Игры Пита (гет)

Когда в первые секунды после моего заявления воцаряется тишина, я не понимаю, сработало это или нет, и только гляжу вниз, на сцену, желая, чтобы она разверзлась подо мной. Но постепенно, по мере того как осознание сказанного мной всецело доходит до всех, гул зрителей начинает нарастать. Слышу вздохи, кто-то кричит: «Нет!». А Цезарь только добивает словами:

— Ох, как неудачно складывается.

Толпа с ним шумно соглашается. Наконец я поднимаю взгляд и печально улыбаюсь безликой массе.

— Да, нехорошо, — говорю сдавленно.

Немыслимо — просто-напросто немыслимо! — раскрывать этот давний секрет здесь во всеуслышание. И не другу, не самой девушке, а Капитолию. И притом нужно, чтобы все в это поверили — хотя это правда! — но в этом месте и в это время всё кажется таким фальшивым. Признание поверх игры упрощает дело, усиливая эффект, но вместе с тем как будто обесценивает этот факт. Просто… дико.

— Ну, не думаю, что тебя можно в этом винить, — продолжает Цезарь. — Сложно не поддаться чарам этой юной леди. А она знала?

— До этого момента нет.

В то же мгновение я перевожу своё внимание на экраны и вижу, что камеры снимают Китнисс крупным планом. Такое выражение я ещё не видел: она смущена, краснеет. Вздыхаю с облегчением: видимых признаков гнева нет. Так или иначе, это уже что-то. Цезарь спрашивает зрителей, хотели бы они услышать её ответ на моё признание, и публика согласно ревёт. Это меня напрягает, но Цезарь всего лишь дразнит нас: время интервью Китнисс уже прошло.

— Что ж, — заключает он, — удачи тебе, Пит Мелларк, и знаешь, мне кажется, я не ошибусь, если скажу за весь Панем: наши сердца с тобой!

Зрители встают, и их аплодисменты оглушают. Это и впрямь меня трогает и одновременно заставляет чувствовать удивительным лицемером, особенно когда я прикладываю ладонь к сердцу и одними губами шепчу «спасибо» публике перед тем, как вернуться на своё место. Когда возбуждение от этого представления утихает, на какой-то миг я даже не могу разобрать, что чувствую и к кому именно.

Не успеваю я сесть, как начинает играть гимн, и все остальные трибуты поднимаются, поэтому я просто занимаю своё место рядом с Китнисс и всё это время стою, устремив взгляд вверх. На экранах замечаю наши лица — похоже, нас показывают везде. Её выражение лица непроницаемо, ну а я закономерно напряжённый.

После гимна нас распускают, и я поворачиваюсь к Китнисс, но она уже спешит прочь, придерживая юбку своего платья. Добравшись до вестибюля, она заскакивает в лифт до того, как я успеваю нагнать её. Приходится ждать следующий. Прямо сейчас я особенно жалею, что мы заранее её не предупредили. Хотя… всё прошло довольно неплохо, даже лучше, чем я ожидал.

Едва я выхожу из кабины на двенадцатом этаже, как Китнисс, двигаясь так быстро и стремительно, что кажется размытым пятном, впечатывает меня в стену ещё до того, как я успеваю её разглядеть. Раздаётся звучный грохот, и когда я наконец умудряюсь сориентироваться, то обнаруживаю себя сидящим в груде обломков, которые когда-то были огромной вазой, обычно стоявшей в коридоре прямо напротив лифтов. Ладони пронзает острая боль, и я огорошено замечаю, что они кровоточат.

— За что?

Весь тот гнев, который я выискивал до этого, теперь предстал во всей красе на её пунцовом, разъярённом лице.

— Ты не имел права! Ни единого права говорить обо мне такое!

За ней разъезжаются двери лифта.

— Что происходит? — вскрикивает Эффи. — Ты упал?

Вместе с Цинной она спешит ко мне, чтобы помочь подняться.

— После того, как она меня толкнула, — говорю я, отмахиваясь от них, когда оказываюсь на ногах. Смотрю на Китнисс в упор, будто впервые её вижу, и, признаться честно, я начинаю допускать мысль, что так оно и есть.

— Ты его толкнула? — поворачивается к ней Хеймитч.

— Это ведь ваша идея, не так ли? — высказывает она ему яростно. — Выставить меня какой-то дурой перед всей страной?

Тем временем я вытаскиваю осколки вазы из ран и пробую надавливать вначале на одну ладонь, а затем на другую, чтобы остановить кровь.

— Это была моя идея, — говорю ей, уязвлённый тем, что она не только не поверила мне, но ещё и не восприняла этот план моим. — Хеймитч только помог.

— О да, Хеймитч так отлично помогает. Тебе, — кисло бросает она.

— Да ты и впрямь дура, — с раздражением налетает на неё Хеймитч. — Думаешь, он навредил тебе? Да этот парень только что дал тебе то, чего ты сама в жизни не достигнешь!

— Он выставил меня слабой!

— Он выставил тебя желанной! И давай посмотрим правде в глаза, тебе бы явно не помешала любая помощь в этом отношении. Ты была немногим романтичнее навозной кучи, пока он не признался, что влюблён в тебя. Как и остальные теперь. Все только и болтают, что о вас — о несчастных влюблённых из Дистрикта-12!

— Но мы не несчастные влюблённые!

Тут Хеймитч окончательно теряет терпение, хватает её за плечи и прижимает к стене.

— Да какая разница? Это всё одно сплошное шоу. И главное тут то, какой тебя воспринимают.

Дальше он начинает говорить ей то, что мы с ним даже не обсуждали, например, как он может продвигать её как обольстительницу — девушку, перед которой парни в штабеля укладываются. Отдаю ему должное, он умеет невероятно здорово придумывать на ходу. И, похоже, ему действительно не всё равно, что происходит с нами — или с ней? Серьёзно, это немного неожиданно.

Но она в упор этого не замечает и отмахивается от Хеймитча, не унимая ярость. Цинна приобнимает её.

— Он прав, Китнисс.

— Надо было меня предупредить, чтобы я не выглядела глупо.

— Нет, ты отреагировала идеально, — примирительно говорит Порция. — Если бы ты знала, то это бы не смотрелось так естественно.

Забавно, все так успокаивают Китнисс из-за её реакции, когда я стою тут рядом и истекаю кровью.

— Она из-за парня своего переживает, — говорю я и отшвыриваю в сторону окровавленный осколок вазы. И удачи ему, добавляю про себя.

— Нет у меня парня, — краснеет она, глядя на меня.

— Неважно, — бросаю ей. Она точно считает меня недалёким. — Но думаю, у него хватит ума выявить блеф. К тому же ты не говорила, что тоже меня любишь. Так что… не всё ли равно?

Вообще я правда не могу понять, почему она так себя ведёт. Не такая уж это катастрофа вдруг узнать, что в тебя влюблены, даже не по-настоящему. Даже если тебе предстоит убить этого человека. Я ожидал, что она выйдет из себя, но не настолько, чтобы впечатать меня в стену.

Но, похоже, мои слова наконец до неё доходят. Успокоившись, она уточняет, достаточно ли хорошо справилась со своей частью, и, получив одобрение, поворачивается ко мне со смущённым видом.

— Прости, что толкнула тебя.

— Ерунда, — бормочу равнодушно. — Хотя формально это запрещено.

— Как твои руки?

В ней вдруг пробуждается забота, и я просто не могу совладать с такими резкими перепадами эмоций.

— Заживут, — огрызаюсь в ответ.

На миг возникает неловкое молчание.

— Давайте есть, — в конце концов говорит Хеймитч, и мы все направляемся в столовую.

— Пит, — вдруг заговаривает Порция, не позволяя мне сесть, — у тебя всё ещё идёт кровь!

Смотрю на свои ладони безучастным взглядом.

— Идём, я отведу тебя вниз.

Мы спускаемся в главный вестибюль, и Порция заводит меня в кладовку отдела для персонала с множеством разнообразных предметов снабжения, включая медикаменты. Там она смачивает ткань и промывает мои раны, затем обрабатывает их мазью и наконец бинтует мои ладони. Всё это время мы молчим, а потом Порция вдруг улыбается мне и касается моей щеки.

— Пит, — говорит она, — не падай духом. Ты поступил сегодня правильно.

— Не знаю, чего я ожидал, — признаюсь ей неожиданно. — Нет, я знал, что она может расстроиться, но какая-то часть меня надеялась, что она… воспримет это хотя бы как комплимент.

— Не забывай, что обстоятельства у вас очень непростые, а ещё… — она кусает губу, — суть благородных поступков в том, что они совершаются бескорыстно. Поэтому нужно напоминать себе, что не стоит ожидать от этого ни платы, ни признания.

— Я знаю, — киваю в ответ, — просто… Я не хочу умирать.

И после этого признания, которое я произношу вслух впервые за всё время, по моим щекам, серебрящимся от макияжа, начинают катиться слёзы.

— Понимаю, — обнимает она меня, — и Пит… не беги намеренно навстречу неизбежному. Если придёт твой час, то ты поймёшь. Но не стоит опережать события. Борись за свою жизнь так же, как за её.

Она права. Вытираю лицо — это последние слёзы, которые я могу себе позволить. Завтра я буду уже профи.

— Готов вернуться?

— Ага.

Когда мы присоединяемся к остальным за ужином, Китнисс бросает на меня обеспокоенный взгляд. Наперекор здравому смыслу позволяю себе насладиться такому неожиданному повороту событий. Уже несколько дней она не смотрела в мою сторону, и, ей-богу, мне сейчас это жизненно необходимо, как глоток воды или ломоть хлеба. Она даже садится рядом со мной на диван, когда мы смотрим повторный показ наших интервью, и в течение всего этого времени я испытываю, пожалуй, сильнейшую в своей жизни неловкость. Китнисс искренняя и очаровательная; я же довольно хорошо смотрюсь в кадре — во всяком случае, сносно — хотя финал моего интервью переживать снова всё так же тяжело. В завершение программы камера обращается на нас двоих во время гимна, и мне кажется, выражения наших лиц прочитать невозможно. Китнисс, безусловно, удаётся отлично скрыть свою ярость. Может, она умеет притворяться куда лучше, чем считает Хеймитч?

После того, как он выключает телевизор, повисает всеобщее напряжённое молчание. Сейчас Хеймитч должен нас покинуть — он направится в Штаб Игр, откуда будет следить за нами на арене и связываться со спонсорами; Эффи ему поможет. С Цинной и Порцией мы увидимся утром, а с остальными уже нет. Возникает чувство серьёзной торжественности и завершения, пока Эффи не выдаёт:

— Спасибо вам, что были лучшими трибутами из всех, с кем мне посчастливилось иметь дело! Совсем не удивлюсь, если в следующем году меня наконец переведут в приличный дистрикт!

Когда она целует ошеломлённых нас в щёки и поспешно убегает, Хеймитч закатывает глаза. После он скрещивает руки на груди и окидывает нас взглядом. Интересно, как проходил этот момент раньше — в этот раз-то год выдался для него насыщенным, по крайней мере, в плане накала страстей. А ещё он выглядит совершенно трезвым. Мы с Китнисс всё-таки этого добились.

— Дадите какие-нибудь напутствия? — спрашиваю.

Он смотрит на Китнисс.

— Когда прозвучит гонг, живо убирайтесь оттуда. Кровавая бойня у Рога изобилия вам не по плечу. Просто мчите со всех ног как можно дальше от остальных и ищите источник воды.

Китнисс кивает, и я еле заметно вздыхаю с облегчением. Как и Хеймитч, я переживал, что она будет настаивать на том, чтобы вооружиться.

— А потом? — интересуется она.

— Останьтесь в живых.

Я улыбаюсь в ответ.

Когда Хеймитч уходит, Китнисс отправляется спать, а я беседую с Порцией, пока ей не надоест. Знаю, что мы увидимся с ней утром, но я хочу сказать ей всё, о чём я забуду потом сообщить из-за волнения. Благодарю её за красивые наряды, за то, что дала возможность порисовать, за все её полезные советы. Никогда бы не подумал, что кто-то из Капитолия мне настолько понравится — и это я ей тоже говорю. Что если бы было больше таких людей, как она…

Она прикладывает пальцы к моим губам и качает головой. Не понимаю, почему стоит беспокоиться о том, что услышит Капитолий от меня сейчас, но я киваю и замолкаю. Порция обнимает меня в последний раз на прощание, и я остаюсь один, не считая безгласых, которые убирают со стола после ужина.

Первым делом я собираюсь пойти в душ, но потом вспоминаю о перебинтованных руках — что ж, с этим придётся подождать до утра. Поэтому просто переодеваюсь в спортивные штаны и футболку и ложусь на кровать. После двух или трёх тщетных попыток уснуть осознаю, что дело это гиблое, поэтому покидаю комнату и бесшумно поднимаюсь по лестнице на крышу.

Сад позади меня заливается звоном, но помимо него ночной воздух полон других звуков: слышу гудки, гомон толпы, музыку, случайные выкрики. Подхожу к ограждению, за которым виднеется Круглая площадь, и отмечаю, что народ ещё не разошёлся — празднование продолжается.

Не знаю, сколько стою так, наблюдая за происходящим, пока не вздрагиваю от голоса Китнисс.

— Тебе бы стоило поспать, — говорит она.

— Не хочу пропустить праздник. Всё-таки он в нашу честь.

Она подходит ближе и выглядывает за ограждение.

— Они в костюмы нарядились?

— Кто их знает? Они тут и так носят безумную одежду, — разворачиваюсь к ней. Она тоже переоделась ко сну: с запахнутым на груди халатом и с распущенными волосами, с которыми играет лёгкий ветерок, она выглядит мягче и особенно нежной. — Тоже не спится?

— Никак не могу перестать думать.

— О семье?

— Нет, — не сразу отвечает она. — У меня вся голова забита только мыслями о завтрашнем дне. Что глупо, конечно, — едва заметно улыбается она. — Мне правда очень жаль насчёт твоих рук.

Стараюсь стереть остатки затянувшегося раздражения и обиды, которые я испытываю к ней, и ответить так же искренне:

— Это неважно, Китнисс. У меня всё равно изначально не было никакого шанса на этих играх — соперник из меня никакой.

— Не надо так себя настраивать.

То, как её слова напоминают Хеймитча, почти заставляет меня улыбнуться.

— Почему? Это ведь правда. Больше всего я надеюсь на то, чтобы не опозориться и…

— И что?

Слова, которые я собирался сказать, вдруг исчезают, замещаясь на те, что исходят из некой части моего подсознания, о существовании которой я не подозревал раньше.

— Не знаю, как это точно выразить. Разве что… Я хочу умереть самим собой. Понимаешь?

Она мотает головой.

Не уверен, что смогу объяснить это — этот первобытный страх. Не смерти, не осуждения. Даже не боли. Он возник давным-давно, мне кажется, примерно с тех пор, как я себя помню. Когда я наблюдал, как дети выступают на параде в Капитолии, располагают к себе публику, а потом меняются: становятся прямо как переродки, которые населяют арену и леса. Невинное желание выжить мутирует в жажду крови. Не могу осознать, каким образом мысли нужно обладать, чтобы создавать этих монстров — да и Игры — намеренно. И больше всего я боюсь однажды это понять.

Будет ли это иметь какой-то смысл для неё — той, что и так охотится, чтобы выжить? Может, для неё переход окажется незначительным, и этого я опасаюсь, причём, возможно, даже больше, чем в отношении себя. Я вздыхаю.

— Не хочу, чтобы меня изменили. Превратили в какое-нибудь чудовище, которым я не являюсь.

Перевожу на неё взгляд, и она закусывает губу. Понимаю, что ею движут иные порывы, правильные, и я хочу сберечь их для неё. Но ещё я хочу, чтобы она не забыла кое о чём после. О том, чего мрачный, циничный и разбитый Хеймитч, похоже, не знает. О том, что она сможет использовать, чтобы пережить любые последствия произошедшего на арене.

— Хочешь сказать, что не станешь никого убивать? — наконец спрашивает она.

Воображаю такой вариант развития событий и с трудом представляю, как вяло берусь за меч или нож.

— Нет, когда придёт время, уверен, я буду убивать, как и все остальные. Я не могу уйти без боя, — говорю и в душе морщусь из-за того, что следующие слова вылетают сами собой. — Единственное, надеюсь, мне удастся придумать способ показать Капитолию, что я ему не принадлежу. Что я больше, чем просто пешка в его Играх.

— Но это не так, — тут же парирует она. — Мы все пешки. В этом суть Игр.

Её раздражение выводит и меня самого из себя, к тому же… Как? Как мне объясниться? Когда я даже сам не уверен…? А потом до меня доходит: это ведь и есть мой план — противостоять их Играм. Быть непокорным элементом, который не подчиняется им. Я не могу прямо сказать ей как или почему, но если я смогу заронить идею, то, может, когда-нибудь она поймёт.

— Ладно, но даже учитывая это, ты — это всё ещё ты, а я — это я. Неужели ты не понимаешь?

Пристально смотрю на неё и заклинаю её осознать. Может, наши решения теперь сводятся к тому, кого мы убиваем, а кого — нет. Может, это вообще единственное, что нам остаётся. Но не существует такого варианта, который совсем лишает нас знания, что то, к чему нас принуждают, неправильно. То, что они могут это сделать, ещё не значит, что они правы. Поэтому раз я не могу бороться с ними, то моё твёрдое намерение подорвать их план в отношении себя выводит меня из-под их контроля. Это головокружительная идея.

Но девушка напротив меня не может читать мои мысли.

— Немного, — отвечает она, покачивая головой. — Только… не обижайся, но, Пит, кому до этого дело?

Что касается благородных целей…

— Мне, — немедленно выпаливаю я. — Просто о чём ещё мне дозволено заботиться в такой ситуации?

— О том, что сказал Хеймитч, — она отступает назад. — О том, чтобы выжить.

Давлю горькую улыбку. И вот мы пришли к исходной точке — к этой нелепице, что у меня есть шанс выбраться живым. Могла бы сделать мне одолжение и сказать, что это невозможно, или хотя бы проявить такт и просто попрощаться.

— Ясно, — говорю с сарказмом. — Спасибо за совет, лапуля.

Я не собирался использовать ласковое прозвище, заимствованное у Хеймитча, чтобы расположить её к себе, чего и не происходит.

— Что ж, если хочешь провести последние часы жизни, придумывая, как поблагороднее умереть — пожалуйста, это твой выбор. Я лично собираюсь дожить свои в Дистрикте-12.

— Не удивлюсь, если так и будет. Передавай привет моей матери, когда вернёшься, ладно?

— Замётано, — бросает она и уходит, разозлённая.

Вздыхаю. Ну, я сам нарвался. Если это и было финальное прощание и самый последний раз, когда мне довелось поговорить с Китнисс Эвердин, то выходит всё на удивление закономерно. Мы раньше никогда не говорили друг с другом, не считая последние пять дней, а к нынешнему моменту у нас накопилось столько споров: от самых холодных до взрывных — что впору создавать для них оценочную шкалу.

Утром мы с Китнисс не видимся, так что возможности извиниться нет, как и второго шанса, чтобы нормально попрощаться. Порция прибывает рано и ведёт меня на крышу. Над нами появляется планолёт — внезапно, прямо как рассказывала Китнисс — и вниз сбрасывают лестницу. Я становлюсь на неё, и какой-то электрический ток захватывает меня и удерживает на ней, после чего застывшего меня поднимают наверх вместе с этой лестницей. Едва оказываюсь внутри планолёта, как в моё предплечье вводят иглу, а когда её вытаскивают, то под моей кожей образуется небольшая выпуклость — маячок, который распорядители Игр будут использовать, чтобы отслеживать моё местонахождение на арене.

Затем меня отпускают и ведут в небольшую каюту, где накрыт стол и подан роскошный завтрак, но я тихо сижу и ничего не ем, пока не приходит Порция.

Слышу, как мощные двигатели неожиданно издают рёв, и мы взмываем вверх. В каюте есть крошечное высокое окошко, в которое видно одно лишь небо — яркое и светло-голубое, какое бывает только ранним утром. Порция присоединяется ко мне и заставляет меня поесть. Что я и делаю, но вкуса еды не ощущаю. Я заново переживаю кошмары из моего прерывистого сна прошлой ночью. На самом деле они особо не отличались от тех, что мне снились перед Жатвой: это всё те же смертоносные твари с острыми когтями и клыками, которые приходят за мной. Или другие дети с безумным взглядом, преследующие меня с мечами и топорами.

По ощущениям спустя достаточно короткий промежуток времени окна темнеют, и через пару минут мы начинаем снижаться. За нами приходит миротворец, и мы возвращаемся к лестнице, которую снова спустили, но на этот раз прямо в трубу, уходящую в катакомбы. Это вполне объяснимо: трибуты попадают на арену из-под земли.

Мы оказываемся посреди просторного круглого помещения с двадцатью четырьмя дверями. Порция проверяет какие-то документы и ведёт меня к двери с номером семнадцать. Внутри комната, похожая на школьную раздевалку, но только для одного человека. Здесь я должен принять душ, почистить зубы и надеть одежду для арены, одинаковую для всех трибутов. После излишеств Тренировочного центра эта пустая комната с обычным душем кажется чем-то до странности нормальным. Пока моюсь, напоминаю себе свой план действий: найти Дилана и Бет, захватить тесак, забрать лук, попытаться пережить бойню и выйти из неё целым и невредимым.

Одежда простая: обычное нижнее бельё, коричневые штаны, зелёная рубашка, чёрная куртка с термозащитой, ботинки. Мы с Порцией молча сидим рядом друг с другом на скамейке, пока с потолка не спускается стеклянный цилиндр, а голос не объявляет, что пришло время подготовиться к подъёму.

— Помни, Пит, — говорит Порция, — помни, что ты должен оставаться в живых как можно дольше. Будь осторожен с профи. Не доверяй никому из них, даже тем, что из Четвёртого. Следи за тем, кто дежурит, пока ты спишь. Будь готов к быстрому побегу. Если у тебя не будет возможности сложить еду и воду в рюкзак и взять с собой в случае побега, то попробуй закопать припасы там, где ты сможешь их вновь отыскать. Ты умнее, чем большинство из них, и способен видеть полную картину. Да, понимаю, что они сильные и жестокие, но в конечном итоге они всё ещё дети, и это их первое настоящее поле боя.

Я киваю. После чего захожу в цилиндр, и он замыкается вокруг меня. Смотрю наверх, но вижу только темноту.

Порция целует свои пальцы и прижимает их к поверхности цилиндра. Я касаюсь этого же места пальцем со своей стороны, а затем меня вдруг начинают поднимать вверх, во тьму. Когда почти достигаю предела, диск надо мной съезжает, и я вижу солнечный свет. Потом подъём прекращается, и я оказываюсь на открытом пространстве. Делаю глубокий вдох — воздух свежий, прохладный и пахнет соснами. Я нахожусь на небольшой ровной поляне, а позади меня и по другую сторону от Рога изобилия — плотная стена леса. Слева от меня и впереди — озеро и заросшее поле с высокой жёлтой травой.

Затем по поляне вокруг нас раскатывается голос ведущего, множась эхом:

— Леди и джентльмены, Семьдесят четвёртые Голодные игры объявляются открытыми!