На осколках мира (джен)

Остаток дня они ковыляли к лесу.

Это оказалось сложнее, чем представлялось на первый взгляд: очень скоро путь им преградил очередной овраг, по дну которого бежал даже не ручей, а небольшая, вобравшая в себя талые воды речка, и некоторое время Углук и Тейвен брели вверх по течению, полагая, что рано или поздно речка иссякнет и даст им возможность перебраться на другую сторону, не замочив ног и не увязнув в грязи. Шли в угрюмом молчании, говорить им по-прежнему было не о чем, да и незачем; обида и ярость Тейвен выкипели, но до конца не пропали — запеклись в душе грубой болезненной коркой и временами саднили, точно царапина, — а Углук, кажется, и вовсе предпочитал выкидывать из головы всё, что непосредственно не касалось окружающих вещей. Тейвен всё больше овладевало уныние: наваливалась усталость, донимало обессиливающее нытьё в покалеченной ноге, болели натертые до мозолей подмышки, и никакой надежды на завершение страданий не было и не предвиделось, даже темная полоска леса, маячившая на краю земли, не приближалась ни на йоту... Хотелось забыть обо всем, лечь и уснуть — хоть ненадолго, хоть на пару часов, — но Тейвен не была уверена, что в таком случае Углук не начнёт поднимать её пинками, и не осмеливалась этого выяснять...

Некоторое время в ней ещё теплилась надежда, что пугливая лошадь не убежала далеко, и рано или поздно они вновь её увидят — но нет, несчастная кобыла, пораженная выходкой орка до глубины существа, наверно, умчалась до Врат Рохана и больше не давала о себе знать. Тщетно Тейвен окидывала взором окружающие равнины — они были пусты и безжизненны... Углук по-прежнему брел чуть позади — молчаливый погонщик, следящий за сохранностью вверенной ему козы, — хромал, припадая на раненую ногу, иногда начиная глухо ворчать под нос. Украдкой оборачиваясь, Тейвен неизменно натыкалась на его пристальный, внимательный взгляд. Впрочем, однажды, оглянувшись, она обнаружила, что он отстал на несколько шагов — и стоит, полусогнувшись, закрыв глаза и тяжело дыша, всем телом навалившись на палку. Тейвен тоже застыла на месте, не зная, что делать — подойти и спросить, что с ним, или прикинуться, что она ничего не заметила? — но он, видимо, услышал, что её шаги затихли, и тут же поднял голову, подобрался, коротко, с раздражением, взрыкнул. Рассердился, что она стала свидетелем его боли...

Всё вокруг было тоскливым и бесцветным, даже погода, днем тёплая и солнечная, к вечеру испортилась. Небо грозило дождём; по нему бежали, обгоняя друг друга, черно-серые тучи, даже на вид такие тяжёлые и напитанные влагой, что казалось странным, почему они с бульканьем не плюхаются на землю. Солнце, отгородившееся этими тучами от мира, не грело, и Тейвен опять начала замерзать; речка казалась глубиной едва ли по колено, но ничего похожего на переправу по-прежнему не попадалось, и при одной мысли о том, что рано или поздно им придётся лезть в ледяную воду, у Тейвен сводило зубы. Единственные живые существа вокруг — трясогузки, бегавшие по берегу речки, — куда-то подевались; лишь высоко в небе кричали невесть откуда взявшиеся во́роны, летали кругами, будто ждали, когда путники окончательно обессилеют и падут замертво. Один из воронов — большой, черный, разбойничьего вида, — опустился на землю неподалеку и следил за Тейвен так пристально и внимательно, что ей захотелось запустить в него камнем. К её удивлению, Углук вдруг яростно прорычал:

— Не смей! Нельзя трогать воронов!

— Это ещё почему? — спросила она хмуро.

Он хрипло ухмыльнулся:

— Примета дурная. Худо будет.

Хуже, кажется, быть уже и без того не могло, но Тейвен не стала возражать: мать учила её верить в приметы... Она выпустила из рук камень; ворон громко, точно с насмешкой каркнул, поднялся в воздух и улетел на северо-запад, к Бродам.

* * *

...На ночлег пришлось устроиться на пятачке берега под склоном оврага. Выкопать яму для очага в песчаной стене оказалось проще, чем в плотной степной земле, но варить было нечего, пришлось обойтись сухарями, найденными в загашнике разбойника, и последней парой картофелин, запеченных в золе. Тейвен охотно выпила бы кипятка, чтобы согреться, но вода в речке была мутная, полная песка и грязи, а ни родника, ни даже подтаявшего сугроба поблизости найти не удалось.

К счастью, к вечеру наконец объявился Гаэрон, у которого на всё был готов странный совет:

«Что за беда, Тейвен? Возьми кусок кожи или коры, сверни его конусом, на дно положи слой речного песка, сверху — слой угля и накрой всё тряпицей или кусочком мха. Процеди сквозь эту штуку мутную воду. Ведро ты, конечно, так не нацедишь, но пара чашек чистого питья у тебя будет».

В разъяснениях Гаэрона всё, как всегда, звучало легко и просто. Впрочем, ничего подобного само́й Тейвен в голову бы и не пришло... Она послушно свернула кусок бересты, набила его песком и углями, процедила воду — ей требовалось хоть чем-то заняться, чтобы задействовать руки и особенно голову, вытряхнуть из неё обессиливающий круговорот невеселых мыслей...

Тем не менее спокойный уверенный голос эльфа её немного приободрил — все-таки присутствие незримого собеседника позволяло ей не чувствовать себя совсем уж потерянной и одинокой. И вновь она поймала себя на том, что почти рада его появлению — так отчаянно ей хотелось услышать ободряющие слова хоть от кого-то причастного к её злоключениям и проявляющего к ней толику заботы. Но в ответ она сумела лишь неловко пробормотать:

«Тебя долго не было, Гаэрон. Ты совсем про меня забыл».

«Не забыл. Я всегда помню о тебе, но иногда тоже бываю занят, — суховато откликнулся эльф, и в его сдержанном тоне Тейвен почудился едва заметный упрек. — Кстати, как там дела у твоего орка? Хотелось бы узнать, помогает ему то снадобье, о котором я тебе говорил, или нет».

«Понятия не имею, — уныло сказала Тейвен. — Он со мной не больно-то этим делится. Может, и помогает».

Состояние её смятенного духа от Гаэрона не укрылось:

«Что с тобой, дитя? Что-то случилось?»

«Нет... ничего особенного. Почти». — Вряд ли стоило говорить ему обо всем произошедшем за день — это было глупо, да и не имело особого смысла, — но Тейвен всё же не смогла удержаться: уж кто-кто, а Гаэрон понимал все её беды и печали лучше всех. Она напоминала себе, что ни разу его не видела и не знает о нем почти ничего, но, стоило ей услышать его мягкий, исполненный участия голос, всë её недоверие и надуманные страхи тут же таяли, как туман под лучами солнца. И как-то само собой получалось поведать ему и про все события дня, и про орка, и про зыбун, и про охоту за лошадью... Лишь о своём неудавшемся побеге она говорить все-таки постеснялась — незачем эльфу было знать о её нелепых помыслах и их ещё более нелепом, даже постыдном провале. Незачем было знать о том, какая она наивная дура...

Выслушав её сумбурные излияния, Гаэрон с сожалением вздохнул:

«Значит, кобыла всё же вырвалась и удрала? Досадно. Но, по крайней мере, кое-какими необходимыми вещами вам удалось разжиться, это хорошо».

Слабое утешение, подумала Тейвен. Но за неимением другого приходилось довольствоваться и этим...

Вокруг мало-помалу сгущалась темнота. Углук не появлялся — шарился где-то в степи со своими ловушками. Тейвен сидела, завернувшись в одеяло, возле костерка, разведенного в нише в стене, так близко к огню, что в лицо ей порой летели хлопья пепла. Позади ворчала речка, в сухих камышах шелестел ветер. То ли Гаэрон сумел обуздать своевольную нить, то ли просто был сейчас в благодушном настроении — но браслет не обжигал кожу, лишь осторожно грел, и Тейвен спрятала руку под одеяло, чтобы извлечь как можно больше тепла даже из такого сомнительного источника. Ей не хотелось, чтобы эльф опять пропадал в невнятное никуда.

«Гаэрон, послушай... Ты сказал, что магия браслета отозвалась на меня потому, что в моих предках, возможно, были люди Нуменора. Но ведь это значит, что я тоже могу, ну... управлять этой магией, этими камнями... подчинять их себе, да? Как это делаешь ты?»

Гаэрон как будто удивился вопросу:

«Интересный поворот. Кажется, до сих пор ты мечтала от браслета избавиться — а теперь думаешь о том, чтобы его использовать?»

Тейвен смешалась.

«Нет, я... Не использовать. Просто... я хочу уметь защититься от... От тех, кто может дотянуться до меня нитью, но с кем я не хочу разговаривать. Это очень странно, по-твоему?»

«Ах, вот оно что. — Гаэрон задумался. — Что ж, с учётом твоего происхождения... возможно, тебе и в самом деле в какой-то мере удалось бы обуздать магию говорящих камней. Но, прямо скажем, вряд ли у тебя хватит для этого сил и умений».

«Но ведь этому можно научиться?»

В голосе Гаэрона скользнул едва заметный холодок:

«Я бы тебе не советовал даже пытаться».

«Почему?»

«Как раз по тем причинам, о которых ты говоришь. Ты никогда не имела дела ни с магией, ни с магическими вещами, а они не любят неумелого обращения. И твои, прямо скажем, неуклюжие попытки установить или разорвать нить живо привлекут внимание того, о ком тебе наверняка не хочется даже вспоминать».

Тейвен вздрогнула.

«Того... мага?»

«Да. А то и кое-кого похуже. В мире много разных сил, дитя, и не все они настроены к людям дружелюбно».

Тейвен молчала. Что ж, всё с этим было понятно. Значит, как была она игрушкой в руках каких-то эльфов, магов и прочих «разных сил», так и обречена была ею оставаться — и не имела ни малейшей возможности это изменить.

«Не огорчайся, Тейвен, — помолчав, мягко добавил Гаэрон. — Я обещал тебе помочь — и помогу, причём гораздо раньше, чем ты думаешь. Полагаю, мы скоро встретимся, и тогда сумеем разобраться и с твоим браслетом, и с его странной магией... Ждать осталось недолго».

У Тейвен перехватило дыхание. Не то от страха, не то от какого-то щекочущего, волнительного предвкушения — она сама не могла понять.

«Встретимся, Гаэрон? Значит, это правда? Ты не... не...»

«Разумеется, не. Не лгу и не шучу. По-твоему, я могу позволить себе так над тобой шутить?»

«Но... когда, Гаэрон? И как? Ты же говорил, что ты далеко...»

«Да, далеко. Но я примерно представляю местность, где вы находитесь — ты и твой орк. И выслал кое-кого из моих друзей вам навстречу, чтобы они тебя защитили и помогли».

«Каких... друзей? Эльфов?»

Гаэрон отозвался уклончиво:

«Ну... в некотором роде. Главное — не пугайся, когда их увидишь, они не причинят тебе вреда».

«Почему я должна испугаться? — пробормотала Тейвен. — Они что... такие страшные? Я слыхала, что эльфы прекрасны...»

«Именно так. Но для человеческого глаза эта красота, гм, может быть непривычна... её нужно уметь увидеть. Поэтому я тебя и предупреждаю... просто на всякий случай. Поняла?»

«Д-да...»

«Вот и молодец. Последнее дело — судить о содержании вещей лишь по внешней форме... Даже орки, знаешь ли, в далёком прошлом произошли от эльфов и потому имеют в себе частицу их естества».

«Ты имеешь в виду, что орки — тоже эльфы? Смешно...»

«Вовсе нет. Разве может быть смешным умение смотреть в суть вещей?»

Тейвен растерялась. Гаэрон как будто говорил совершенно серьёзно — и тем не менее Тейвен не могла отделаться от ощущения, что он над ней посмеивается — не злобно, скорее благодушно-снисходительно, — но чувствовать это было всё равно неприятно.

«Гаэрон? Я тут подумала... Ты знаешь обо мне почти всё... но очень редко говоришь о себе. Расскажи... про эльфов, про то, как ты живешь. Если уж мне предстоит с тобой встретиться, мне надо узнать о тебе хоть что-то...»

Она смущённо умолкла, не уверенная, стоит ли продолжать — или она слишком бесцеремонно вторгается на запрещенную территорию? Гаэрон медлил с ответом, и Тейвен решила, что он ищет предлог распрощаться и разорвать нить, но, к её некоторому удивлению, он не стал увиливать:

«Понимаю. Что ты хочешь услышать?»

«Ты сказал, что живёшь далеко... в горах... В уединенной горной долине. Расскажи... об этом месте. Наверно, оно чудесное...»

Гаэрон опять помолчал, то ли обдумывая просьбу, то ли просто подыскивая подходящие слова, потом заговорил — тоном неторопливым, раздумчивым, даже мечтательным:

«О да, место чудесное... Ты права. Даже не знаю, как тебе его описать... Оно сокрыто от мира, и найти его непросто — туда дозволено входить лишь тем, кому ведомы пути эльфов, а эльфы не особенно жалуют чужаков... Представь глубокую долину меж гор — она уютна и тениста, её окружают высокие скалы — суровые, величественные, поросшие лесом. На закате и на рассвете их верхушки золотит солнце. А между скал падают водопады, будто серебряные нити: где-то одним мощным потоком, а где-то просто россыпью струй — и разбиваются у подножия утесов на мириады брызг. В этих брызгах, как в бриллиантах, играет радуга... А какой здесь упоительный воздух!..»

«Упоительный?»

«Он чист и прозрачен — сладкий, прохладный, пахнущий мокрым камнем и хвоей. И такой лёгкий, что, кажется, сто́ит тебе вдохнуть чуть поглубже — и разом вспорхнёшь в небеса, словно птица...»

«Наверно, там очень шумно... среди водопадов?»

Гаэрон засмеялся:

«Вовсе нет. Шум водопадов тревожит не более, чем пение птиц — он приятен и привычен, как истинный голос гор, он ободряет и утешает. Стоишь на каменной террасе, слушаешь говор воды, подставляешь лицо ветру — и все тревоги уходят, будто их уносит течением. А иногда, особенно по вечерам, в песню гор вплетается и иная музыка — скрипки, арфы, флейты... Эльфы танцуют на полянах, веселятся, смеются. Под деревьями зажигается множество фонарей — вспыхивают тут и там, и кажется, будто в лесу прячутся упавшие с неба звезды...»

«Это звучит, как сказка...»

«В каждой сказке есть доля правды, не так ли?»

Ласковый, проникновенный голос Гаэрона успокаивал и обволакивал, и Тейвен, завороженная, закрывала глаза. Она качалась на волнах мягкой дремоты, как бывало в детстве, когда, засыпая, она лежала в своей постели, слушая голос матери. Её охватывало тёплое, позабытое в последнее время ощущение уюта; мысли уплывали далеко-далеко, к дому, в голове рождались знакомые видения и родные образы: мать, смеющаяся, поглаживающая свернувшуюся у неё на коленях серую кошку, отец, поправляющий кочергой угли в жарко натопленной печи, старая яблоня в осеннем саду, роняющая на траву первые жёлтые листья... Тейвен вздыхала во сне от теснящей её грудь сладкой грусти, и сон мягко обнимал её и увлекал за собой — тихий, глубокий, целительный...

* * *

Она проснулась резко, как от толчка.

Была уже глубокая ночь.

Костер в песчаной нише угас — лишь под слоем золы едва заметно краснели угли. Дождя, к счастью, не случилось, но вокруг стоял густой мрак — настолько плотный, что казалось, будто за крýгом света мир заканчивается, а стена оврага, ниша с очагом и сама Тейвен подвешены в черной пустоте. Видимо, небо по-прежнему было затянуто тучами, и ни звездный, ни лунный свет не рассеивали эту павшую на землю вязкую тьму.

Тейвен прислушалась, пытаясь понять, что́ её разбудило.

Чуть в отдалении негромко шумела река... Но в этот шум вплетался ещё какой-то звук, доносящийся с противоположного берега — треск палого тростника под тяжелыми шагами, словно по ту сторону реки ходил кто-то большой и грузный; звук то приближался, то удалялся, то вовсе стихал, точно невидимое во мраке существо останавливалось и замирало на несколько минут, — а потом вновь принималось бродить вдоль кромки воды.

Кто это? Человек? Или зверь? Откуда он здесь — ночью, во тьме?.. Может, та беглая лошадь всё же вернулась?

Но шаги — медленные, шаркающие — не напоминали ни поступь человека, ни топот копытного животного; казалось, кто-то волочит по земле и жухлой траве плотно набитые мешки с песком. Тейвен привскочила, напрягая слух; по спине её пополз неприятный холодок. Может, это какой-то хищник? Медведь? Варг? Каменный тролль? Или, мелькнула в голове неожиданная мысль, это те гаэроновы «друзья», о которых он ей говорил? Эльфы? Конечно, для эльфов странно так шумно и бестолково блуждать в темноте... но, может, для них это дело обычное, она же ничего про них не знает...

Чья-то тяжелая лапа легла ей на плечи и придавила к земле:

— Тихо!

Углук, видимо, тоже почуял чужое присутствие и насторожился. Тейвен уткнулась носом в песок; под весом крепкой орочьей лапы она не смогла бы даже пискнуть, если бы захотела. Ей вдруг сделалось жутко...

Странное существо стояло совсем близко, на другом берегу реки, отделенное от Тейвен и Углука полудюжиной ярдов бегущей воды. Оно молчало, тяжело переступая с ноги на ногу, лишь странно, гулко пыхтело, потом, судя по всплеску, ступило в воду; ушей Тейвен коснулось негромкое, утробное ворчание, как ворчит большой раздраженный зверь. «Урр-рум...» «Грру-ум...» — бухтела невидимая тварь. Неужели холод воды этому чудищу нипочем?! Тейвен стало страшно до судороги в желудке: кто бы ни стоял там, в темноте, в нескольких шагах, ему нечего было делать здесь, на этом берегу: от него исходило ощущение тупой, но в то же время беспощадной, слепой мощи, точно от вращающихся мельничных жерновов, которым все равно, что́ молоть: зерна, крупу или чьи-то кости... Несколько томительных мгновений тянулись бесконечно; шумела река, остро пахло прелой листвой и чем-то тяжелым, сырым, вроде мокрой древесины... потом что-то проскрипело в темноте, как скрипит старая сосна под ветром. Существо повернулось (судя по звукам, им производимым, оно было футов двенадцати ростом, не меньше) и побрело дальше по воде, вниз по течению, по-прежнему глухо бурча, ворча и вздыхая, его тяжёлые шаги, сопровождаемые всплесками воды, медленно затихали в отдалении...

Над ухом Тейвен судорожно вздохнул Углук. Чуть помедлив, медленно отстранился и сел на песке, привалившись спиной к стене оврага. Повернув голову, мрачно смотрел вслед ушедшему чудищу, поводя носом, точно принюхиваясь.

— Ушёл. — Лапа, придавливавшая Тейвен к земле, наконец убралась, и Тейвен, сплевывая хрустящий на зубах песок, смогла чуть приподняться и перевести дух. Углук, конечно, извиняться за бесцеремонное обращение даже не думал, а сама Тейвен была слишком напугана и растеряна, чтобы ему за это пенять.

— Кто это? — едва слышно выдохнула она. — Кто это был?

— Деревяшка, — процедил орк. — Из леса. Ходячее бревно... Они медленные и безмозглые, но на пути им лучше не попадаться.

Ходячее дерево? Из Фангорна? Ну, конечно... Тейвен вспомнила, как, вырвавшись из рук разбойников, сидела в темноте на опушке леса — и кто-то, так же длинно и шумно вздыхая, пристально разглядывал её из мрака ночной чащи. Она тогда перепугалась до полусмерти — впрочем, то существо, что было в лесу, казалось куда менее опасным, чем это, от которого веяло какой-то неясной звериной угрозой.

— Лес далеко, — пробормотала она. — Как оно... это бревно... сумело сюда добраться?!

Углук яростно мотнул головой.

— Откуда мне знать... Видать, они не только в лесу сидят, но иногда и по округе шарятся. Знать бы ещё, зачем... У Шарки надо спрашивать, это по его части. Ладно. Сиди тихо, не отсвечивай — как развиднеется, сразу уйдём. Скоро рассвет...

* * *

На завтрак удалось изловить лишь одного сурка, который попался в силки, установленные в глубине оврага; а вот ловушки на луговых кроликов оказались пусты — должно быть, зверьков распугало бродившее ночью по степи существо. Утром Тейвен и Углук поднялись на край лощины — и нашли пятна примятой травы, потёртости и глубокие борозды, оставленные на земле, как будто тут кто-то неумело поработал плугом: ходячее дерево бродило туда-сюда по берегу, а потом ушагало дальше к югу — туда вёл исчезавший за гребнем холма след. Откуда оно взялось? Что его сюда привело? Может, оно что-то (или кого-то) искало? Чем дальше, тем больше Тейвен одолевали смутные опасения. Что, если это чудище — и в самом деле один из тех неведомых «друзей», о которых говорил Гаэрон? Которых он выслал ей навстречу? Ведь предупредил же он, чтобы она не пугалась...

Только его предупреждения не слишком-то помогли. Уж чего-чего, а страха Тейвен натерпелась ночью изрядно. Она и сейчас вздрагивала от каждого шороха, тревожно оглядываясь — но в пределах видимости, к счастью, не было ничего подозрительного: пустая степь, лес на горизонте, звенящий в пасмурном небе жаворонок...

Ей очень хотелось спросить обо всем Гаэрона, но тот не появлялся: дракончик был тих и холоден, глаза его оставались темными и безжизненными. Как Гаэрон управляет нитью? Тейвен потёрла браслет пальцем, покрутила его вокруг запястья, подышала на него, щелкнула дракончика ногтем по носу — ничего не произошло. Видимо, для того, чтобы вдохнуть в него жизнь, на самом деле требовалось нечто большее, чем эти простые действия — нечто такое, что называлось «магией»...

...Пару часов, пока окончательно не рассвело, они пробирались вверх по течению реки. И нашли ещё один след — бесформенные борозды на земле, точно отметины от гигантской метлы — который так же петлял по холмам и уходил дальше к югу. Значит, ночной ходок был не один... Углук негромко выругался сквозь зубы: эти причудливые перемещения ходячих деревяшек ему тоже не нравились. Оглядевшись, он указал на высокий холм, чей гребень возвышался чуть дальше к западу и закрывал собой значительную часть равнины.

— Поднимемся туда, надо осмотреться... Может, станет понятнее, куда идти. Должна же эта поганая речка хоть где-то закончиться!

Тейвен не возражала, да её мнения никто и не спрашивал. Около часа они взбирались на холм: Тейвен, как обычно, ковыляла впереди, Углук хромал сзади. Утром орк сменил повязку на ране — благо, теперь тряпья было достаточно, — но лихорадка его по-прежнему не отпускала, и он глухо кряхтел, когда больная нога неловко подворачивалась на неровностях почвы или россыпи камней. Тейвен не оглядывалась — не хотела опять напороться на его мрачный, вызывающе-свирепый взгляд. Стиснув зубы, она упрямо шла вперёд, не позволяя себе думать ни об усталости, ни о боли в лодыжке, ни об орке, ни о том, что́ вообще творится у неё за спиной.

— Стой! — прорычал Углук, когда до вершины холма осталось несколько шагов. — Куда скачешь, коза? Не высовывайся, целее будешь.

Они осторожно выглянули через гребень холма. Степь впереди была все та же: бесконечная и пасмурная, седая, будто припорошенная пеплом. Кое-где сквозь прошлогоднюю бурую траву пробивались островки свежей зелени, но они лишь подчёркивали общую унылость, как редкие случайные брызги краски на сером холсте. Ветер гнал по равнине холодные волны, шевеля сухую траву, в серых лужах отражалось такое же серое небо, — лишь далеко, в нескольких милях западнее, тянулся по этой картине темный, будто прочерченный углём штрих — степная дорога...

Тейвен нахмурилась. Что это? Неужели... Южный тракт? Выходит, они вовсе не так далеко от него, как ей представлялось?

Углук, приложив ладонь ко лбу, глухо заворчал. Вокруг не имелось никого — ни пешего, ни конного, ни человека, ни ходячего бревна, — но приближаться к тракту было опасно, в любое мгновение по нему мог проехать кто угодно — фермеры, беженцы, лошадники, а то и просто лихие люди...

— Гляди, — пробормотала Тейвен. — Что это? Вон, у поворота...

Там, где дорога уходила за долгий пологий косогор, на обочине темнело несколько странных, выбивающихся из общего фона предметов. Что это? Деревья? Не похоже... Домики, какие-то постройки? Слишком маленькие... Брошенные телеги?

Сердце Тейвен сжалось от тревожной догадки. Она замерла, вглядываясь, чувствуя, как в груди что-то ёкает и обрывается, точно тонкая, чересчур туго натянутая струна. Местность вокруг была смутно знакомой: дорога, очертания холмов, темная нитка леса на горизонте... А что, если... Да не может быть!

Неужели это остатки разграбленного обоза — того самого, который вышел из Дунхоллоу? Того, в котором она, Тейвен, ехала вместе с матерью и соседями, а потом... её похитили разбойники, а мать... что с нею сталось?

Последнее, что Тейвен помнила перед тем, как потерять сознание — мать бежала к ней по дороге, крича и отчаянно протягивая руки, и кто-то из разбойников замахивался на неё мечом... а затем... Тейвен упала... но ещё успела услышать, как вдалеке раздался звонкий звук рожка и топот копыт... Что, если роханский дозор всё-таки подоспел вовремя и мать успела спастись?! Может, она была не убита — только ранена, и люди из Торнхема отвезли её к себе?

Тейвен задохнулась, как от глотка студеной воды.

Надежда была неожиданной, острой, совершенно безумной — но она вспыхнула в сердце ярко и яростно, почти до боли, и сопротивляться этому внезапному порыву у Тейвен не было сил. Она сглотнула, пытаясь удержать в душе этот отчаянный свет, не дать ему развеяться в пыль и прах, не вылиться в бестолковые сейчас слезы. Ноги её ослабли от волнения, но пальцы крепче стиснули костыли — и прежде чем Углук успел что-то сказать, прежде чем она сама успела до конца осознать, что делает, Тейвен сорвалась с места. Быстро, как только могла, она захромала вниз, к дороге, к повороту — ей требовалось вернуться на это место, увидеть, сохранилось ли что-то от их повозки, осмотреть окрестности, попытаться найти хоть какой-то след…

Углук яростно зарычал ей в спину:

— Стой! Куда? Назад!

— Да иди ты! — крикнула Тейвен, не оборачиваясь. — Это наш обоз... Наши повозки! Мне надо знать, что произошло! Мне надо узнать, что... с моей матерью... Может, там что-то осталось...

Она слышала, как Углук, рыча от злости, ругаясь и то и дело сбиваясь с ноги, торопливо заковылял за ней следом, но ей было наплевать. Она шла, почти бежала, при каждом шаге выбрасывая костыли далеко вперед, делая огромные скачки́ вниз по склону — и ни один, ни даже десять орков не смогли бы её сейчас остановить.