танцы должны прийтись вам по душе, миледи, — лорд Старк и впрямь сбросил часть груза со своих широких плеч.

— Вы приглашаете меня…

— Да, — как-то очень громко говорит он. — Это меньшее, что я могу сделать для той, что спасла всех нас от Бледной кобылицы.

На миг девицы замолкли, но затем снова зашушукались. Лорд Старк заявил при всех, что эта странная девица спасла всех от заморской болячки. Он ведь почти всегда честен? Наверняка не врёт.

Поневоле Гермиона улыбается на это заявление. Это всё Сириус и расчёты, проверенные Тирионом. Не только я, думает она.

Танец медленный, как и тогда, в Винтерфелле. До Древа.

Кресты, думает Гермиона, смотря себе под ноги. Что это было? Вскидывает голову, видит камзол с серым лютоволком. Седым гримом.

— Подснежники, — лорд Старк говорит односложно.

— Да? Вы о чём? — Гермиона подстраивается не столько под фигуры танца, сколько под рубленую речь северянина.

— Помнишь Винтрефелл? Танец под чардревом? Под твоими ногами расцветали подснежники.

Она не верит. Похоже на романтический бред, который Гермиона никогда не воспринимала всерьёз. Но как он может приукрашать нелепый танец маленьких утят? Она округляет глаза, ждёт продолжения.

— Мне кажется, что если это была и не ты, то боги, что столь часто помогают нам в последние времена. Новая жизнь, новая эпоха.

Гермиона кивает в такт музыке. Почему бы и нет?

Первый год новой эпохи. Новой эры. О, как же ей хочется смеяться над этими словами! И как она надеется, что через две тысячи лет не будет мировых войн. А что? Осколки могут сложиться в столь знакомую картину, что выходит на свет в День памяти, когда каждый англичанин прикрепляет на лацкан красный мак.

Мы всегда помнили тех, кто пал за нас, вспоминает Гермиона. Всегда. И в забытых водах Японского моря, и на полях Соммы… О, откуда так ясно возникают эти названия? Она смотрит на лорда Старка и понимает, что он заставил её вспомнить почти всё своей мольбой о детях.

— Цветы, распускающиеся под ногами девушки, — мечтательно протягивает Гермиона. — Воодушевляет, да?

Сколько благодарности видит в его глазах Гермиона. Так много, что не снести и за тысячу лет.

— Береги себя на юге, — продолжает он. — И вернись живой на Север.

— Постараюсь.

Не говорит, что каждый раз, закрывая глаза, надеется увидеть дочь. Он и так это знает.