Потерянный Рай (джен)

Главной заботой Кайна было уйти как можно дальше от дома — чтобы, если родителям вздумалось его искать, они бы потеряли его след. Ничего хуже, чем встретиться с ними снова, Кайн сейчас вообразить не мог, и мысль о бегстве даже придавала ему сил. Но, когда день угас, Кайн окончательно уверился, что, даже если бы Адаму вздумалось последовать за ним сразу после его исчезновения, он и тогда бы не нашел бы его в этой темноте. Успокоенный этой мыслью, он позволил себе, наконец, передохнуть — и лишь теперь, когда заботы о побеге отступили, Кайн в полной мере ощутил ужас, пустоту и холод этой ожидавшей его жизни. Собственное будущее показалось Кайну таким же безысходным и мучительным, как скручивающий ему желудок голод и усталость, от которой у него дрожали ноги. Что он, в сущности, намеревался делать дальше? Скитаться по свету, выживая в одиночку, словно дикий зверь?.. Может, благодаря своим талантам рыболова и охотника он бы сумел как-то устроиться даже без посторонней помощи, но мысль о том, чтобы заботиться о собственном комфорте, сейчас вызывала у него только гадливость. Разве он имел какое-нибудь право наслаждаться пищей, мягко спать или отогреваться у костра после того, что сделал? Сейчас он определенно не ощущал в себе воли, которая прежде заставляла его прилагать усилия и изощрять свой разум, чтобы обеспечить и себе, и своим близким пищу и безбедное существование.

Ну а раз так — то чего ради вообще затягивать свои страдания?.. Кайн медленно, словно сомнамбула, поднялся на ноги, чувствуя, как все его одеревеневшее от усталости и холода тела протестует против этого нового усилия. Кайн развернулся к дереву, между корней которого бессильно сел на мокрую траву за несколько минут до этого, чуть-чуть помедлил — и изо всех сил ударился головой о шершавый ствол. Боль была обжигающей и резкой, но она показалась ему сущим пустяком в сравнении с теми вспышками боли, которыми сопровождались второй и третий удары. Чувствуя, что ему нужно собрать в кулак всю свою решимость, если он действительно намерен довести задуманное до конца, Кайн отступил на несколько шагов и зарычал, нацелившись удариться еще раз — на сей раз уже с разбега.

— Стой, сын Адама! — властно произнес в его сознании знакомый голос.

По лицу Кайна текла кровь, но все же он послушался. Привычка подчиняться приказам этого Голоса давно вошла в его плоть и кровь.

— Почему?.. — сам до конца не понимая, что он говорит, и до сих пор полностью поглощенный своей болью, спросил Кайн.

— Я запрещаю тебе это делать, — ответил ему Создатель.

И тогда через усталость, боль и отупение Кайна пробился гнев.

— Ты запрещаешь? Ты?.. Ты пообещал Абилю, что возвратишь нас в Сад, если он убьет Неженку! Сказал, что это станет для него последним испытанием!.. — выпалил он.

— Да, — согласился Голос.

Кайну показалось, что его желудок выворачивается, как будто бы его сейчас стошнит. Он до последнего надеялся, что Абиль врал ему — или что он, по дурости, просто досочинил себе чего-нибудь такое, чего Господь ему никогда не говорил.

— Тогда почему Абиль сейчас не в Саду? Почему все мы — не в Саду? Ведь он же сделал то, что Ты хотел! — заорал он, сжимая кулаки.

— А вы стоите Сада? — мягко спросил его собеседник. — Один готов передать доверие привязанного к нему существа ради того, чтобы достичь желаемого. Другой убивает брата, потому что разозлился на него...

Ярость Кайна испарилась, как роса на солнце. Сперва ему стало жутко — а следом за этим бесконечно, безнадежно грустно.

— Да... Да, Ты прав… — прошептал он.

Он снова опустился на траву у корней дерева, поддерживая голову руками. Кровь из рассеченного лба капала на его голые колени, и в ночном холодном воздухе казалась странно теплой, чуть ли не горячей. Несколько минут Кайн молчал, а потом вслух спросил:

— Почему Ты не хочешь, чтобы я закончил то, что начал?..

— Разве ты дал себе жизнь, чтобы распоряжаться ею? — спросил его собеседник холодно.

Кайн еще чуть-чуть поразмыслил.

— Хорошо, пусть так… Все равно мне не о чем беспокоиться, — сказал он тусклым голосом — не столько Богу, сколько самому себе. — В одиночку выжить трудно. Особенно, когда нет желания бороться со всем миром за свое существование. Кто-нибудь мне да поможет. Звери или полулюди — не так важно...

— Ты убил брата — и все еще думаешь отделаться от своей ноши так легко? — голос Создателя окрасился презрением и гневом. — Не рассчитывай на это, Кайн. Ты — мой. Я тебя выбрал, я отметил тебя своим знаком, и он будет охранять тебя.

— За что?! — выдохнул Кайн.

— Ты еще спрашиваешь?.. — на сей раз Голос звучал едва ли не с насмешкой.

Кайн мотнул головой.

— Я сейчас не об Абиле… Я о Тебе. Я же всегда любил Тебя и почитал, я прилагал все силы, чтобы никогда ничем Тебя не рассердить. За что Ты так со мной?!

— Да, Кайн, ты только и делал, что пытался убедить себя в том, что любишь всех, кто с тобой связан — своего младшего брата Абиля. Ваших родителей. Меня… Но правда в том, что единственным человеком, которого ты любил все это время, был ты сам. Ты называл «любовью» свою жажду, чтобы кто-то наконец-то полюбил тебя сильнее всех других. Но только это не «любовь», Кайн. Это самолюбие и жадность, порождающие зависть. Именно из этой своей зависти ты убил Абиля — а теперь оправдываешь свою зависть любовью ко Мне…

Кайн то вскрикивал, то бормотал, как в лихорадке, и по срывающимся с его губ обрывистым репликам Михаил понимал, что сын Адама беседует с Азриэлем. Что Кайну говорит его мучитель, Михаил не знал, но общий смысл речей Азриэля был вполне понятен и из сбивчивых слов Кайна, и из судорог, время от времени пробегавших по его окровавленному, грязному лицу. Михаил знал, что не умеет ненавидеть в том же самом смысле, в каком на это способен Азриэль — но его чувства к своему старому другу сейчас были максимально близки к ненависти.

Ты любил Абиля, — снова и снова повторял он скорчившемуся под деревом сыну Адама. — Ты и сейчас его любишь. Твоя любовь и твое сожаление о своем поступке в Вечности значат больше, чем одна минута неразумной злости. Ты не желал брату смерти. Ты просто был слишком зол, и ты позволил этой злости ослепить себя. Но ты не мог представить, что случится, потому что ты не знал собственной силы. Вы с братом привыкли драться, как дерутся дети, и вы не заметили, что стали мужчинами...

Но он знал, что Кайн сейчас слышит только Азриэля, говорившего ему — ты убил Абиля, ты проклят, как любой убийца!..

— Проклят, проклят... — монотонно, как в бреду, повторял Кайн.

Ночь была долгой и страшной — вероятно, самой страшной среди всех ночей, когда-то наступавших в Малом мире.

* * *

Увидев Кайна, девушка, рассматривающая пепел от кострища у входа в его пещеру, замерла, словно испуганный зверек. Она, должно быть, думала, что он ушел надолго, и не ожидала, что хозяин вернется в пещеру, когда она еще будет здесь. Когда они заметили друг друга, девушка сидела у костра на корточках, сосредоточенно копаясь в пепле и вытаскивая из него осколки костей. Кайн понятия не имел, зачем ей пришло в голову копаться в этом мусоре. Сам он бросал кости и требуху в огонь просто затем, чтобы запах обглоданных костей не приманил к его жилищу хищников.

Кайн понимал, что кому-нибудь из полулюдей, живущих в пещерах и гротах на восточном склоне облюбованной им для себя горы, может однажды захотеть наведаться в его жилище в отсутствии хозяина, поэтому свой небогатый запас кремней, шкур и других ценностей он прятал, и в его отсутствие в пещере не оставалось ровным счетом ничего, что могло разжечь алчность незванных гостей и подбить их на новые визиты. Но эта юная девушка — судя по виду, еще почти девочка — наверное, явилась сюда не в надежде на добычу, а просто из любопытства.

Когда Кайн сделал еще несколько шагов вперед, она испуганно и резко вскрикнула. Он слишком поздно осознал, что, с ее точки зрения, он отрезает ей путь к спасению. Она, должно быть, думала, что, если она сейчас вскочит на ноги и попробует проскользнуть мимо него, он непременно попытается ее схватить.

«И съесть» — сумрачно пошутил он про себя. Его добыча этим утром, в самом деле, оставляла желать лучшего. Несколько утиных яиц, найденных в зарослях на берегу реки, и кислый щавель на закуску. Так что слопать незванную гостью — не самая худшая идея…

— Не бойся, — сказал Кайн, хотя и знал, что полулюди не владеют речью, и что его гостья его не поймет. — Я не сделаю тебе ничего плохого…

Правда, он бы на ее месте тоже боялся себя до одури. Несмотря на обычное для всех полулюдей коренастое телосложение, девчонка была щуплой и низкорослой, и, конечно, не могла рассчитывать на то, что справится с высоким и крепким мужчиной вроде Кайна. А он, к тому же, зарос бородой не хуже, чем ее сородичи, и был вооружен длинным копьем, дубинкой и коротким, но увесистым кремневым топориком на поясе. Свое самое ценное оружие и инструменты он предпочитал не оставлять в пещере, даже если собирался всего-навсего пособирать моллюсков на отмели у реки.

Чтобы не пугать девушку хотя бы своим ростом, Кайн присел на корточки, сунул руку в сплетенную из травы сумку, и выложил на песок свои сокровища — пять утиных яиц и горстку щавелевых листьев. Теперь девушка вполне могла попытаться убежать, но любопытство пересилило — видя, что Кайн не проявляет никакой враждебности, она осталась на том же месте, и, по-птичьи склонив голову к плечу, следила глубоко посаженными темными глазами за каждым его жестом. Ворох спутанных, грязных волос над низким лбом казался то ли рыжим, то ли бурым, а в остальном она походила на своих сородичей из того племени, по соседству с которым поселился Кайн — у нее был такой же широкий нос и резко выдающиеся скулы, как у них. Выглядела она голодной — Кайн отлично знал, что женщинам вроде нее при дележке добычи достаются разве что объедки. Взгляд, которым она пожирала его жалкую добычу, пробудил в нем жалость.

Кайн медленно обвел рукой лежавшие на земле яйца, а потом, поняв, что смысл этого приглашающего жеста ей не ясен, просто пододвинул их поближе к ней. Некоторое время она колебалась а потом медленно, осторожно, словно Кайн казался ей опасным хищником, придвинулась поближе и, схватив одно яйцо, в мгновение ока поднесла его ко рту и, запрокинув голову назад, раздавила яйцо и проглотила его содержимое прямо вместе с осколками скорлупки.

Когда девушка нацелилась схватить второе, Кайн остановил ее ладонь на полдороги — жесты незнакомки были резкими и быстрыми, но Кайну, с его охотничьим опытом, было не привыкать.

— Погоди, — сказал он ей. — Сначала испечем их на углях. Я тоже люблю пить сырые яйца, но если пожарить — то будет куда сытнее…

Щадя чувства своей гостьи, он развел огонь внутри пещеры, там, где он устраивал костер в дождливую погоду, когда невозможно было развести огонь снаружи. Поняв по его словам и жестам, что он по какой-то неизвестной ей причине готов поделиться с ней своей едой, девушка дождалась, пока он вынесет горячие, покрытые мелкой пепельной пылью яйца из пещеры и не даст ей два из них. В сущности, он хотел дать ей только одно, раз уж еще одно она успела проглотить сырым, но она выглядела такой маленькой и жалкой, что Кайн махнул рукой и отдал ей большую половину собственной добычи. Разделавшись с угощением, она мгновенно ускользнула — только он ее и видел. Кайн сказал себе, что благодарность — это, очевидно, чувство, не доступное сознанию полулюдей, но пару дней спустя внезапно обнаружил на песке возле костища несколько круглых, белых земляных грибов, которые особенно приятно есть сырыми.

Этот эпизод изрядно позабавил Кайна, став одним из редких просветов в его невеселой жизни. В течение тех месяцев, которые прошли с тех пор, как он ушел из дома, Кайну крайне редко доводилось улыбаться — но вид маленькой горки сложенных возле костра грибов все-таки вызвал у него улыбку.

В следующий раз он встретился со своей гостьей при куда более драматичных обстоятельствах. Она буквально выскочила на него, когда Кайн спускался к ручью за водой — растрепанная, с перекошенным от страха и от ярости лицом, бегущая с такой отчаянной быстротой, с которой могут бегать только люди, которые знают, что они спасают свою жизнь. Следом за ней из зарослей выскочили два получеловека, от которых она, видимо, и убегала. Оба были мужчинами, оба — значительно крупнее, чем их жертва, а один, вдобавок ко всему, вооружен дубинкой. Кайн не очень понял, чем, собственно, вызвана эта погоня. Яростный вид обоих преследователей и наличие дубинки вроде бы указывали на желание убить или, во всяком случае, избить беглянку, но, учитывая нравы полулюдей, дело вполне могло быть в животной страсти. Мужчины из племени полулюдей по непонятной Кайну причине предпочитали не драться за самку друг с другом, как олени или волки, а обращать свою ярость непосредственно на своих женщин.

Кайн не стал пытаться разобраться в причинах погони, а просто поудобнее перехватил копье и сделал шаг вперед, загородив беглянку от ее преследователей. Полулюди замерли, явно не понимая, что им делать дальше. Они тяжело дышали, отвесив нижние челюсти и открыв рты, и смотрели на Кайна со смесью враждебности и нескрываемого страха. Как и предполагал Кайн, в итоге они решили не драться с ним и, издавая недовольное ворчание, медленно отступили, не теряя Кайна из вида и не поворачиваясь к нему спиной. Девушка издала ликующий и резкий клич — и Кайну пришло в голову, что она, может быть, и вылетела на него из леса совсем не случайно.

Может, она с самого начала бежала к его пещере, надеясь на то, что Кайн захочет и сумеет ее защитить.

Кайн плохо понимал, что ему с этим делать, но было довольно очевидно, что оставлять девушку одну нельзя — те двое вряд ли ушли далеко, и, вздумай он сейчас уйти, набросились бы на нее с тем большей яростью, что она видела их отступление и выказанный ими страх. Так что Кайн сделал единственное, что возможно было сделать в создавшемся положении — взял девушку за локоть и повел ее к себе.

По счастью, накануне он очень удачно поохотился, так что думать о поиске еды ему было сейчас не нужно — более того, он даже мог угостить свою гостью холодным жареным мясом. Кайна, разумеется, не покидала мысль о том, что полулюди могут позвать своих соплеменников и прийти мстить, поэтому остаток дня он держал под рукой оружие и сторожил вход в свое жилище, на открытом месте, с которого он мог видеть подступы к пещере и успел бы что-то предпринять, если бы полулюдям в самом деле вздумалось напасть на оскорбившего их чужака. Несмотря на наличие вкусного жареного мяса и присутствие спасенной девушки, старающейся жестами и взглядами продемонстрировать ему всю глубину собственной благодарности, это был неприятный и тревожный день, и Кайн был рад, когда он, наконец, закончился. Ночного нападения можно было не опасаться — в отличие от охотившихся ночью хищников, полулюди боялись темноты. В то, что они способны выжидать, пока он потеряет бдительность, и напасть на него в удобную минуту, Кайн тоже не верил. Память у полулюдей была короткой. Если уж мужчины из их племени не пришли в ярость сразу — то назавтра их уже едва ли будет волновать вопрос с пропавшей девушкой…

Зевнув, Кайн, наконец, расслабился и сказал сам себе, что теперь можно, наконец, задвинуть вдох в свое жилище валуном, не пропускавшим хищников, но оставлявшим щель для воздуха, и спокойно улечься спать.

Когда девушка легла рядом и придвинулась поближе, Кайн не возражал — вдвоем, действительно, было куда теплее. Но ей этого показалось мало. Полежав в покое с полминуты, она принялась тянуть соседа на себя, издавая гортанные звуки, выражавшие недоумение, лизнула его в подбородок и даже попробовала потереться о его бедро. Когда Кайн осознал, что она думает, что он должен вести себя, как повел бы себя на его месте мужчина из ее племени, и совокупиться с ней, он ощутил разом растерянность, досаду и желание смеяться от нелепости происходящего. Раньше Кайн никогда не подумал бы, что можно разом ощущать столько не сочетающихся по своей природе чувств одновременно. Он схватил ее за плечи и решительно отодвинул от себя.

— Нет! — сказал он твердо. — Я — не один из твоего народа. Мы — чужие. Разные. Как два вида животных, понимаешь?..

Кайн не очень понимал, зачем он это говорит. Конечно же, она его не понимала, да и не могла понять, но он все же испытывал потребность проговаривать вслух все эти важные для него вещи, как если бы имел дело с разумным человеком.

Сперва она напряженно слушала, потом снова попыталась придвинуться к нему — но Кайн без труда удержал ее на расстояние вытянутых между ними рук.

— Нет, — повторил он снова.

Его новая соседка была весьма настойчива, так что Кайну пришлось потратить много времени и сил, чтобы заставить ее осознать, что ей придется спать в стороне от него. Ее назойливость напомнила ему манеры Абиля, который в детстве тоже не желал слышать ни отказов, ни предупреждений, а упорно продолжал делать именно то, чего делать не следовало — например, таскаться за ним по пятам, когда ему необходима была тишина, чтобы не спугнуть зверя или рыбу, или пытаться втянуть его в шуточную перепалку, толкая его или пытаясь ущипнуть, чтобы привлечь к себе внимание — конечно же, как раз тогда, когда голова Кайна была занята какими-то своими мыслями, и младший братец с его играми был как нельзя более некстати! В детстве Кайн быстро пришел к выводу, что лучшее, что можно сделать в таких случаях — это пару раз стукнуть младшего, поскольку это был единственный язык, который в самом деле доходил до Абиля и вынуждал его отстать. Скорее всего, девушка из племени полулюдей тоже поняла бы подобный способ объяснений куда лучше, чем упорно повторяемое «нет», но одного воспоминания об Абиле уже было достаточно, чтобы подобный образ действий начал вызывать у Кайна ужас. Пускай его новая знакомая не человек, а только получеловек — никогда больше он не смог бы ударить или хотя бы грубо оттолкнуть кого-то, кто напоминал ему об Абиле и том, как можно от обычных детских потасовок докатиться до чудовищного, непростительного преступления.

И к тому же, хотя бестолковость и назойливость его соседки раздражала уставшего Кайна и мешала ему спать, в глубине души он должен был признать, что ее поведение — только его вина. С точки зрения девушки из племени полулюдей все его действия указывали на то, что он желает видеть ее своей женщиной. Он поделился с ней едой, в том числе хорошими кусками мяса, которые женщинам в стойбищах полулюдей, как правило, не доставалась вовсе — для мужчин из ее племени такое действие было чем-то подобным брачному токованию и распусканию хвоста перед своей избранницей у птиц. Он позволил ей остаться в своей пещере, разрешил лечь с собой рядом… разумеется, она решила, что он намерен сделать ее своей подругой! Он и сам должен был догадаться, как она воспримет его поведение — но мысль о связи между ними представлялась такой дикой и абсурдной, что он думал об этом ничуть не больше, чем когда кормил или укладывал рядом с собой бедную Неженку.

В конце концов, его соседка все-таки угомонилась, и, удостоверившись, что она примирилась с поражением и свернулась в клубочек, собираясь спать, Кайн тоже наконец-то смог закрыть глаза и погрузиться в сон. Наутро, правда, оказалось, что его соседка все-таки подкатилась ему под бок и спала, прижавшись для тепла к его спине, но, видимо, она все-таки осознала бесполезность своих домогательств, так как ни в эту, ни в последующую ночь больше не предпринимала попыток приставать к хозяину пещеры, а просто тихо спала рядом, греясь об него и делясь с ним своим теплом.

Теперь, раз уж она осталась с ним и стала жить в его пещере, ей необходимо было имя — не для того, чтобы называть ее вслух (чтобы окликнуть свою новую знакомую, ему достаточно было простого «Эй!», ведь она все равно не различала слов), а чтобы как-нибудь обозначать ее в собственных мыслях.

Она часто повторяла «Кха-ва, кхааава», но это было слишком неблагозвучно, и Кайн начал звать ее Аван. Это имя как бы отделяло ее от остальных полулюдей, и временами, думая о ней, он в самом деле забывал, что они чем-то отличаются. До ее появления Кайн ограничивался в своих повседневных заботах лишь самым необходимым — весь тот пыл, который когда-то заставлял его неутомимо улучшать их домашнюю жизнь, угас со смертью Абиля, и Кайн жил скудной, монотонной жизнью, очень мало отличающейся от существования полулюдей. Если он и использовал какие-то прежние навыки, то только по инерции, мало вникая в то, что делает. Необходимость думать о еще каком-то живом существе, кроме себя, заставила его выйти из оцепенения и начать постепенно, понемногу возвращаться к жизни.

Для двоих еды было необходимо больше, чем для одного, к тому же — появление Аван заставило его задуматься о будущем, а значит — о запасах съестного. Если до сих пор мысль о том, что, если он не преуспеет на охоте, заболеет или, например, сломает себе ногу, то тихо умрет от голода и холода в своей пещере, вызывала у него не страх, а чувство мрачного удовлетворения, то теперь, когда дело касалось не только его, но и Аван, это уже не выглядело хорошей идеей. Полулюди, боявшиеся Кайна так же, как когда-то — его отца, навряд ли приняли бы «перебежчицу» назад, а в одиночку, без помощи Кайна и вдали от своих соплеменников, она бы не выжила. Полулюди не умели жить поодиночке, они жили стадом, и изгнание из племени для любого из них означало бы неминуемую смерть. Это если считать, что они просто не решили бы убить Аван за «предательство» племени, которое она совершила, сойдясь с опасным чужаком. Как и сама Аван в начале их знакомства, полулюди будут думать, что он жил с ней, как мужчина с женщиной, и побоятся, что она может родить еще одного опасного человека, подобного Кайну и являющегося в глазах полулюдей угрозой… Или просто возмутятся тем, что она предпочла его кому-нибудь из них. Теперь Кайн уже не был так наивен, как в свои тринадцать лет, и знал, что полулюди вполне могут убивать не только на охоте, для самозащиты или же из страха.

Впрочем, разве он был чем-то лучше их?..

Как бы там ни было, раз уж он позволил Аван остаться, следовало взять себя в руки и позаботиться о том, чтобы им двоим не погибнуть с голода.

Аван старалась помогать ему и делала то же, что обычно делали женщины в их стойбище — собирала плоды, яйца, съедобные раковины и улиток (которыми Кайн брезговал, но которые его соседка с удовольствием ела сырыми), очищала и скоблила шкуры убитых Кайном животных, расщепляла камнем кости, чтобы получить ножи и иглы… Кайн без труда научил ее собирать хворост для костра, но суть плетения накидок, защищающих от солнца, сумок и корзин — хоть из травы, хоть из соломы, хоть из прутьев — оставалась выше ее понимания. К тому же, пальцы у Аван были хотя и сильными (и даже необыкновенно сильными для ее роста и сложения), но куда менее ловкими, чем у него.

Присутствие Аван пошло ему на пользу еще и в том отношении, что раньше Кайн был обречен молчать с утра до ночи — разговаривая вслух с самим собой, он чувствовал себя еще более одиноким и несчастным, чем обычно, а безмолвие и тишина действовали на него угнетающе. Присутствие Аван полностью изменило ситуацию. Во-первых, Кайн и раньше много разговаривал с живыми существами, которые не могли его понять — и с Неженкой, и с принесенным им домой лисенком, и с их козами и утками. А во-вторых, в случае Аван разговор даже не был полностью односторонним — исходя из его интонации и выражения лица, его соседка реагировала на его слова смехом, удивленным оканьем, глухим ворчанием или еще какими-нибудь звуками, которые вполне способны были сойти за осмысленный ответ.

К его большому удивлению, Аван довольно быстро поняла, что произносимые им слова, в отличие от привычных ей восклицаний, междометий и рычания, имеют точный смысл — и, осознав это, начала мало-помалу использовать их, совсем как Абиль, когда он только учился говорить. Получалась у нее гораздо хуже, чем у Абиля, но Кайн все равно был поражен тем, что полулюди, оказывается, способны говорить и худо-бедно понимать чужую речь. В первый момент он был так поражен своим открытием, что совершенно ошалел от открывающихся перспектив — но потом, поостыв, решил, что его дикие горячечные планы попытаться научить остальных полулюдей человеческой речи не имели под собой никакого основания.

Успех Аван был связан прежде всего с тем, что все ее внимание с утра до ночи было полностью сосредоточено на Кайне. Нетрудно было понять, что он стал смыслом ее жизни и средоточием всех ее интересов. Если она очищала шкуры или искала еду, то она делала это _для него_, и мысль об этом определяла все ее заботы и занятия. Она лучилась счастьем, если удавалось отыскать и принести что-нибудь вкусное, и даже не хотела, чтобы он делился с ней — ей больше нравилось смотреть, как он съедает то, что она принесла, и, если он не хотел брать себе вторую половину, она начинала сердиться и пыталась силой запихнуть свою добычу ему в рот. Если же он съедал поданный ему лакомый кусок и жестами, улыбкой и кивками выражал ей свое удовольствие или шутливо тер себе живот, то она принималась смеяться и радостно вскрикивать и вообще была довольна так, как будто бы ничего лучше этого с ней в жизни еще не случалось. Когда Кайн был рядом, взгляд Аван всегда был направлен на него, она буквально не спускала с него глаз — и с напряженным и почти мучительным вниманием слушала его речь, как будто слова были заклинанием, смысл которого она должна была постичь во что бы то ни стало, поскольку только эта магия способна была дать ей желаемое (а желала она Кайна — в этом не могло быть никаких сомнений).

Уж конечно, соплеменники Аван не станут лезть из кожи вон, на протяжении недель и месяцев пытаясь справиться с задачей, одинаково тяжелой и для их неповоротливого разума, и для гортани, губ и языка, которые бедная Аван с утра до ночи напрягала, силясь выговорить непривычные для нее звуки. У Кайна ее напряженные усилия вызывали разом и нежность, и печаль, и ощущение своей вины — ведь она так трудилась исключительно ради него, а он никак не мог ответить на ее старания, что заставляло его чувствовать себя обманщиком. Ее неловкие попытки говорить не только не сближали их, но, некоторым образом, даже подчеркивали пропасть, существующую между ними.

Чтобы как-то загладить свою вину за то, что он никак не мог оправдать ее надежды, он относился к Аван так заботливо, как если бы она была его сестрой (она, и в самом деле, постоянно заставляла его вспоминать об Абиле и об их общем детстве). Он заботился о том, чтобы в пещере, служившей им домом, всегда было сухо и тепло, выделывал для Аван лучшую одежду, изощрял все силы собственного разума, чтобы их жизнь была как можно более удобной, легкой и безбедной. За всеми этими трудами и заботами Кайн толком не заметил, как тяжелое, давившее его отчаяние сменилось мрачным спокойствием. Он не был счастлив так, как раньше — но, по крайней мере, он больше не чувствовал себя душераздирающе несчастным. И сознание того, что он обязан этой перемене исключительно Аван, заставляло его думать о ней с еще большей теплотой и благодарностью.

На третий год совместной жизни Аван стала, безусловно, самым странным существом, которое только можно себе вообразить. Она по-прежнему не походила на его или на Абиля, но и воспринимать ее, как одну из полулюдей, было нельзя. Теперь она могла не только называть отдельные предметы на понятном ему языке, но и произносить целые фразы, и к тому же, если поначалу она говорила исключительно об очевидных и простых вещах — о разведении костра, о чувстве голода или о большой рыбе, виденной в реке, когда она пошла набрать воды — то теперь ее занимали куда более абстрактные предметы — солнце, звезды, смена дня и ночи, названия всех известных Кайну цветов, зверей и трав. Она хотела знать, почему зимой холодно, а не тепло, как летом, и почему Кайн не хочет жить с ней так, как мужчины в долине живут со своими женщинами…

Кайн довольно быстро убедился, что, если она не способна выразить какие-то свои мысли, вопросы и сомнения словами, то это совсем не значит, что она не понимает того, что он ей говорит — ее способности понимать его речь во много раз превосходили скудный запас ее слов, и Кайну пришлось отказаться от усвоенной когда-то в начале знакомства привычки болтать обо всем, что приходило ему в голову, поскольку разум у Аван, как он заметил с некоторым опозданием, вовсе не был ни спящим, ни неповоротливым, и она слышала, запоминала и обдумывала куда больше, чем ему казалось.

— Абиль, — сказала она однажды, когда они с ней сидели у костра. Она выговорила имя его брата довольно четко, так, как если бы произносила его уже далеко не в первый раз — впрочем, она наверняка тренировалась перед этим разговором, произнося новое для себя слово много раз наедине с собой.

Вздрогнув от неожиданности, Кайн резко развернулся к ней — и, надо думать, посмотрел на нее совершенно дикими глазами, потому что она озадаченно сдвинула брови.

— Что?.. — с трудом проталкивая воздух через пережатое внезапным спазмом горло, спросил он.

— Абиль, — повторила Аван, глядя на него вопросительно. — Ты говорил. Абиль, Абиль… Раньше, давно. И ещё по ночам.

— Я говорю во сне? — спросил Кайн, чувствуя, что краска бросилась ему в лицо.

Она кивнула.

— И… что я обычно говорю?

— «Абиль», — повторила она. — «Мама». Еще очень часто — «Нет». «Мама» и «нет» — я поняла. А Абиль?

Кайн судорожно вздохнул. Раньше ему не приходило в голову рассказать Аван о своей прошлой жизни. То есть — в самом начале их знакомства он действительно порой болтал о своей прошлой жизни, главным образом — о детстве, потому что эти мысли были максимально далеки от всех случившихся потом несчастий. Но с тех пор, как он начал осознавать, что его слушательница способна понимать его слова, он совершенно отказался от подобных разговоров и все это время вел себя, как человек без прошлого. Как будто бы его жизнь началась в то же время, как он в своих скитаниях наткнулся на эту пещеру и поселился по соседству с ее кланом. Куда только делись его детские мечты о том, чтобы рассказать полулюдям о Создателе и Старших, о чудесном, никогда не знающем зимы и голода саду и о судьбе его семьи!.. Впрочем, надо признать, что Абилю знание о Создателе и дивном Саде не принесло счастья. Собственно, именно это знание — вкупе со злобой и несдержанностью Кайна — и стоило ему жизни…

Рассказать о судьбе Абиля, не объясняя всей истории, включая давнюю вину своих родителей и их изгнание из Сада, было невозможно, но рассказывать об этом ему страшно не хотелось. Стоит ли подвергать Аван опасности, рассказывая ей ту правду, которая погубила Абиля?

— Абиль — это мой брат. Сын моей матери, — пояснил он, поскольку слова «сын» и «мать» Аван были известны и соотносились с ее прошлым опытом, а такого понятия, как «брат» в сознании полулюдей, кажется, не было. Насколько он успел понять, им не свойственно было выделять других детей своих родителей среди всех остальных и относиться к своим братьям или сестрам как-то по-особому.

— Абиль — как ты?..

— В смысле?.. — не понял Кайн. — А. Да. Абиль — человек. Такой, как я.

В который уже раз, беседуя с Аван, он как-то забывал, что она-то как раз — не человек, и не такая, как он сам или как Абиль. Хотя, в сущности, именно с этого он начал их знакомство — это было первой мыслью, которую он во что бы то ни стало должен был до нее донести — тогда, в первую ночь их общего ночлега.

Аван всегда слушала его с интересом, но сейчас в ее глазах вспыхнули искры любопытства.

— Где он сейчас?

Кайн нахмурился. Странное дело — хотя предмет их беседы был предельно мрачным, и на сердце у него лежала тяжесть, этот интерес Аван к тому, где можно найти еще одного человека, в точности такого же, как Кайн, ему определенно не понравилась.

— Далеко… за горами, — сказал он.

— Ты, ты… ты тоже?.. — Аван повторялась, как всегда, когда не могла найти нужные слова. Подобные моменты в их беседах случались довольно часто, так что Кайн уже привык подхватывать нить ее мысли на ходу.

— Да, я тоже жил по ту сторону гор. Вместе с моей семьей — отцом, мамой и Абилем. А потом я… ушел. Мне… мне хотелось знать, что находится за горами, — сказал Кайн, вспомнив про свою детскую мечту.

Лицо Аван побледнело, глаза расширились.

— Ты — гххвар! — выпалила она. Это было одно из немногих слов из языка полулюдей, которые имели лишь один, раз и навсегда закрепленный за этим словом смысл. Может быть, поэтому Аван так легко оказалось встроить его в человеческую речь.

Кайн вспомнил, что те божества, которым поклонялось ее племя, по их представлениям, обитали по ту сторону гор — слишком высоких и потому непреодолимых для людей, и от досады чуть не стукнул себя по губам.

Господи, что он за дурак!.. Почему в их общении с Аван он каждый раз делает что-нибудь такое, что вконец сбивает ее с толку? Не хватало только, чтобы она, в придачу к прежнему неизлечимому, слепому обожанию, начала преклоняться перед ним, как перед этим своим гххваром…

Кайн поспешно затряс головой.

— Нет, я не гххвар… Мы — люди, а не Старшие. Но, если хочешь, я мог бы кое-что рассказать тебе о гххварах, — сказал он, увидев, что она ему не верит и по прежнему смотрит на него с ужасом и восторгом. Теперь у него, по сути, не было другого выбора, кроме того, как рассказать ей все — может, тогда, узнав, кто он такой _на самом деле_, она перестанет, наконец, страдать от своей безответной и мучительной любви. И уж, во всяком случае, не станет больше считать его полубогом — его, павшего гораздо ниже, чем обычный человек… Кайн презирал себя за чувство удовольствия, которое скользкой черной пиявкой извивалось где-то в глубине его души при мысли о подобном преклонении и обожании.

Как будто мало ему быть только братоубийцей — его гнусная природа еще хочет наслаждаться ложью, узурпацией чужого имени и смесью восхищения, благоговения и страха, целиком замешанной на этой лжи!.. Кайн стиснул зубы и пообещал себе, что, чтобы ни случилось, до подобной низости он все-таки не скатится.

— Я расскажу тебе о гххварах, — твердо сказал он, как если бы давал тем самым обещание — не столько ей, сколько самому себе.

— Ты их видел? — спросила Аван, глядя на него, словно ребенок, приготовившийся услышать историю о небывалом чуде. С таким же лицом Абиль когда-то слушал мамины рассказы про их жизнь в Саду — да и сам Кайн тогда, должно быть, выглядел примерно так же, хоть и не способен был увидеть самого себя со стороны. Он подавил тяжелый вздох. Сейчас, когда он смотрел на светившееся нетерпением лицо Аван, Кайну делалось жаль, что та история, которую он собирался рассказать, была скорее мрачной и печальной, чем чудесной и способной привести ее в восторг.

Но тут уж ничего не сделаешь…

— Нет, — сказал он. — Я никогда не видел гххваров. А вот мои мать с отцом их видели. В моей семье их звали Старшими. Но лучше я стану рассказывать все по порядку. Далеко к западу отсюда, за горами и долиной, где я вырос, и еще намного дальше, находился Сад, в котором родились мои отец и мать. Сад — это, ну… представь себе много цветов и плодовых деревьев в одном месте, сразу, причем все цветы цветут одновременно, а на всех деревьях — спелые плоды.

— Так не бывает, — сказала Аван — но при этом она смотрела на него с видом человека, которому хочется, чтобы его уверили в обратном.

Кайн горько рассмеялся.

— Еще как бывает, если верить моей матери с отцом — а я им верю. Но это еще не самое невероятное. Там, в том Саду, где они жили, не только цвели цветы и повсюду росли плодовые деревья — там даже сама земля делалась мягче самой мягкой шкуры, когда они ложились отдыхать. Пока они жили в Саду, они не знали ни голода, ни жажды, а холод их не мучил, а был приятен, как ветер с реки в жару. Все это моим родителям дал Хозяин этого Сада, Верховный владыка гххваров, Создатель этого мира и всех живых существ, включая нас с тобой…

Так он рассказывал, а она слушала, хотя небо снаружи уже совершенно потемнело, и им давно следовало спать, чтобы завтра подняться засветло и заняться обычными делами. Но сейчас такие трезвые соображения, по-видимому, не способны были их остановить или заставить Кайна отложить этот мучительный для него разговор на другой вечер. Пламя опало, пожрав большую часть сучьев и коры и превратившись в мерцающий алый свет в недрах самых больших и толстых среди принесенных дров. Крайние ветки в догорающем костре покрылись белым пеплом, словно инеем, тени корчились и метались на стенах пещеры, и полумрак как будто скрадывал обычно резкие черты лица Аван, делая лицо слушательницы Кайна почти одухотворенным. Впрочем, очень может быть, что дело было вообще не в свете, а в смысле его рассказа. Она почти не перебивала его комментариями и вопросами, и Кайн говорил долго, с неожиданными для себя подробностями — может быть, ему просто хотелось хоть чуть-чуть отсрочить приближение финала. Когда он, в конце концов, дошел до смерти Абиля, горло у него неожиданно сдавило, и из глаз хлынули слезы. Кайн рыдал так горько, как будто бы все, о чем он говорил, случилось с ним вчера, а не три года тому назад. Когда он наконец-то смог заставить себя открыть зажмуренные, опухшие от слез глаза, Аван сидела напротив него — все так же неподвижно — и смотрела на него с немым сочувствием. Может быть, она и не способна была выразить свои мысли и чувства так, как он, но она, несомненно, поняла и вместе с ним перестрадала все, о чем он ей рассказывал. Лицо у нее было напряженным, как от физической боли — так она смотрела на него в тот день, когда острый сук глубоко вонзился ей в ступню, и Кайн на руках принес ее в пещеру, чтобы в рану не забилась грязь. Но только в этот раз она страдала не от боли, а от своего бессилия и невозможности хоть чем-нибудь ему помочь.

В ту ночь они лежали рядом на постели из сосновых веток и постеленных одна на другую шкурах, и он снова плакал, а Аван шептала слова утешения и гладила его по голове, по растрепанным волосам и по щеке, мокрой от слез. В тот день последняя преграда, еще сохранявшаяся между ними, рухнула.

На следующий день она стала его женой.

Свое второе путешествие через горы Кайн совершил много лет спустя — когда его старшие дети стали достаточно взрослыми, чтобы спокойно предоставить им заботиться о матери и младших братьях с сестрами в его отсутствие. На этот раз Кайн не шел через страшный горный перевал без подготовки и наугад, в надежде встретить смерть — он был прекрасно подготовлен и снаряжен для такого путешествия. У него была теплая одежда, несколько меховых одеял, ступни и подъем ноги ловко обхватывали крепкие, сшитые из телячьей кожи мокасины, а за спиной путешественника крепился большой мешок мехом наружу, в котором хранилось множество припасов, крепкие веревки, кремни с сухим трутом и даже целебные растения на случай, если нужно будет принять рвотное после несвежей пищи и приложить в ране нужную траву. Но, несмотря на это, сейчас Кайн испытывал гораздо более мучительный и неотвязный страх, чем в прошлый раз — всего лишь потому, что этот путь, в конце концов, должен был привести его _назад_, туда, где он прожил свою первую жизнь, так непохожую на ту, которую он разделил с Аван…

Туда, где он когда-то убил Авеля.

Кайн, в сущности, даже не знал, зачем он возвращается. Идеи показаться матери с отцом и рассказать им правду о своем исчезновении, надеясь, что теперь, когда минуло уже столько лет, они смогут его простить, он точно не вынашивал — они-то, может, его и простили бы, вот только мысль об их прощении пугала его даже больше, чем идея, что, услышав правду, мама молча отвернется от него, а отец с гневом велит ему убираться с глаз его долой и больше никогда не приближаться к их жилью. Кайн не заслуживал и не желал прощения. Когда-то сам Господь сказал ему, что Кайн навечно проклят — и что он не сможет избежать своего наказания, расставшись с жизнью. Но, если в тот момент это казалось ему непомерно и чудовищно жестоким, то теперь, после всех этих лет, Кайн полагал, что разгадал истинный смысл этих слов. Бог, разумеется, не мог казнить его так страшно без всякой причины, да и вообще — не мог тот Бог, который подарил Адаму с Евой их чудесный Сад, обойтись с ними так сурово. Им всего-то нужно было потерпеть до конца не такой уж долгой земной жизни — и тогда, очистившись от своего непослушания и вызванного им разлада с Богом, они, наконец, вернутся к своему счастливому существованию в Саду, где смерти, по рассказам его матери, не было вовсе.

Эта мысль была настолько очевидной, что, когда Кайна внезапно осенило ею — а это случилось с ним в один из самых радостных и удивительных моментов в его жизни, в ту минуту, когда он момент, когда он счищал кровь и слизь с головки их первого с Аван ребенка — Кайн едва не рассмеялся от пронзительного озарения и чувства совершенной ясности. И в ту минуту его счастье стало полным — если, разумеется, возможно чем-нибудь дополнить счастье человека, который впервые стал отцом. С тех пор он был уверен в том, что обещанные ему когда-то Богом муки из-за совершенного убийства станут его искуплением, и, когда он расплатится за совершенное сполна, Господь вернет ему свое расположение. Нечестно было бы пытаться облегчить назначенное ему наказание, доискиваясь у родителей прощения, которые они — по слабости и по любви — могли бы дать ему авансом, еще в этой жизни.

Когда все они, наконец, встретятся в Саду, они его простят — и мама, и отец, и Абиль. И все снова будет хорошо… Ну а сейчас ему просто хотелось — беспричинно, противоестественно хотелось — снова посмотреть на хорошо знакомые ему места, увидеть их глазами того человека, которым он стал за эти годы, и унести память об увиденном с собой.

Однажды он, наверное, расскажет — если и не своим детям, то, по крайней мере, внукам или правнукам — о юноше, который с детских лет завидовал своему брату, а потом поссорился с ним из-за его жертвы Богу и убил его. И ему будет куда проще это сделать, если к этому моменту острую, как край его обсидиановых ножей, и ранящую его память кромку его юношеских воспоминаний притупят другие, наслоившиеся поверх прежних образов воспоминания, усвоенные зрелым человеком.

Но надо признать — добравшись до той долины, где когда-то прошла его юность, Кайн увидел куда больше, чем рассчитывал. Например, он увидел молодых и крепких юношей, бывших ровесниками его старших сыновей, которые дружно обрабатывали то же поле у реки, которое когда-то расчистил и вырастил сам Кайн. С ужасом и холодом в груди подхода к месту, где когда-то погиб Абиль, он неожиданно для себя услышал звонкий смех — и ему на секунду стало жутко, как будто бы он увидел призрака. Но, когда он подошел ближе, стало ясно, что призраки тут ни при чем — за стадом пасущихся среди деревьев коз следили две девочки-подростка, которые, позабыв о козах, играли в какую-то неведомую Кайну игру с начерченными на земле бороздками и лежащими на пересечении этих бороздок белыми и темными камушками. Именно одна из них, сделав удачный ход, залилась смехом, испугавшим Кайна. Стоявший за деревом изгнанник тихо отодвинулся от теплого, шершавого ствола и отошел подальше.

Ну а самое удивительное и самое трогательное открытие ожидало его на том месте, где находился их дом, и где сейчас стояла не одна, не две, а три просторных, крепких хижины, и раздавшийся вширь частокол охватывал и все три дома, и большой загон для коз, и место для кроликов и кур. Там, возле частокола, играли с черным козленком самые младшие дети Адама и Евы. Сердце у Кайна сжалось. Вид этих детей, бегающих друг за дружкой на том самом месте, где когда-то играли и они с Абилем — это было едва ли не больше, чем он был способен вынести. Он испытывал щемящую, болезненную нежность к своим маленьким братьям и сестрам, которые никогда его не видели и которые, несомненно, испугались бы, если бы ему вздумалось выйти из-за деревьев и окликнуть их. Мысль, что они в испуге разбегутся, увидев пугающего незнакомца совсем рядом со своим жильем, и на их крики неминуемо сбегутся старшие, начиная прямо с Адама, помогла Кайну прийти в себя и удержаться от соблазна подойти поближе и, послушав, что они кричат друг другу, попытаться хотя бы узнать их имена. Уж слишком это походило на желание _чисто случайно_ попасться кому-то на глаза и, переполошив всех жителей долины, сделать встречу с Евой и Адамом совершенно неизбежной.

Двигаясь легко и осторожно, словно на охоте, Кайн бесшумно отступил и скрылся за деревьями. Что толку принимать какие-то решения, если тебе не хватит твердости им следовать?

И все-таки, к Аван он возвращался совершенно не с тем чувством, которого ожидал, когда собрался в свое путешествие — не с тупой болью и опустошенностью в груди, которыми он хотел вытеснить незаживающую память своей юности, а с удивленным, радостным и теплым чувством. Оказалось, что не только он успел создать себе новую жизнь — долина тоже продолжала жить и процветать, и выглядела даже лучше, чем в его воспоминаниях. В то утро, когда он шагал по круто забиравшей вверх тропе в предгорье, Кайну казалось, что самые сумрачные тени прошлого дрожат и отступают перед тем, что он видел в долине, как ночная темнота перед огнем костра.

Кайн улыбался своим мыслям, а в итоге даже принялся насвистывать, изрядно озадачив этими странными звуками живущее среди дубов семейство соек. Несмотря на то, что путь шел в гору, идти было удивительно легко.