Исправление и наказание (гет)

Гермиона возвращается в Винтерфелл. И она до сих пор удивляется тому факту, что её там ждут.

Две стены, подъёмный мост, широкий ров. Серый камень, которому не страшно и Адское пламя. Холодный воздух не обжигает губы, но бодрит и заставляет вздрогнуть от предвкушения чего-то хорошего. Гермиона поднимает взгляд на высокие башни, щурится. Затем она смотрит на распахнутые ворота. Тут уж её сердце весьма ощутимо кольнуло невидимым остриём.

Постучаться, думает она. Давным-давно, совсем не в этой жизни, я должна была постучаться в эти врата и попросить хлеб и соль. Так задумал первый лорд Старк и его лучший друг Сириус Блэк. Гермиона суёт руку за отворот меховой куртки и крепко-крепко сжимает трансфигурированный кулон. Кто-то сказал бы, что это безумие: носить на себе останки человека. Увы, но Гермиона теперь уверилась, что настоящее безумие — мнить себя выше всех прочих, потеряв все крохи эмпатии. Но эта песнь уже свершилась. И завершилась она не так уж и плохо, не то, что прежние.

Её встречают, словно королеву. Она смущается, сильно краснеет. Видит детей лорда Старка, выстроенных в рядок.

— Добро пожаловать в Винтерфелл! — тепло приветствует её лорд Старк, сжимая в крепких объятиях.

Несколько секунд, что длились эти объятия, принесли Гермионе мысль, что она хотела бы услышать «Добро пожаловать домой!». Безнадёжно.

Она приветствует каждого, кого помнит. И поневоле думает, слегка усмехаясь, что у северян теперь отличные зубы. Гермиона хорошо их подлечила, пока была здесь. Дочь дантистов, что здесь ещё сказать!

Санса светло улыбается, смотрит на перчатки Гермионы, которые когда-то вышила ей собственноручно. Леди Старк вскидывает руки, показывает, что надела парные. Санса выросла выше неё, теперь смотрит на Гермиону сверху вниз, но нет в её взгляде превосходства и заносчивости. Тепло и свет, а ещё — бездонная небесная синева. И тут Гермиона понимает, что рада дальше больше, чем ожидала. Санса жива, не сбросилась вниз с утёсов Долины.

Рикон едва не сбивает её с ног. Копья нет, за что Гермиона благодарит и богов, и людей. Мальчик успокоился, в паре предложений сообщил ей, что изучает с мейстером: историю, законы, счётоводство. Рикон тоже подрос и окреп.

Бран всё ещё в кресле. Вот кто почти не изменился. И всё же до Гермионы дошли слухи, что юный наследник лорда Старка начал интересоваться строительством и архитектурой. Новый Брандон Строитель? Что ж, все будут только рады, если Бран найдёт для себя дело в этой жизни. Он умён и достоин своего титула и родового имени.

Арья… Всё так же мала ростом. И смотрит на неё непонятным взглядом, словно бы пытаясь проникнуть в мысли. Гермионе становится не по себе, она сдерживается, чтобы не отвернуться от девочки.

Старк… Чёртов Эддард Старк! Они не виделись почти год. Гермиона слышит своё сердце, нелепо бухающее и в пятках, и в ушах. Понимает, что отметила внешний вид и наряды всех, кого встретила в Винтерфелле, но не помнит, как выглядел Эддард. Просто помнит его лицо, ничто другое она и не видела.

Ещё немного поседел. Чёрт, ему же всего сорок! Она знает, откуда эта седина, но не хочет видеть на нём признаки старости, окончания зрелости, приближения…смерти. Гермиона отгоняет мрачные мысли мощным усилием воли.

Я должна совершить задуманное, думает она. Пусть буду жалеть об этом до конца жизни, но довольно. Я столько раз ошибалась, что теперь мысль о новых провалах вызывает лишь усмешку, но всё же… Страшно. Ведь так должен бояться нормальный человек? Ну, в тот момент, когда говорит о том, что его лимбическая система вытворяет хрен знает что при виде конкретного индивидуума.

* * *

— Пора, сестра! Начинаем! — Арья воодушевлена, переодевается в костюм гвардейца.

— Да! — решительно восклицает Санса, но всё же прикусывает губу.

Они задумали это неделю назад. И наконец-то поговорили откровенно о будущем Старков.

Как хорошо, думает Санса. Как хорошо, что сестра может надевать лица не только мёртвых людей. Любое, но лучше, если с позволения живого. А Харвин согласился…

Неделю назад Санса захотела побыть в одиночестве. Пришла на южную стену замка, всматривалась в белёсые дали. Вздыхала о своём храбром рыцаре. Но её уединение нарушила сестра.

— Надо поговорить, — очень серьёзно сказала Арья. — Надо поговорить о нашем отце. И да, это наше дело, не только его…

Санса рассеянно поглядела на Арью:

— Что такое?

Арья начинает нервно расхаживать из стороны в сторону, а затем восклицает:

— Я любила и люблю маму!

Санса зажмуривается, воскрешает материнское лицо перед внутренним взором. Грустно улыбается. Думает, как бы была рада леди-матушка, увидев их всех дома. Узнав, что они совершили воистину легендарные подвиги, сохранившие жизнь столь многим…

— Но она мертва, — Арья трясёт головой, словно воробушек. — А наш отец жив. Я хочу защитить его, Санса. Защитить от всех и вся, даже от бога Смерти.

— Ты о чём? — мягко спрашивает Санса, слегка обеспокоенная заявлением сестры. — Наш отец уже победил Иных!

— Это был лишь насмешник, — Арья глядит упрямо. — А о чём я… Тебе не понравится то, что я хочу предложить.

— Я лишь хочу, чтобы наш отец прожил отмеренный ему срок счастливо, — честно говорит Санса. — Ты же видела, как он постарел… Ездит по всему Северу, руководит восстановлением земель, вершит суды… И даже если остаётся в Винтерфелле, то он всегда такой обеспокоенный! Серьёзно, Арья! Я так хочу, чтобы в него вернулась та радость, что была прежде. Помнишь семейные ужины? Помнишь его смех? Пусть он жив, я рада, но он… печален. Нам ведь тоже не хватает мамы и Робба, но я не хочу видеть, как боль от их потери добивает нашего отца. А ещё он очень волнуется за Джона… Потому-то я и согласилась на его предложение подождать Клигана до тех пор, пока тот не восстановит свои земли и не накопит достаточное состояние, чтобы мы жили спокойно на западе. Если, конечно, к этому времени он меня не позабудет… Я не хочу покидать Винтерфелл, пока на лице нашего милорда-отца вновь не появится улыбка. Можешь смеяться, давай.

Санса вздыхает. Вновь глядит на южные равнины.

— Вот пекло! — Арья удивлена. — Я-то думала, что ты ждёшь, пока твой будущий муж накопит на богатые наряды для своей красавицы-невесты. А ты не только о себе думаешь, но ещё и о Старках. Об отце.

Они по-прежнему почти чужие. Разные мерки, мысли и намерения.

— Он сильный, — продолжает Арья. — И выполнял бы свой долг, даже если мы все погибли бы. Ты знаешь это.

— Долг, — Санса протягивает гласную до предела, продолжая это короткое слово до самых границ дыхания. — Да, ты права. Но мне всё равно. Я просто хочу, чтобы каждый в моей семье был счастлив. Мы уже отдали свои долги на сто поколений вперёд, когда вступили в ушедшие ныне войны.

Арья внезапно начинает хихикать.

— Отлично! Намерения у нас разные, но цель — одна! — Арья снова хихикнула, а затем вцепилась в то гнездо на голове, что называла приличной причёской. — Так, послушай. Ты хочешь, чтобы отец был счастлив. Я хочу, чтобы он имел всю возможную защиту от разных неприятностей. Выход один — колдунья.

— Ты хочешь, чтобы он женился на безродной женщине? — Санса не верит своему собственному предположению.

— Нет, Санса. Я хочу, чтобы он был под надёжной защитой женщины, которая способна разрушить башню по мановению руки. И не забывай про её исцеляющие настойки. И да, ты не могла не заметить, что он хочет её.

— Арья! — возмущенно воскликнула Санса.

— Заткнись. Если мы сможем затащить её в постель к нашему отцу, то пресловутая честь заставит его взять Гермиону Грейнджер в жёны, — Арья продолжает говорить самые возмутительные вещи на свете. — Колдунья перестанет шататься по королевствам, осядет в Винтерфелле. Будет защищать его от любой напасти. Санса, перестань морщиться. Отбрось уже свою брезгливость в пекло. Да, она незнатного рода. Да, она никогда не сможет заменить нам мать. Но она может сберечь нашего отца, понимаешь?

Санса снова видит белый мрамор. Видит Илина Пейна с мечом в руке. Фонтан крови, смерть отца. Слышит свой вопль словно бы со стороны. Вспоминает раны, которые лорд Старк получил в разных боях. Вспоминает, как их лечила колдунья.

— Она не шлюха, а мы не сутенёры, — веским тоном отвечает она Арье, уже меньше морщась от бранных слов.

— Придётся ими стать. Надеть личину, но не брать денег. Но мы получим надежду на то, что наш отец будет счастлив в своём безопасном королевстве — на Севере.

* * *

— Удачи, Гермиона, — каким-то странным голосом сказала ей Санса.

Они весь вечер проболтали о красотах Простора. О золотых розах, лорде Уилласе и его решительной бабуле.

Но никогда больше Гермиона не упомянет в разговоре, что применяла Империо. Это знание останется только у неё, да у той розы, что она сохранила в стазисе. Это не то, что обычные люди смогут понять. Хотя… Быть может, Джон бы понял. Иметь такую власть и не применять её, дабы не стать тираном, не привыкнуть к вседозволенности. Так, значит, действуют Непростительные? Завораживают своей простотой и мощью. Хочешь власть — возьми. Хочешь наказать — пытай до потери рассудка. Хочешь убить — только пожелай.

Она шла за Харвином, слегка подволакивая уставшую ногу. Что поделать, отсутствующие пальцы до сих пор ей напоминали о том, какое значение имели в сохранении равновесия этого тела. Что лорду Старку от неё нужно? Хочет получить отчёт о её пребывании на юге, не иначе. Но Гермиона не его вассал. Отвечать не обязана.

Она двигалась, но разум её оцепенел. Дверь открылась, раздалось «Войдите!».

Он встаёт из кресла у камина, откладывает в сторону какие-то пергаменты. Подходит, а тем временем выходит Харвин, закрывает дверь.

Вот он, лорд Старк. Эддард. Сегодня Гермиона окончательно убедилась в том, что имела неосторожность влюбиться в главного героя Песни. На торжественной встрече она видела только его лицо, его лицо… Почти не помнила остального, но помнила улыбку на его лице и «Добро пожаловать в Винтерфелл!». Она слышала его голос, радовалась тому, что он её не ненавидит. Что он тоже счастлив её видеть. Большего и не надо. Даже если она сбежит отсюда, то этот образ согреет Гермиону на годы вперёд.

Вот он, перед нею. Почему же она ничего не делает? Почему молчит, не кидается на шею, почему сейчас нет той светлой утренней радости, от которой она позабыла обо всём на свете, кроме дочери, что сотворила «Вестеросус Исправитос»? Вот он, Эддард Старк, человек, чью смерть она боле не допустит, если доведётся ещё проснуться близ оленя и лютоволчицы. Проклятье! Зачем он позвал её к себе в столь поздний час? Теперь Гермиона начинает злиться на всё и вся. Она понимает, что не сможет получить от Вестероса ничего… Ничего! Есть только дочь, оставшаяся в Англии. И друг — Гарри. Больше она никого и не помнит настолько ясно, как их.

— Добрый вечер, лорд Ста… принц Старк, — говорит она сквозь зубы, произнося его новый титул.

— Добрый вечер, Гермиона Грейнджер.

— Поговорим? Могу я присесть в кресло у камина? — хочется бесконечно смотреть на огонь.

— Конечно, — легко отзывается он. — Вина?

Он прошёл за нею обратно к камину. Сам разлил вино по чашам, наблюдал, как Гермиона делает крохотные глотки. Подал ей мягкое песочное печенье. Солёное, похожее на сконы, сделанные в лучших традициях Уэльса. Гермиона на миг удивилась, что смогла вспомнить тот вкус. Её левая рука неуклюже потянулась за следующим печеньем, но, увы, забыла об увечье. «Скон» полетел на истёртый ковёр. Ну, хоть не в камин.

Эддард молчал, тоже смотрел в огонь. О чём он думает? Гермиона хотела и не хотела знать. Она перестала напрягать разум, стараясь прочесть в его уме сокровенное. Не хотела огорчаться, наверное.

Они молча пили некрепкое вино. Больше к печенью Гермиона не притрагивалась — кусок не лез в горло. А вот Эддард… Перевёл свой стальной взгляд на неё. А вот она смотрела в камин, в пляшущие языки пламени.

— Как ты, Гермиона? — спросил он так ласково, что у неё сердце заколотилось неистово, словно бы перед боем.

Спросил, как она. Простой вопрос. Очень простой. Так спрашивают плачущего ребёнка, когда он ушиб коленку. Он ведь знает, что раз Гермиона здесь, то ещё не всё сделано для возвращения домой. Знает, что она не ведает, что ещё нужно совершить… Или то вопрос о том, тепло ли ей? Или о том, хорошее ли вино он ей налил? О чём он говорит? Гермиона не меняется в лице, но где-то внутри хочет вопить и кричать.

Она отвернулась от огня и смотрит на Эддарда. Думает, что надо бы сказать все эти глупости, о которых думала на юге. Удивляется сама себе, снова злится. Сложно быть человеком, сложно вновь окунаться в чувства и надеяться на будущее. Гораздо легче было не замечать, пролистывать страницы книги, заранее зная печальную концовку.

Как ты, Гермиона?..

Она отвернулась от камина, подняла на него изумлённые, гневные глаза. Время остановилось для Эддарда, он даже не клянёт свою кривую речь. Просто не понимает, почему Гермиона Грейнджер так смотрит на него.

Он любит её, и вовсе не затем согласился на встречу, чтобы лишний раз чем-то обидеть её. Это простой вопрос, но почему она каждый раз теряет самообладание… И тут Эддард наконец-то понимает. Она почти две сотни лет ходила по этим землям. И никто не интересовался у неё, как она себя чувствует. А вот Эддард тянется к той, кто спасла и защитила его детей.

Нет, он тянется не к памяти о её свершениях. Тянется к человеку. К женщине, имя которой — Гермиона.

Нелегко освоиться с ней после этого года разлуки. Опрятное платье южного покроя. И оно ей к лицу. Тёплый коричневый хорошо оттеняет карие глаза и каштановые волосы. И Эддард знает, что под платьем она хранит медальон, имя которому — древний маг Сириус Блэк. А в рукаве — палочка, которая не хочет подчиняться колдунье.

Дела, дела, дела… Он наконец-то думает о себе и о ней. Не во снах, но наяву. А теперь Гермиона Грейнджер смотрит на него, словно разъярённая кошка. Почему? Она сама ведь согласилась уехать на юг, чтобы восстановить сожжённые поля Тиреллов. Там тепло, хорошо… Почему ты так смотришь на меня и зачем вернулась? Она смотрит на него, поднимает вверх брови. Прямо как в тот день коронации Эйгона Таргариена. Смотрит, на лице непонятное выражение. Он всегда приписывал это немому вопросу: «Почему я ещё здесь?» А теперь до него медленно доходит, что уже тогда Гермиона видела его в ином свете; и её тогдашние слова о северных равнинах были не тоской о доме, а чем-то иным. Эддард старательно обманывал себя, отрицая слова Бриндена, сказанные после Пламенного льда, но тем временем Гермиона Грейнджер всё осознавала и молчала, как и он сам. Отрицала свою тягу, которую он не принимал и в самом себе.

Вспоминает послание Робба. Живи, отец. Живи дальше, ведь нам этого уже не сделать.

Отпусти меня, Кэт. Я положил пламенный меч в руки собственного погребального изваяния. Отпусти меня, Кэт. Отпусти мою честь и совесть. Я устал ото лжи. Устал отрицать и увиливать. Просто хочу жить, как и сказал мне мой сын.

Надо признать, телом он желал её ещё до коронации Дж… Эйгона. Но то, что называют любовью, было сильнее. Беспокойство о ней, простые вопросы, игнорирование шрамов и странных речей… А она, похоже, испытывала то же. Просто не слушала тело, помня, что нужна дома — дочери.

Если бы он мог умчаться сейчас из своих комнат, то бежал бы. Но нет, здесь он нужен. Собрал всю отвагу, что в нём и так была, смотрит в ответ. Что мне делать, чтобы не разрушить наши отношения, которые в этот самый миг покрываются хрупкой коркой льда? Ведь я правда её люблю! А если люблю, то вовсе не из-за колдовства, но потому, что она достойный и хороший человек. Возможно, я полюбил её в тот миг, когда мы отправились в путь, чтобы спасти моих детей. Гермиона была терпелива, упорна, несла бремя самой смерти без единого слова жалобы. Но зрелости нет ни в ней, ни во мне. До сих пор мыслим тем, что убивает более слабых. Справедливость и честь. Милосердие и долг.

Почему ты пришла ко мне? Харвин сказал, что имеет место важный разговор, но ты молчишь и яростно смотришь на меня. Дела, дела, дела… Север на первом месте. Весь этот год я только мыслил о том, как снова сделать дороги спокойными, а людей — чуть более сытыми и счастливыми. Теперь же смотрю на тебя и понимаю, что должен был подумать и о тебе. Понять, что и Гермиона меня полюбила, хоть никогда и не скажет этого вслух. Уважение к его потерям? Возможно. Уверенность в том, что он никогда не сможет забыть Кэт? Он и не сможет забыть. Но он исполняет повеление короля Севера. Живёт дальше. Пытается жить дальше.

А она смотрела ему в глаза. Проносились, словно рыбки, её эмоции и чувства. Всё явственнее был виден стыд. А он понял, что его лицо выражает жалость. Сведённые брови, опущенные уголки рта… И тут Гермиона Грейнджер поняла, что он знает.

Надо сбежать! Бежать от этого странного молчания и огня в камине. Бежать от этой жалости на его лице.

Гермиона и впрямь вскочила на ноги, но они немного подвели её. Переставлялись медленнее, чем хотелось бы.

Не успела она доковылять до двери — Эддард Старк перехватил её, а Гермиона с размаху наткнулась на него. На сталь, скрытую в человеке. И тут Гермиона решила, что пошло оно всё в пекло… Пошло всё в пекло! Руки её взлетели, обвили его шею, а наглые увечные ноги тоже попросились в эти последние объятия. Так Гермиона и повисла на Эддарде, словно бы маленькая обезьянка на дереве.

— Отпусти меня…

Сердце Гермионы пропустило удар, но и Эддард запнулся на полуслове. Отбрось уже меня, думает она. Сама не смогу отпустить.

Отпусти меня…

Но он не смог не то чтобы произнести имя, просто понял, что Кэт разжала свои руки.

Губы Гермионы были живыми и тёплыми. И Эддард подумал, что пошло всё в пекло. Хотя бы на одну ночь, но пусть всё идёт в пекло.