История Магии (джен)

01.09.1991

Я сидел за рабочим столом и крайне нервничал, часто кидая взгляды на часы, висящие над меловой доской. Время летело неумолимо быстро. Приближался мой самый первый урок, который должен был пройти у третьекурсников. Сочетание факультетов было не очень удачным — Гриффиндор и Слизерин вместе были весьма взрывоопасной смесью. Я не понимал, кто вообще решил, что будет хорошо поставить два враждающих между собой факультета вместе практически на всех парах. Надо будет узнать, кто здесь составляет расписание...

Я ещё раз пробежался глазами по заранее намеченному плану занятия. После чего глубоко вздохнул, откинулся на спинку кресла и нервно взъерошил волосы. До начала урока оставались считанные минуты, а ощущение страшной неуверенности так и не покидало меня. Я же никогда в жизни не учил никого! Да, я был очень даже неплохим магом, но вот преподавателем? Сейчас я как никогда был рад тому, что мне выпала честь преподавать историю, а не какие-нибудь чары или ту же защиту. Магию я понимал на интуитивном уровне, а потому мне было бы сложно научить других управлять ею.

Я невесело усмехнулся своим мыслям и перевёл взгляд на лежащий передо мной учебник Батильды Бэгшот. Тяжёлый, пахнущий типографской краской том. «История Магии. Третий курс». Я лениво полистал его ещё раз, хотя давно уже выучил всё наизусть. Сухие даты, искажённые факты, ни капли живого повествования. Волшебники-историки были... полными идиотами, олухами и глупцами. Когда я впервые прочитал то, что они написали про нас с Артуром, то чуть не словил сердечный приступ. Оказывается, я моложе чуть ли не на несколько сотен лет, чем думал! А ещё я учился в Хогвартсе. На Слизерине, если быть точным. Уж не знаю, зачем я тогда вообще отправился к обычным людям, но да ладно. Ещё я узнал, что мой волшебный дар был известен всем в Камелоте (!!!), а также я был чуть ли не главным советником Артура. Тот, кстати, в книгах почти не фигурировал. Да и вообще в книгах не было рассказано о тех событиях, которые мы пережили. В них просто восхваляли великого волшебника Мерлина (то бишь меня), ругали Мордреда и Моргану... И на этом всё.

Меня такой расклад событий, естественно, не устраивал. Давать детям неправильные знания мне совсем не улыбалось. Пусть я ехал в Хогвартс всего на жалкие семь лет, но за это время я собирался принести школьникам максимальную пользу. Пусть уж меня запомнят как хорошего учителя, который действительно смог научить студентов нормальной истории.

За пять минут до звонка я наконец собрался с мыслями, встал из-за стола и направился к двери. Хватит тянуть.

* * *

Класс постепенно заполнялся моими новыми учениками. Сам я встал около двери и незаметной тенью наблюдал за ними, скрестив руки на груди. Мимо меня прошли рыжие близнецы Уизли. За завтраком мне уже успели рассказать о них. Близнецы были кем-то вроде школьных шутников, шутки которых иногда были довольно... жёсткими. Уизли с лёгкостью выводили многих учителей из себя, а сами не очень-то боялись отработок и снятия баллов. Впрочем, ребятами они были весёлыми, а также были неплохими спортсменами, а потому на их шалости часто закрывали глаза. Но меня всё же попросили быть осторожным — вполне возможно, что близнецы захотят разыграть нового и молодого преподавателя, ещё не обременённого опытом. Что же... Интересно будет посмотреть на их попытки.

Где-то вдали раздался звон колокола и я, взойдя за кафедру, не очень громко, но чётко произнёс, старательно контролируя тембр голоса:

— Доброго утра, студенты! Меня зовут Александр Килгарра, я буду вашим новым профессором Истории Магии. Вероятно, вы уже знаете, что покойного Катберта Бинса отправили на пенсию... Если, оную, конечно, можно так называть, — раздалось несколько приглушённых смешков. Парочка сидящих на заднем ряду слизеринок, которые, глядя в зеркальца, старательно подправляли свой макияж, взвизгнули и отпрянули, стоило мне лениво взмахнуть палочкой и послать в их сторону несколько зачарованных птиц, которые, впрочем, тотчас же исчезли. Смешки переросли в громкий смех, который почти сразу же оборвался. — И я буду вынужден вас разочаровать, ведь на моих уроках больше нельзя будет спать и заниматься своими делами.

Разумеется, никто меня особо не слушал. Гриффиндорцы на задних партах продолжали о чём-то оживлённо перешёптываться, кто-то шуршал обёрткой от шоколадной лягушки, кто-то рисовал на полях учебника — причём, судя по тому, как старательно он выводил линии, рисунок был куда интереснее любого урока. Слизеринцы на передних сидели с тем самым выражением вежливого безразличия, которое, наверное, передавалось у них из поколения в поколение вместе с фамильным серебром и презрением ко всем, кто не входит в их круг. Рыжие близнецы на последней парте что-то черкали на клочке пергамента, то и дело хихикая, и я уже начинал подозревать, что черкали они не конспект.

Я мысленно вздохнул. Ну что же. Чего я, собственно, ожидал? Тринадцатилетние дети на первом уроке после летних каникул. Они не хотят учиться. Они хотят болтать, есть, спать и кидать друг в друга бумажками. И если я сейчас начну вещать про гонения на волшебников голосом, которым обычно читают некрологи, они уснут через три минуты. Или начнут кидать в меня этими самыми бумажками.

А значит, нужно было делать то, чего они не ожидали.

Я замолчал. Просто замолчал. Перестал говорить, перестал ходить, перестал вообще что-либо делать. Встал за кафедрой, скрестил руки на груди и начал смотреть на них. Молча. Спокойно. С лёгкой, почти ленивой полуулыбкой.

Секунды три ничего не происходило. Потом кто-то из гриффиндорцев на задней парте, заметив, что я не говорю, поднял голову и уставился на меня с недоумением. Потом ещё один. Потом ещё. Шёпот начал стихать — не сразу, не дружно, а так, как стихает шум в классе, когда учитель вдруг перестаёт кричать и начинает смотреть: медленно, неравномерно, с паузами, с последними шипящими «ну чё ты, слушай, он замолчал...»

Через полминуты в классе стало тихо. Не идеально тихо — кто-то всё ещё шуршал обёрткой, кто-то шептался, — но в целом тридцать с лишним пар глаз смотрели на меня с тем самым выражением настороженного любопытства, которое бывает у людей, когда происходит что-то неожиданное и они не знают, как на это реагировать.

— Поднимите руку, — произнёс я негромко, — кто из вас считает, что магия — это здорово.

Пауза. Недоумённые переглядывания. А потом — лес рук. Почти все. Даже особенно шумные ученики, даже увлечённые журналами моды слизеринки, даже те самые близнецы на задней парте, даже девочка, которая до этого рисовала на полях учебника и теперь, похоже, забыла про свой рисунок.

Я кивнул. Усмехнулся.

— А теперь поднимите руку те, кто хотел бы жить в мире, где за одно слово «магия» тебя тащат на костёр.

Руки опустились. Все. Одновременно. Как по команде. И в классе стало так тихо, что я слышал, как за окном ветер шевелит листву.

— Вот, — произнёс я. — Примерно так это и было.

Я повернулся к доске и провёл по ней кончиками пальцев. Буквы проступили сами собой:

«Гонения на волшебников. Почему нас боялись».

— Тема сегодняшнего урока — гонения на волшебников, — сказал я, поворачиваясь к классу. — Не восстания гоблинов. Не войны с великанами. Не перечень министров магии по годам правления, от которого, я подозреваю, вы все дружно засыпали на уроках профессора Бинса.

Кто-то из гриффиндорцев хмыкнул. Кто-то из слизеринцев позволил себе сдержанную усмешку.

— Тема гонений у миссис Бэгшот в учебнике написана нормально, так что книгу не закрываем, работаем с ней. А вот по эпохе короля Артура у меня к миссис Бэгшот претензий... — я неопределённо повёл рукой, подбирая слово помягче и не найдя его, — ...много. Но в программе третьего курса она не значится, так что сегодня мы её не трогаем. Может быть, потом. Если доживём.

Кто-то из гриффиндорцев хихикнул.

— Ладно. К делу. Почему магию боялись?

Я обвёл класс взглядом. Кто-то уже достал перо и пергамент, приготовившись записывать. Кто-то продолжал сидеть, подперев голову рукой, с тем самым выражением «ну давай, удиви меня, если сможешь», которое, признаться, действовало на меня несколько... раздражающе.

— И вот тут важно понять одну вещь, — продолжил я, неспешно прохаживаясь вдоль первого ряда и чувствуя, как тридцать с лишним пар глаз поворачиваются за мной, — магия не добрая и не злая. Её не существует в двух вариантах. Нет никакой «светлой» магии и никакой «тёмной». Есть одна магия, одна сила, которую можно использовать во благо, а можно во зло. Как нож. Как огонь. Ножом можно нарезать хлеб, а можно перерезать горло. Огнём можно согреть дом, а можно сжечь его дотла. Магия — точно такая же. Ею можно лечить, строить, защищать, принимать роды, когда обычная повитуха уже бессильна. Но ею же можно убить. Подчинить. Отравить. Заставить человека делать то, чего он не хочет.

Я видел, как девочка на среднем ряду — Лоррейн Хилл, та самая, с тёмными косичками, которая вошла первой и села у окна, — перестала подпирать голову рукой и выпрямилась, глядя на меня с тем самым выражением, которое означает, что ей стало интересно. По-настоящему. Это был искренний, а не просто вежливый интерес.

— И вот в чём проблема, — я развёл руками, остановившись у окна. — На протяжении всей истории находились те, кто использовал магию во зло. Их было немного. Горстка. Но достаточно, чтобы все остальные начали бояться. Не конкретных злодеев. А магию вообще. Всех, кто ею владеет. Поголовно. Без разбора. Потому что обычный человек, который не умеет колдовать, не знает, что ты сделаешь в следующую секунду. Вылечишь его ребёнка или превратишь его в жабу. И он не хочет проверять. Ему проще убить тебя первым.

Кто-то на задней парте — кажется, один из близнецов, хотя я всё ещё путал, который из них который, — перестал черкать на пергаменте и поднял голову. Второй, сидевший рядом, тоже. И на их веснушчатых лицах уже не было привычных ухмылок. Только внимание. Живое, настоящее, голодное.

— И так было всегда. Испокон веков. Один натворил дел — а расплачивались все. Один использовал магию во вред — а боялись каждого, кто ею владел. Волшебников убивали. Сжигали. Обезглавливали. Топили. Не потому, что они были злыми. А потому, что кто-то другой был. А они просто были. Просто владели тем, чего другие не понимали. И боялись.

Я замолчал. Дал им переварить. Дал им представить. Дал им почувствовать.

А потом, не говоря ни слова, не предупреждая, не произнося ни одного заклинания вслух, я просто посмотрел на класс. И мои глаза — оба, на долю секунды — полыхнули глубоким, расплавленным золотом.

Воздух в кабинете дрогнул, сгустился, и стены — каменные, серые, привычные, с облупившейся краской и пятнами от старых заклинаний, — дрогнули и исчезли, растаяли, как туман под лучами солнца, и вместо них возникла площадь. Мощёная камнем. Серое небо, низкое, тяжёлое, давящее. Толпа. Живая, гудящая, дышащая толпа, размахивающая факелами, и запах дыма, и запах горящей смолы, и крики, не слова, а именно крики, те самые, от которых хочется закрыть уши, но ты не можешь, потому что руки заняты тем, что сжимают чей-то локоть, чей-то рукав, потому что ты не один в этой толпе, и все вокруг кричат, и ты кричишь вместе с ними, потому что иначе невозможно.

Кто-то на первой парте вскрикнул, кто-то на задней инстинктивно отшатнулся, едва не свалившись со стула, и девочка с тёмными косичками вцепилась в край парты побелевшими пальцами, а тот самый слизеринец на первой парте, высокий, худой, с бледным лицом и холодными серыми глазами, замер, глядя на иллюзию с выражением, которое я не смог бы назвать иначе, чем потрясение, и даже близнецы на задней парте сидели абсолютно неподвижно, не мигая, не дыша, и на их веснушчатых лицах не было ни тени привычных ухмылок.

— Это реконструкция, — произнёс я, и голос мой звучал откуда-то сверху, со всех сторон сразу, обволакивая, погружая, не давая вырваться. — Слепок того, что описано в архивах.

Толпа в иллюзии гудела, кричала, размахивала факелами, а в центре площади стоял столб, грубо сколоченный, и к нему была привязана фигура, не старая, не молодая, обычная, с лицом, на котором уже не было страха, только усталость, бесконечная, беспросветная усталость, и эта фигура молчала, не кричала, не плакала, не звала на помощь, просто смотрела в толпу, и в её глазах было то, что я видел тысячу раз за свою жизнь: непонимание, детское, растерянное, абсолютно искреннее непонимание того, почему.

— Её звали Элеонора, — произнёс я негромко. — Она была целительницей. Лечила магловских детей от лихорадки. Помогала роженицам. Снимала боль с умирающих. Люди из соседних улиц приходили к ней тайком, потому что она была единственной, кто мог помочь. А когда пришёл мор и половина прихода слегла, они пришли к ней все, все до единого, и она спасла их, каждого. А через месяц, когда мор отступил, они пришли снова. С факелами. Потому что кто-то сказал, что она ведьма. Потому что кто-то испугался. Потому что страх проще, чем благодарность.

Иллюзия сменилась, и теперь мы видели другое: не площадь, не толпу, а тесную, сырую комнату, подвал, десятки людей, прижавшихся друг к другу, дети, старики, женщины, все молчат, все слушают, а сверху, где-то далеко, наверху, тяжёлые шаги и голос, кричащий что-то, и все в подвале замирают, перестают дышать, потому что если их найдут, то всё, конец.

— Вот так волшебники прятались, — сказал я. — Не «добровольно уходили в подполье». Не «мудро принимали решение скрываться». Они прятались, как звери. В норах. В подвалах. В щелях между камнями. И молились, чтобы их не нашли.

Иллюзия растаяла, стены вернулись, кабинет стал снова кабинетом, парты партами, но тишина осталась, другая, не ленивая, не скучающая, живая, напряжённая, такая, в которой слышно, как кто-то сглатывает, как кто-то судорожно выдыхает, как что-то падает на пол и никто не наклоняется это что-то поднять.

— Миссис Бэгшот пишет об этой эпохе достаточно честно, — произнёс я после паузы, возвращаясь к столу и облокачиваясь на него руками, — и я не собираюсь с ней спорить. Но есть одна вещь, которую не напишет ни один учебник, потому что ни один историк не может передать того, что чувствуешь, когда стоишь в подвале и слушаешь шаги наверху. Ни один историк не напишет, каково это — знать, что тебя убьют не за то, что ты сделал, а за то, чем ты являешься. За то, что ты просто есть. За то, что в тебе течёт то, чего другие не понимают и боятся.

Я замолчал. Обвёл класс взглядом. Тридцать с лишним лиц. И ни на одном — ни скуки. Ни безразличия. Ни того самого ленивого «ну давай, удиви меня», которое я видел пять минут назад. Только внимание. Живое, настоящее, голодное. И что-то ещё. Что-то, похожее на сочувствие.

— А теперь задание, — сказал я, отталкиваясь от стола. — Разделитесь на пары. Гриффиндорец со слизеринцем.

По классу прокатился недовольный ропот, кто-то из слизеринцев скривился, кто-то из гриффиндорцев закатил глаза, кто-то на задней парте пробормотал что-то нелицеприятное, но я сделал вид, что не услышал.

— Я не оговорился. Гриффиндорец со слизеринцем. У вас десять минут. Вопрос один: если бы вы жили в эпоху, когда магия под запретом, и у вас был дар, что бы вы делали? Скрывали бы его? Использовали тайком, помогая людям, рискуя быть пойманными? Или молчали бы и не использовали вовсе, лишь бы выжить? Запишите. Обоснуйте. Начали.

Ропот усилился, но они начали двигаться, неохотно, медленно, с тем самым выражением «ну ладно, раз надо, значит надо», которое бывает у людей, когда им дают задание, которое они не хотят делать, но понимают, что отвертеться не получится. Я видел, как Лоррейн Хилл встала и направилась к ближайшему слизеринцу, тому самому, бледному, с холодными глазами, и тот посмотрел на неё с выражением человека, которому предложили съесть живого паука, но встал, и они склонились над одним пергаментом, и через минуту уже о чём-то спорили, тихо, но горячо, и я видел, как бледный слизеринец что-то записал, а Лоррейн Хилл покачала головой и зачеркнула, и он записал снова, и она кивнула.

Я ходил между партами, слушал, кивал, изредка вставлял слово, не поучал, не исправлял, просто слушал, и они говорили, спорили, шептались, кто-то горячился, кто-то молчал и просто писал, а близнецы Уизли сидели рядом с парнишкой и что-то ожесточённо черкали на пергаменте, и парнишка выглядел так, словно предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь, но писал, старательно, усердно, и я видел, как один из близнецов что-то написал и показал второму, и второй закатил глаза и зачеркнул, и первый возмутился, и они зашептались, и парнишка тихо сказал что-то, и оба близнеца замолчали и посмотрели на него с удивлением, а потом один из них медленно кивнул и записал то, что сказал парнишка.

Десять минут пролетели незаметно.

— Время, — сказал я. — Кто хочет поделиться?

Рука. Тонкая. Неуверенная. Лоррейн Хилл.

— Да, мисс Хилл?

Она встала, облизнула пересохшие губы, помолчала секунду, собираясь с мыслями, и произнесла:

— Мы подумали, что скрывали бы дар. Но использовали бы его тайно. Помогали бы людям. Потому что если ты можешь помочь и не помогаешь, потому что боишься, ты ничем не лучше тех, кто тащит тебя на костёр. Они убивают из страха. А ты молчишь из страха. И то, и другое — трусость.

Тишина. А потом кто-то из гриффиндорцев захлопал, за ним ещё один, и вот уже весь класс хлопает, негромко, неуверенно, но искренне, и даже слизеринцы, даже тот самый бледный, который пять минут назад смотрел на Лоррейн Хилл как на живого паука, хлопает, и я вижу, как уголки его губ чуть заметно дрогнули, и это, пожалуй, лучшее, что я видел за всё утро.

— Пять очков Гриффиндору и пять очков Слизерину, — произнёс я, и в голосе моём было тепло, настоящее, не наигранное, не вежливое, а то самое, которое бывает, когда тебе говорят что-то умное и ты не можешь не улыбнуться. — Невероятно точный ответ, мисс Хилл. Именно так и было. Те, кто прятался и молчал, и те, кто помогал тайком, рискуя жизнью, — они все были волшебниками. Но вторые... вторые были людьми. В лучшем смысле этого слова.

Я посмотрел на часы. До звонка оставалось несколько минут. Я хлопнул в ладоши, привлекая чужое внимание.

— А теперь домашнее задание. Вы напишете мне письмо. От лица волшебника, который живёт в эпоху запрета. Который прячет свой дар. Который боится. Напишите то, что он не может сказать вслух. То, что он думает ночью, когда все спят. Размер произвольный. Свободны.

Звонок.

Они встали, зашумели, задвигали стульями, но как-то иначе, не лениво, не равнодушно, и кто-то из гриффиндорцев, проходя мимо моего стола, тихо сказал: «Спасибо, профессор», и я кивнул, просто кивнул, не посмотрел на него, потому что если бы посмотрел, то, наверное, улыбнулся бы слишком широко, а это было бы непедагогично.

Поток учеников хлынул к двери, я отошёл в сторону, пропуская их, и когда последние скрылись в коридоре, шагнул за дверной косяк, просто встал, скрестив руки на груди, и стал ждать, не знаю зачем, может, просто хотел постоять в тишине ещё минуту, а может, услышал шёпот, тихий, быстрый, заговорщицкий, из-за угла коридора.

— ...а я говорю, сейчас. Пока он не ушёл.

— А если он заметит?

— Не заметит. Он стоял спиной. Давай, давай. Быстро.

Голоса близнецов. Фред и Джордж. Или Джордж и Фред. Я не видел их, только слышал, и слышал, как что-то шуршит, как что-то щёлкает, как кто-то хихикает, тихо, злобно, предвкушающе.

— Держи крепче. Когда он выйдет — отпускаешь. Прямо над головой. И всё.

— А что это вообще?

— Болотная слизь. Воняет три дня. Не отмывается.

— Красавчик.

Я стоял за дверью, не двигался, не дышал, и чувствовал, как внутри поднимается что-то, не злость, нет, злость — это слишком простое слово, скорее усталое, горькое разочарование, потому что я только что рассказывал им о людях, которых убивали за то, чем они были, о страхе, о трусости, о том, что магия — это ответственность, а они готовились вылить на меня болотную слизь.

Что ж.

Я чуть повернул кисть, едва заметно, на долю дюйма, и мысленно направил одно слово, не вслух, губами, так тихо, что даже если бы они стояли вплотную, не услышали бы.

Reflecto.

Заклинание было простым, примитивным, детским, по меркам того, на что я был способен, но элегантным, потому что оно не уничтожало то, что они приготовили, не обезвреживало, оно просто разворачивало, возвращало посыл отправителю, с точностью до дюйма.

Из-за угла раздалось громкое, сочное «ШЛЁП!», а затем тишина, секундная, ошарашенная, а потом:

— ФРЕД!!!

— ЭТО НЕ Я!!! ЭТО ТЫ!!!

— Я НЕ ДЕРЖАЛ!!! ОНО САМО!!!

— ФУУУУ!!! ОНА В ВОЛОСАХ!!! В ВОЛОСАХ!!!

Топот. Быстрый. Панический. Кто-то бежал по коридору, поскальзываясь, кто-то ругался, а потом всё стихло, и только далёкое, удаляющееся: «МАКГОНАГАЛЛ НАС УБЬЁТ!!!»

Я вышел из-за двери, посмотрел в конец коридора, пусто, только на полу темнело большое, липкое, отвратительно пахнущее пятно.

Я усмехнулся. Тихо. Устало. Покачал головой.

А потом повернулся, чтобы вернуться в класс, и замер, потому что через доску, прямо сквозь неё, в класс вплыл полупрозрачный силуэт.

Профессор Бинс.

Он не вошёл, не влетел, не появился, он именно вплыл, как клочок тумана, который забыл, что должен был раствориться ещё триста лет назад, серый, полупрозрачный, с тем самым выражением лица, которое бывает у человека, который забыл, зачем он вообще пришёл, но всё равно идёт, потому что ноги привыкли.

Он не посмотрел на меня. Не посмотрел на пустой класс. Не посмотрел ни на что. Подплыл к кафедре. Остановился. Открыл рот.

— ...и таким образом, восстание гоблинов тысяча шестьсот двенадцатого года было подавлено силами Министерства магии, что привело к подписанию так называемого Уэльского соглашения, которое, однако, не было ратифицировано вплоть до...

Он бубнил, монотонно, плоско, бесконечно, его полупрозрачные губы шевелились, из них лился ровный поток слов, и ни одно из этих слов не было адресовано кому-либо, он не видел меня, не видел пустых парт, не видел запаха болотной слизи, тянущегося из коридора, не видел ничего, он просто читал, в пустоту, в стену, в никуда.

— Профессор Бинс, — произнёс я.

Ноль реакции.

— Профессор Бинс. Вы больше не преподаёте. Вас уволили.

Он не повернулся. Не моргнул. Не изменил траекторию.

— ...пункт третий которого гласил, что каждый гоблин, застигнутый с оружием в пределах магического поселения, подлежит немедленному аресту и заключению в Азкабан сроком на...

Я подошёл ближе, встал прямо перед его полупрозрачной фигурой.

— Катберт. Вы. Уволены. Здесь. Больше. Нет. Урока.

Бинс моргнул. Один раз. Медленно. Как сова, которую разбудили среди бела дня.

— ...и заключению в Азкабан сроком на четырнадцать месяцев, однако в случае повторного нарушения срок увеличивался до...

И, невозмутимо продолжая бубнить себе под нос про гоблинские налоги, он уплыл сквозь закрытую дверь, всё тише, всё дальше, пока не растворился окончательно.

Я стоял посреди пустого класса. Один. В тишине. Только запах болотной слизи тянулся из коридора, да на доске всё ещё светились белые буквы: «Гонения на волшебников. Почему нас боялись».

Я медленно подошёл к своему столу, оперся на него обеими руками, склонил голову и выдохнул, долго, тяжело, не от усталости, не от истощения, а от волнения, от того самого, дурацкого, почти забытого волнения, которое я, казалось, навсегда похоронил в себе тысячу лет назад.

Первый урок прошёл.

Я выпрямился, посмотрел на дверь, на доску, на пустые парты, на тёмное пятно у порога, и, несмотря ни на что, усмехнулся, устало, криво, нехорошо.

Впереди было ещё шесть таких уроков. Шесть классов. Шесть пар глаз. И, судя по всему, ещё шесть визитов профессора Бинса, который, похоже, собирался приходить сюда до скончания времён, независимо от того, уволили его или нет.

Но я был готов.

Наверное.

От Беты:

Проверено! Вау! Хотела бы я на такой урок. А вы?