Просто Гарри? (гет)

Никто никогда не видел Северуса Снейпа в таком состоянии. Никто из живых, по крайней мере. Если бы кто-то из случайных посетителей — или, что ещё невероятнее, из его коллег — переступил порог его личных апартаментов в этот поздний час, он бы не узнал в этом человеке того самого ледяного профессора, чей взгляд заставлял первокурсников запинаться на ровном месте. Ибо сейчас перед камином, в котором догорали последние угли, сидел не Мастер Зельеварения, не декан Слизерина, не бывший Пожиратель Смерти и уж не Ужас Подземелья. Сидел просто Северус — уставший, разбитый, забывший о гордости и этикете.

Он пил огневиски прямо из горлышка, и каждый новый глоток казался ему всё более пресным, всё менее обжигающим. Снейп поднёс бутылку к глазам, всматриваясь в янтарную жидкость, и с горечью подумал, что, возможно, виски выдохлось. А возможно, просто он, Северус Снейп, наконец-то допился до того состояния, когда даже самый крепкий алкоголь перестаёт приносить облегчение.

Комната тонула в полумраке. Единственная свеча, оставшаяся на столе, отчаянно боролась с тьмой, отбрасывая на стены огромные, дрожащие тени, в этой тишине, нарушаемой лишь редким потрескиванием догорающих углей, Снейп чувствовал себя как никогда одиноким.

Его мысли, обычно стройные и дисциплинированные, словно полки с ингредиентами, сегодня блуждали хаотично, возвращаясь к одному и тому же образу — к тому мальчишке с зелёными глазами и вечно взлохмаченными волосами. Гарри Поттер. Этот год, начиная с лета и до сегодняшнего дня, был сплошным потоком откровений, каждое из которых заставляло Снейпа пересматривать свои убеждения.

Он помнил тот день, когда дал Гарри первые сложные рецепты — те, что были предназначены не для обычного ученика. Он ждал ошибок. Он хотел увидеть границы способностей мальчика, хотел убедиться, что тот не более чем талантливый ученик, но не гений. И что же? Рецепты были выполнены безупречно. Снейп проверил каждое зелье — цвета, консистенцию, магический фон, стабильность при хранении. Всё было идеально. Настолько идеально, что он, Мастер Зельеварения, не мог найти ни единого изъяна.

Снейп сделал ещё один глоток, и огневиски обожгло горло, но не прогнало горького привкуса во рту. Он вспомнил, как Поттер сварил те зелья, которые он сам, Северус, варил с трудом и не всегда с первого раза. Он вспомнил, как мальчик создал омолаживающий крем, который Нарцисса теперь заказывает через него. И он вспомнил тот подарок, что до сих пор лежал в сейфе, завернутый в шёлк, — флакон с золотистой жидкостью, пульсирующей мягким светом.

«Сердце феникса». Нет, даже не «Сердце феникса». В старых манускриптах его называли «Дыханием Будды», «Кровью Господней», — легендарное зелье, о котором ходили лишь смутные слухи. Зелье, способное исцелить магическое ядро, снять вековые проклятия, вернуть силу тому, кто уже потерял надежду. И этот мальчишка, которому нет и тринадцати, сварил его. Для него, для Северуса. Как подарок на Рождество.

Снейп зажмурился, и в темноте за веками всплыло лицо Лили. Он знал, что Поттер не подозревает о силе этого зелья. Для него это был просто сложный рецепт, эксперимент, способ отблагодарить своего наставника. Но Северус-то знал. Он проверил его — магический анализ показал стабильность, безопасность, и невероятный, почти пугающий потенциал. Если бы этот флакон попал в руки Дамблдора, тот бы понял, что скрывается за маской «просто Гарри». Если бы о нём узнала гильдия зельеваров, они бы немедленно потребовали объяснений, а может, и забрали бы мальчика под своё крыло, сделав его мишенью для всех тёмных сил.

Именно поэтому Снейп боялся принять это зелье. Не потому, что оно могло навредить ему — нет, магия феникса была чистой и светлой. Он боялся, что оно сработает. Что оно снимет ту многолетнюю усталость, ту въевшуюся в кости боль, ту тьму, что поселилась в нём после смерти Лили. Он боялся, что, приняв это зелье, он станет другим, и тогда ему придётся жить с осознанием того, что он мог исцелиться гораздо раньше, но не сделал этого из гордости, из страха, из… из чего? Он сам не знал.

Снейп снова поднёс бутылку к губам, но на этот раз сделал лишь маленький глоток, позволяя себе насладиться горечью. Он подумал о том, что Гарри не должен знать, что он создал. Мальчик должен продолжать считать себя просто талантливым зельеваром, не более. Его гениальность нужно было спрятать, запереть в самой дальней комнате его сознания, чтобы никто — ни Дамблдор, ни Министерство, ни сам Поттер — не догадались о том, на что он способен.

Именно поэтому Снейп принял решение замедлить его успехи, дать ему другой ориентир в учебе. На уроках Гарри должен был оставаться просто хорошим учеником — не гением, не вундеркиндом, а просто способным студентом, который усердно работает. Это была жестокая необходимость. Снейп знал, что Дамблдор уже присматривается к мальчику, уже строит планы, как использовать его в своей большой игре. Если бы Дамблдор узнал об истинных масштабах таланта Гарри, он бы превратил его в оружие, в пешку в своей борьбе с Тёмным Лордом. И тогда у мальчика не осталось бы ни детства, ни свободы, ни шанса на нормальную жизнь.

Снейп не мог этого допустить. Он сам когда-то был пешкой — в руках Тёмного Лорда, в руках Дамблдора, в руках судьбы. Он знал цену такой участи. И он не позволил бы Гарри повторить его ошибки. Пусть лучше мальчик считает себя середнячком, пусть его недооценивают, пусть он остаётся в тени. Это была единственная защита, которую Снейп мог ему дать.

Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. Как иронично — тот, кто всю жизнь боролся за признание, кто страдал от пренебрежения и насмешек, теперь намеренно удерживал другого от славы. Но это было правильно. Снейп слишком хорошо знал, что слава — это не награда, а бремя. Особенно для того, кто носит в себе шрам от Авады Кедавры.

Он перевёл взгляд на пустую бутылку и вспомнил, какую практическую выгоду приносила ему дружба с Поттером. Мальчик, сам того не подозревая, стал источником дохода. Снейп передал ему свои обязанности по варке зелий для мадам Помфри, и Гарри принял их без возражений — с тем же упорством и самоотверженностью, с которыми он делал всё. Каждое зелье, вышедшее из-под рук Поттера, было идеальным, и мадам Помфри была в восторге. Снейп, в свою очередь, получал возможность посвящать больше времени своим исследованиям, а не рутинной работе.

Но была и другая сторона медали. Омолаживающий крем, который Гарри сварил для Нарциссы, стал настоящим хитом среди чистокровных ведьм. Нарцисса, а затем и её подруги, начали заказывать его через Снейпа. И здесь профессор проявил свой циничный и практичный ум. Он брал десять процентов с каждой продажи — плата за посредничество. Ещё десять процентов он аккуратно откладывал на отдельный счёт в Гринготтсе, неприкосновенный запас на будущее, на будущее Гарри Поттера. Остальные восемьдесят процентов шли на закупку ингредиентов. Таким образом, Гарри, сам того не ведая, финансировал своё собственное обучение.

Он снова поднял бутылку, но она уже была пуста. Снейп с досадой поставил её на стол и уставился на догорающие угли. Воспоминания о Лили нахлынули внезапно, как всегда, когда алкоголь ослаблял его защиту. Он снова видел её — юную, с живыми зелёными глазами, в которых светилась вера в него. Она была единственной, кто видел в нём что-то, кроме угрюмого, нелюдимого мальчика с сальными волосами. Она верила, что он может быть лучше, что тьма, которая тянула его к себе, не является его истинной сутью. И он предал её веру.

Он помнил тот день, когда она перестала смотреть на него с теплотой. Когда его слова, сказанные в ярости, прозвучали как приговор: «Грязнокровка». Она отвернулась, и с тех пор он так и не смог вернуть её доверие. Он выбрал тьму, и она выбрала Джеймса Поттера. И хотя сейчас, спустя столько лет, он понимал, что она была права, боль от этого понимания не становилась меньше.

А потом была та ночь. Ночь в Годриковой Впадине. Снейп помнил каждую секунду — как он умолял Дамблдора защитить Лили, как он соглашался на что угодно, лишь бы её спасти. И как он опоздал. Всего на несколько минут, но этого времени хватило, чтобы мир для него рухнул навсегда. Он держал её тело на руках, смотрел в её пустые глаза и знал, что виноват в этом не только Волдеморт, но и он сам. Если бы он не рассказал пророчество, если бы он не был Пожирателем Смерти, если бы он не предал её доверия — она была бы жива.

И теперь её сын, её живое продолжение, смотрел на него точно такими же глазами. И в этих глазах не было ненависти, которой он заслуживал. Только уважение, доверие, благодарность. И это было невыносимо. Поттер, который должен был ненавидеть его, вместо этого дарил ему подарки, варил для него невозможные зелья, делился своими успехами. И каждый раз, когда Гарри смотрел на него с теплотой, Снейп чувствовал, как внутри него умирает ещё одна часть прошлого.

Он поймал себя на мысли, что виски, которое он пил, казалось ему всё слабее и слабее. Может, оно просто выдохлось? Или это он сам, Северус Снейп, за эти годы так привык к горечи, что даже самый крепкий алкоголь уже не мог его опьянить? Или, возможно, в этом была заключена какая-то ирония судьбы: он, который всегда искал забвения, теперь не мог найти его даже на дне бутылки?

Снейп встал, шатаясь, и подошёл к окну.

Он закрыл глаза и прошептал в тишину:

— Я сделаю это, Лили. Я уберегу его. Даже если мне придётся сражаться с Дамблдором. Даже если мне придётся снова встать на путь, который я ненавижу. Я сделаю это. Ради тебя.

В голосе его не было сомнений. Только холодная, стальная решимость человека, который уже ничего не боится, потому что терять ему больше нечего.

Снейп вернулся к столу, взял пустую бутылку и, не глядя, швырнул её в камин. Стекло разбилось о решётку, и на мгновение пламя вспыхнуло ярче, озарив его бледное лицо. Он стоял так, глядя на огонь, и в его тёмных глазах отражался последний отблеск угасающей надежды.

Никто никогда не видел профессора Снейпа в таком состоянии. И уж точно никто не смог бы прочитать его мысли. Но если бы кто-то заглянул в его душу в этот момент, он бы не нашёл там ни злобы, ни ненависти. Только усталость. Только боль. И отчаянную, почти безумную веру в то, что однажды, когда всё закончится, он сможет сказать Лили, что её сын выжил. Что он вырос сильным. Что он стал тем, кем она всегда хотела его видеть — достойным человеком.

И в этом была вся его жизнь.