Cоберись, соберись и начни всё сначала (джен)

— Бр-р, — ворчит Рон. — Ещё темень непроглядная.

Гарри морщится — и не только от боли в пальце, которым он в темноте угодил прямо в проклятый комод, пытаясь проскользнуть так, чтобы не разбудить Рона. Зацените его «успех».

— Прости. Спи дальше.

— Куда ты, псих? — бормочет Рон.

— С Хагридом встречаюсь, помнишь?

— А, точно… — бурчит Рон, и глаза у него снова слипаются. — Пни от меня этих паучьих ублюдков.

Гарри выскальзывает за дверь, подумав, что пора, пожалуй, переселиться в комнату Билла теперь, когда Чарли и Джордж съехали. Хотя бы затем, чтобы Рону не приходилось терпеть его предрассветную неуклюжесть.

Спустившись вниз, он быстро перекусывает на ходу и выходит на улицу. Хагрид всегда пытается его чем-нибудь накормить перед вылазкой, но Гарри слишком хорошо знает, что на его еду лучше не полагаться.

Аппарирова в Хогсмид, он пробирается через сонную деревушку и поднимается по тропинке к замку. Хогвартс постепенно начинает вновь походить на школу, а не на зону боевых действий. А вот Лес — совсем другое дело.

Кингсли так и не прислал авроров патрулировать Запретный лес, и потому этим занимаются Гарри и Хагрид. Начинают они ранним утром, когда, по словам Хагрида, в Лесу спокойнее всего.

И так оно и есть — по крайней мере, процентов на шестьдесят. В остальные же сорок... ну, всё как правило становится очень интересным и притом быстро. Гарри соврал бы, если бы сказал, что в этих вспышках опасности нет ничего привычного и понятного: мозг просто отключается, и всё сводится лишь к действиям и выживанию.

По крайней мере, кентавры больше не горят желанием прикокошить Гарри при первой же встрече. Хоть какой-то плюс.

У хижины Хагрид встречает его сияющей улыбкой с арбалетом за плечом. Они шагают бок о бок: Гарри приходится ускорять шаг, чтобы успевать за длинными шагами Хагрида, пока Клык сзади дружески бодает его носом.

Гарри рассеянно гладит пса по огромной голове, получая взамен приличную порцию слюней.

— Как насчет того, чтобы на обратном пути заглянуть к Грохху? — предлагает Хагрид, когда они ступают под сень деревьев.

— Отличная идея, — кивает Гарри.

Приятно размять ноги. В последнее время он проводит здесь столько времени, что мрачные воспоминания постепенно начали меркнуть, уступая место тихим утренним прогулкам с Хагридом и странной красоте медленно пробуждающейся природы. Не то чтобы он позволял себе совсем уж расслабляться — с таким-то количеством тварей вокруг, которые были бы не прочь перекусить им на досуге.

Обычно Гарри возвращается с патрулирования ближе к полудню — как раз вовремя, чтобы успеть привести себя в порядок, пообедать и немного передохнуть перед тем, как отправиться к Рону в магазин на пару часов. Он понял: если прошмыгнуть через заднюю дверь и сфокусироваться на помощи Джорджу с тестированием прототипов, он почти не привлекает к себе внимания.

Так и проходят дни.

Даже Гермиона в эти дни оказалась в некотором затишье. Все анкеты и бумаги давно отправлены, билеты куплены, и теперь остается лишь ждать отъезда в Австралию. Она взяла на себя посещение последних судебных заседаний, освободив Рону больше времени на помощь Джорджу — особенно теперь, когда Чарли вернулся в Румынию.

Разумеется, это дает ей массу времени, чтобы сосредоточиться на Гарри и его «проблемных привычках», как она выражается. Свое мнение о его утренних вылазках с Хагридом она высказала предельно четко. В основном после того случая, когда они столкнулись с раненым великаном, откуда Гарри вернулся не совсем невредимым.

С тех самых пор Гермиона без конца пилит его за то, сколько времени он проводит в Хогвартсе, сколько спит (или не спит), выслеживая его за каждым приемом пищи и контролируя каждую съеденную ложку.

И это просто бесит.

И все же Гарри изо всех сил старается держать себя в руках, зная, сколько у нее мыслей в голове.

«Беспокоиться о тебе проще, чем думать о том, каково это будет — снова увидеть родителей», — сказал ему как-то Рон.

— Я просто пытаюсь помочь Хагриду закончить все дела до нашего отъезда, — пытается успокоить ее Гарри.

Она лишь прищуривается, и по ее виду ясно: аргумент не сработал.

К счастью, сегодня утро проходит без происшествий, если не считать случайной встречи с весьма сердитым семейством пикси. Так что если не считать того, что его щедро облепили грязью, которую те с огромным восторгом в него швыряли, он цел и невредим. У Гермионы нет поводов для расстройства.

В общем и целом, отличный день.

Гарри заклинаниями счищает с себя как можно больше грязи и засохшей земли, но всё равно выглядит довольно потрепанным, когда подбирается к «Норе» ближе к обеду. Рон сидит за кухонным столом, что в этот час отнюдь не редкость, вот только сегодня он там не один.

Гарри замирает, переступив порог, а дверь за его спиной закрывается с глухим хлопком.

— Гарри, — говорит Рон. — Как раз вовремя. Джинни вернулась.

— Я вижу, — отзывается Гарри, потому что она и правда сидит прямо там.

Глупо, но он оказался совершенно не готов к её внезапному появлению. На него накатывает странное чувство дезориентации — и дело лишь отчасти в том, что её волосы коротко острижены ровным каре чуть ниже ушей. Джинни тоже смотрит на него: растрепанная от ветра, с виду расслабленная, пусть даже в адресованной ему улыбке и проскальзывает натянутость.

— Эм… привет, — произносит он наконец, понимая, что пауза затянулась. — С возвращением.

Её улыбка слегка гаснет — даже для него самого приветствие прозвучало до неприличия вяло.

— Спасибо.

Он вовсе не должен чувствовать себя таким выбитым из колеи. Ей предстояло вернуться рано или поздно — в конце концов, это её дом. Просто, наверное, он успел привыкнуть к её отсутствию. Как-никак, прошёл целый месяц.

— Я… э-э, пойду приведу себя в порядок, — бормочет он, указывая в сторону лестницы.

— Вот и отлично! — кричит ему вслед Рон. — А то от тебя разит за версту!

Гарри не оглядывается и торопливо отступает вверх по ступеням.

«Я не убегаю», — упрямо твердит он себе.

* * *

На второе утро после возвращения в «Нору» Джинни спускается на кухню, полную людей. Здесь шумно, тесно, а на столе возвышается невероятное количество еды. Полная противоположность тихому минимализму коттеджа «Ракушка».

Но это — дом.

Как только её замечают, раздаётся дружный хор пожеланий доброго утра. Джинни занимает свободный стул рядом с Роном, и перед ней тут же появляется тарелка, не успевает она даже толком устроиться.

— Спасибо, мам, — говорит она, глядя на щедрую горку еды.

Молли гладит её по голове.

— Хорошо, что ты дома, дорогая.

Артур выглядывает поверх газеты и подмигивает дочери. Джинни отвечает ему самой теплой улыбкой, из тех, что может из себя выжать, и заправляет волосы за ухо. Она всё никак не привыкнет, что они постоянно падают на лицо — похоже, придётся разориться на целую кучу заколок.

Она принимается за завтрак, рассеянно прислушиваясь к гулу голосов вокруг.

— Мам, — говорит Джинни, когда с едой почти покончено и в разговоре возникает пауза. — Я хотела спросить, ничего, если Тобиас придет к нам завтра?

Её брови взлетают вверх, а в выражении лица появляется нечто пытливое.

— Конечно, — говорит она с паузой в полсекунды. — А как давно он вернулся?

— Всего недели с полторы, но говорит, что если не выберется из дома хоть на пару часов, то совершит отцеубийство.

Рон фыркает прямо в тарелку с завтраком. Артур откладывает газету и поднимается на ноги.

— Я подправлю под него чары защиты сегодня вечером, идет?

— Спасибо, пап, — улыбается Джинни.

Вслед за ним поднимаются Гермиона и Перси, и вся троица уходит, отправляясь по делам в Министерство.

В наступившем затишье Джинни смотрит на пустой стул напротив.

— Гарри решил поваляться подольше? — спрашивает она, стараясь говорить подчеркнуто нейтрально.

Рон фыркает.

— Вот уж вряд ли. Это было бы впервые на моей памяти. Он, скорее всего, ушел еще на рассвете.

— Куда?

Он пожимает плечами.

— Помогает Хагриду с какими-то тварями в лесу.

Джинни ставит чашку.

— В Запретном лесу?

Рон кивает.

— Говорят, там теперь носится куча взбесившихся тварей. Хагрид, понятное дело, горит желанием спасти их всех, а Гарри достаточно рехнулся, чтобы ему помогать. Сам я уже начинаю думать, что он и дня не может прожить, не рискнув жизнью хотя бы разок. Это уже какая-то долбаная зависимость.

Джинни хмурится. Ей не верится, что он добровольно возвращается туда после всего произошедшего, да еще и делает это день за днем. Он что, пытается этим что-то кому-то доказать?

— А ты с ним не ходишь? — спрашивает она.

Рон пожимает плечами.

— Мне мои руки-ноги пока дороги. К тому же я функционирую только при дневном свете. Он обычно заглядывает в магазин во второй половине дня, чтобы помочь, хоть и терпеть не может всё это внимание вокруг.

Несмотря на желание узнать больше, Джинни сворачивает тему, не желая подталкивать Рона к расспросам. Ей и так есть над чем поломать голову — взять хотя бы то, как Гарри вчера за ужином не удостоил её даже взглядом.

Впрочем, она не особо и винила его за это.

— А чем ты планируешь заняться сегодня, дорогая? — спрашивает Молли, усаживаясь напротив с чашкой чая.

— Думала пойти с Роном. Посмотреть, как продвигаются дела в магазине. Поздороваться с Джорджем. Если ты не против.

Необходимость просить разрешения и быть под присмотром задевает не меньше прежнего, но теперь, по крайней мере, у неё хватает ума разыграть этот спектакль.

Похоже, у Молли отлегло от сердца, что Джинни не пытается убежать одна.

— Ну хорошо, — соглашается она.

— Рон может аппарировать со мной парно, — говорит Джинни. — Верно?

Рон смотрит на неё с сомнением, но спорить не спешит.

— Дело твое, но за твой желудок я не отвечаю, — бурчит он.

— Отлично, — Джинни поднимается из-за стола. — Я только захвачу вещи.

Наверху она аккуратно упаковывает в небольшую сумочку все необходимое и выходит к Рону. Джинни берет его под руку.

— Готова? — спрашивает он.

Она кивает, крепче сжимает его локоть и собирается с духом. Мгновение спустя они возникают в зоне аппарации всего в нескольких лавках от магазина близнецов.

— Все части тела на месте? — уточняет Рон.

Джинни снова кивает, сдерживая тошноту, подступающую к горлу. Скорей бы уже делать все это самой — она будет несказанно рада.

— Не говори, что я не предупреждал, — с откровенным злорадством замечает Рон.

— Да-да, — отмахивается она и, едва справившись с тошнотой, целует его в щеку. — Спасибо! Увидимся позже.

— Погоди, что? — Рон таращится на нее, разинув рот.

Джинни указывает в противоположную от магазина сторону.

— Мне нужно кое-куда сходить.

— Черт возьми, Джин! Ты же сказала маме, что идешь в магазин.

Выглядит он при этом совершенно выбитым из колеи — и это, на ее взгляд, мягко говоря, чья бы корова мычала, учитывая, какие безумные фортели он сам выкидывал все эти годы.

— Ну и пойду, — спокойно отзывается она. — В конце концов.

— Я не собираюсь врать маме ради тебя!

Джинни скрещивает руки на груди.

— Еще как соберешься. Если не хочешь, чтобы она впаяла тебе отдельную нотацию.

Он мрачно сдвигает брови, прекрасно понимая, что она права.

Джинни сменяет гнев на милость.

— Обещаю, я вернусь через час. Ну, максимум через два. Мне просто… нужно уладить кое-какие дела. Это важно.

Рон закатывает глаза.

— Ладно. Но если вляпаешься в неприятности, не рассчитывай на меня: я помогать не стану.

Джинни в жизни не слышала большей лжи.

Ушмыгнув в Лютный переулок, Джинни направляется к книжной лавке. Народу вокруг немного, но те немногие, что встречаются, провожают её взглядами. Джинни смотрит строго перед собой и идет дальше.

Толкнув дверь лавки, она зовет:

— Антония?

— Джинни, — отзывается та, выходя из задней комнаты.

— Привет, — говорит Джинни, доставая из сумки книгу и футляр и выкладывая их на прилавок. — Хотела вернуть тебе. Прости, что так затянула.

Антония оставляет вещи без внимания. Вместо этого она внимательно разглядывает Джинни, после чего протягивает руку и поддевает пальцами кончик её коротких волос.

Джинни отводит взгляд.

— Знаю. Не лучший мой образ.

Антония улыбается.

— Отрастут.

— Отрастут, — соглашается Джинни. Без сомнения, раньше, чем она того заслуживает.

Антония сгребает вещи со стола и убирает их.

— Ну так что, — говорит Джинни, следя за её перемещениями по лавке, — как Париж?

Антония улыбается.

— Прекрасно.

— Вот как? — приподнимает бровь Джинни. — Лукас был в своем обычном развлекательном репертуаре?

Антония пожимает плечами.

— Я его почти не видела, он был так занят в институте.

— Чем же ты тогда себя занимала?

Антония слишком хорошо владеет собой, чтобы залиться краской, но Джинни всё равно замечает блеск в её глазах.

— О, я вполне неплохо справилась.

— Так как их зовут? — спрашивает Джинни, опираясь на прилавок. — Требую подробностей в деталях.

Антония смеётся.

* *

На следующий день Джинни ждет в саду, когда появится Тобиас. Он шагает по дорожке к дому. В руке трость, походка медленная, размеренная, но он идет сам. Она не трогается с места, заставляя себя дождаться, пока он подойдет. Оказавшись достаточно близко, он смеривает её взглядом с головы до ног.

— Выглядишь получше, — замечает он.

— А вот ты нет, — отзывается Джинни. — Хотя, думаю, чинили тебе всё-таки ногу, а не лицо.

Его глаза округляются. Он на мгновение замирает от шока, а затем разражается смехом.

— А ну иди сюда и обними меня, засранка.

Она шагает в его объятия и крепко прижимается к нему.

— Я скучала по тебе.

— Я тоже скучал, — говорит он.

Джинни отстраняется и берет его под руку.

— Пошли в дом. Мама твердо намерена буквально засыпать тебя заботой, если, конечно, не будет слишком занята тем, чтобы позорить меня.

Он поднимается за ней по ступеням крыльца, с интересом оглядываясь по сторонам. Джинни знает: «Нора» бесконечно далека от величественных родовых поместий, к которым он привык.

— А голые детские фотки будут? Пожалуйста, скажи, что будут голые детские фотки!

— Фу, — морщится Джинни. — Ну и дрянь же ты.

И Молли, конечно же, принимается хлопотать вокруг него с первых же минут, но Тобиас, кажется, совсем не против. Честно говоря, немного материнской заботы ему не помешает. Трудно вообразить, чтобы миссис Бёрк опустилась до чего-то большего, чем рассеянное поглаживание по голове. С этим Джинни еще готова смириться. А вот что действительно действует ей на нервы, так это многозначительные взгляды, которые мать то и дело бросает в их сторону.

Тобиас, разумеется, тоже все замечает. Он подмигивает Джинни и нарочно наклоняется слишком близко, исключительно чтобы её подразнить. Придурок.

Она пихает его локтем.

— Невилл с Ханной хотят заглянуть попозже, если ты не против.

Он хмурится.

— Зачем? Они разве не знают, что я здесь?

— Знают, — закатывает глаза Джинни. — Они хотят тебя увидеть.

— Понятия не имею зачем.

— Я тоже, — парирует она.

— Джинни, — укоряет её Молли. — Разве можно так говорить о друзьях? Что о тебе подумают?

Тобиас выглядит весьма довольным и, стоит Молли отвернуться, демонстративно показывает Джинни язык.

Она уже не уверена, так ли уж плоха идея с отцеубийством, если ради его предотвращения приходится терпеть все это.

После обеда приходят Невилл с Ханной, и они вчетвером устраиваются в саду. Вся веселость Тобиаса мгновенно улетучивается: он сидит нахохлившись и уставившись в землю. Джинни на полном серьезе считает его одним из самых невыносимых людей, с какими ей только доводилось иметь дело.

Невилл и Ханна переглядываются.

Невилл откашливается.

— Я так и не поблагодарил тебя как следует… за спасение бабушки… и за все остальное тоже.

Тобиасу явно не по себе — он неловко ерзает на стуле.

— Насколько я слышал, она и сама прекрасно справилась.

— Тобиас абсолютно не умеет принимать благодарности, — поясняет Джинни. — Гораздо эффективнее сказать ему, что он брюзгливый осел.

— Я вообще-то годами работал над своим брюзжанием, так что ценю, — с наигранным величием отзывается он, смахнув с рукава несуществующую пылинку.

— И все же, — улыбается Ханна, — мы правда тебе очень благодарны.

— Сомневаюсь, что Найджел разделяет ваше мнение, — резко отрезает Тобиас и, как истинная королева драмы, разом портит всю атмосферу.

Будто кому-то из них действительно нужно напоминание о том, на что ему пришлось пойти ради сохранения легенды.

Их взгляды пересекаются на мгновение, и Тобиас тут же отворачивается. По молчаливому согласию они ни разу не обсуждали день, когда он проклял её. Что до Джинни, так там нечего было обсуждать, а тем более — прощать.

— К счастью, в заклятиях ты всегда был полнейшим бездарем, — говорит Джинни, пытаясь разрядить обстановку.

Тобиас закатывает глаза с наигранным мученичеством.

— Разве одноногий калека не заслуживает хоть немного уважения от своей так называемой лучшей подруги? — Он переводит взгляд на Ханну. — Слушай, не хочешь стать моей новой лучшей подругой? Я как раз присматриваю замену. — Он косится на Джинни. — Ханна хотя бы милая.

— Оставь Ханну в покое, — Джинни закатывает глаза.

Ханна лишь снисходительно улыбается их перепалке.

— Как там дела в Хогвартсе? — спрашивает Джинни у Невилла, намеренно меняя тему, чтобы уберечь рассудок присутствующих.

— Потихоньку, — отзывается он. — Макгонагалл уехала на поиски нового преподавателя ЗОТИ.

Джинни качает головой.

— Ну еще бы. Что нового-то?

— Похоже, они уже скребут по самому дну котла, — фыркает Тобиас.

— Ещё бы, — подхватывает Джинни. — Может, стоит нанять сэра Кэдогана?

— Всяко лучше, чем Амбридж, — замечает Невилл.

— Ну, — ухмыляется Тобиас, — она ведь сейчас свободна, нет?

— Ага, не выходя из уютной камеры в Азкабане, — роняет Джинни.

— Уверена, Макгонагалл найдёт кого-то достойного, — говорит Ханна.

— Поторопиться бы ей, — добавляет Невилл. — Письма-то вот-вот должны разослать.

Джинни понимает: мысль об этом не должна пугать её настолько сильно. В конце концов, это всего лишь замок.

— А остальные профессора? — спрашивает Тобиас.

Невилл хмурится.

— Ну, большинство возвращается. Синистра вроде оправилась достаточно, чтобы снова преподавать.

— Но не Бербидж, — отрезает Тобиас.

Джинни вздрагивает. Она старается не думать об Чарити Бербидж. У той даже не было похорон. Как и у стольких других.

— Ах… да, конечно, — Невилл неловко ерзает на стуле, бросив беглый взгляд на Ханну.

— Мы ничего не слышали про магловедение, — говорит она.

— Надеюсь, они не отменят предмет, — добавляет Тобиас. — Единственное толковое решение Кэрроу — то, что они сделали его обязательным.

Ханна и Невилл смотрят на него с изумлением.

— Ты правда так думаешь? — осторожно спрашивает Невилл.

Тобиас подается вперед.

— Это стоило сделать еще до того, как они превратили предмет в чистейшую пропаганду. А теперь это еще важнее, чем когда-либо.

Ханна касается его плеча.

— Ты прав. Конечно.

Тобиас откидывается на спинку стула, но взгляд его остается хмурым.

— Да и где они вообще рассчитывают найти преподавателя? — размышляет вслух Невилл.

Тем немногочисленным волшебникам, что открыто сочувствовали маглам, во время войны пришлось несладко, а многие из выживших до сих пор сидели по укрытиям. К тому же одно дело — втайне сопереживать, и совсем другое — открыто преподавать магловедение.

Последний человек, осмелившийся на это, был жестоко убит.

— Тебе стоит этим заняться, — неожиданно произносит Ханна, глядя прямо на Тобиаса.

— Что? — переспрашивает тот, округлив глаза.

— Если они не найдут профессора, возьми это на себя. Составь список литературы, организуй встречи. Ну, что-то вроде факультатива. Передай хотя бы то, чему успела научить нас Бербидж.

Тобиас по-прежнему таращится на нее так, будто она заговорила на русалочьем.

— Я? Преподаватель? Да ты свихнулась.

— Вообще-то идея отличная, — задумчиво замечает Джинни.

Тобиас резким движением поворачивается к ней — само воплощение предательского ужаса.

— О, учитель из тебя выйдет паршивый, — добавляет Джинни, пока он тычет в нее кончиком своей трости. — Но нам и правда стоит подумать об этом. Если альтернативой станет полная отмена предмета.

Ханна кивает.

— Потому что если бы люди знали о маглах, знали по-настоящему… разве все сложилось бы именно так?

Они замолкают, каждый погружаясь в собственные мысли — о тяжести прошедших дней, о маглах, пострадавших за время войны, и о маглорожденных, которых лишили палочек, свободы и жизни.

— Да и какой магл в здравом уме теперь отправит своего ребенка в Хогвартс? — спрашивает Тобиас.

Ни у кого из них нет ответа. Возможно, их единственная надежда как раз и заключается в том, что маглы до сих пор ничего не ведают о магическом мире.

— Может, стоит написать Макгонагалл? Узнать, что она… — начинает Ханна, но мгновенно умолкает на полуслове, уставившись округлившимися глазами куда-то им за спину, в сторону калитки.

Джинни оборачивается и видит во дворе Гарри. Само по себе его появление удивительным не назвать, вот только выглядит он так, будто он только что дрался с троллем. И проиграл.

— Э-э, привет, — произносит он, явно не рассчитывая застать столько свидетелей своего возвращения.

Он прижимает руку к боку, и сквозь разрыв на рубашке отчетливо виден ожог.

— Что с тобой, черт возьми, произошло? — спрашивает Тобиас.

— Опять повстречался с великаном, как на прошлой неделе? — с совершенно серьезным видом интересуется Невилл.

Джинни прищуривается, понимая, что Невилл вовсе не шутит. Гарри неловко усмехается, по привычке взъерошивает волосы и тут же морщится от боли.

— Слегка не поделили дорогу с соплохвостом.

Тобиас смотрит на него так, будто Гарри окончательно выжил из ума.

— Мерлин, Поттер. Ты действительно не умеешь вовремя останавливаться?

Лицо Гарри слегка каменеет.

— Похоже, что так.

Ханна подрывается со своего места.

— Дай-ка я взгляну на ожог.

— Да нет, все в порядке, — отмахивается Гарри, ускоряя шаг к дому. — Пустяки.

Только сейчас, когда он идет, Джинни замечает, что он еще и заметно прихрамывает. Так что Ханне не составляет ни малейшего труда нагнать его.

— Тебе лучше сдаться, Поттер! — кричит ему вслед Тобиас, а затем бурчит себе под нос что-то про упертых хаффлпаффцев.

— Ханна знает, что делает, — заверяет его Невилл. — Она была нашим лучшим полевым медиком.

Ханна заливается краской.

— Твоим единственным медиком, — поправляет она.

— Неправда, у нас была еще Никола, — возражает он.

Ханна поджимает губы, но воздерживается от комментариев по поводу жалких попыток Николы освоить колдомедицину. По крайней мере, та хотя бы пыталась.

— С железками она всегда ладила лучше, чем с людьми, — замечает Джинни, наконец сбрасывая с себя оцепенение и возвращая способность говорить.

Гарри даже глазами в её сторону не ведет. Ханна осторожно берет его за здоровую руку.

— Пойдем посмотрим, что у миссис Уизли припасено для таких случаев.

Готовность, с которой Гарри позволяет увести себя, говорит Джинни о его нежелании оставаться здесь лучше всяких слов.

Что, черт возьми, с ним происходит?

Она понимает, что слишком долго смотрит ему вослед, только когда Тобиас окликает её по имени.

Взгляд Тобиаса метается между ней и дверью, за которой только что исчез Гарри.

— Всё в порядке?

Джинни откидывается на спинку стула, нацепив самую непринужденную из своих улыбок.

— Да, абсолютно.

* * *

Тем же вечером они ужинают в саду, пользуясь отличной погодой. Трапеза проходит тихо и безмятежно — по крайней мере до тех пор, пока под конец Молли не принимается вовсю расхваливать Бёрка перед Артуром, воспевая его на все лады.

Сидящий рядом Гарри слышит, как Рон прыскает в салфетку.

Гермиона наклоняется к нему.

— Что такое?

— Да мама снова за своё, — понизив голос, объясняет Рон. — Ничего не может с собой поделать. Видела бы ты, как её несло, еще когда Чарли и Тонкс были лучшими друзьями.

Сидящая напротив Джинни издает глухой стон.

— Господи. Я и забыла совсем.

— Такой приятный мальчик, — громко произносит Молли, обращаясь к Артуру и награждая Джинни многозначительным взглядом.

Джинни хлопает ладонями по столу.

— Он самый невыносимый человек из всех, кого я знаю, и он сам подтвердит это первым!

— Он и впрямь довольно желчный мерзавец, — соглашается Рон.

— Эй! — протестует Джинни. — Повежливее!

Рон таращится на нее.

— Да я же просто с тобой согласился!

Она скрещивает руки на груди.

— Поносить моего лучшего друга позволено только мне. — И одаривает Молли весьма выразительным взглядом.

Рон на мгновение задумывается, бросает быстрый взгляд на Гарри и в итоге пожимает плечами.

— Что ж, логично.

Гарри закатывает глаза и возвращается к еде, вполуха слушая, как Артур переводит разговор на магловский транспорт.

— Было очень вкусно, мам, — произносит Рон, отодвигаясь от стола, и похлопывает себя по животу. — Пожалуй, теперь не помешает прогуляться.

Он бросает быстрый взгляд на Гермиону.

— О, — отзывается она. — Да, отличная мысль.

Они оба поднимаются из-за стола.

— Пойдешь? — спрашивает Рон у Гарри, будто этим вообще хоть кого-то можно провести.

При всем нежелании Гарри оставаться за столом, глупцом он тоже не был и прекрасно понимал настоящую причину их «прогулки». Он даже не смотрит на Гермиону.

— Да ну. На сегодня с меня хватит продирания сквозь чащу.

Рон смеется и берет Гермиону за руку; они уходят вдвоем. Разумеется, стоит Гарри снова перевести взгляд на стол, как оказывается, что Джинни не спускает с него глаз, слегка сдвинув брови. Он отворачивается, пока Артур с Перси о чем-то тихо беседуют на другом конце стола.

— Ну что ж, — тяжело поднявшись на ноги, произносит Молли и принимается собирать тарелки.

Гарри тут же вскакивает.

— Я сам, — и забирает стопку из ее рук.

То, что Молли даже не возражает, говорит о ее усталости лучше всяких слов.

— Ох, спасибо, дорогой, — вздыхает она. — Мне и правда не помешает немного посидеть.

На кухне Гарри опускает тарелки в раковину. Сделав глубокий вдох, он опирается руками о ее край, наслаждаясь тишиной и покоем. Потянувшись вбок, он чувствует отголоски легкой боли там, где сегодня ушибся, уворачиваясь от чертова соплохвоста.

Не самый изящный момент в его жизни.

Задняя дверь открывается, и Гарри мгновенно выпрямляется. Входит Джинни со следующей стопкой тарелок. Она подступает к нему, и только сейчас он готов признаться себе, что сбежал на кухню именно от нее. Это злит, но по непонятной причине ее близость раздражает его, будто под кожу забился песок; этого быть не должно, но оно есть, и он без понятия почему.

— Привет, — произносит она.

Он пытается ответить как-то вежливо, но выходит лишь неопределенное мычание, пока он отправляет тарелки мыться сами по себе.

Джинни смотрит на него прямо и оценивающе, даже не пытаясь скрыть этого или схитрить, как сделали бы многие. Она просто смотрит на него, а он стоит и смотрит в ответ, слегка задрав подбородок.

— Что? — спрашивает он, и слово звучит почти враждебно.

Она вскидывает брови в ответ на его бестактность.

Гарри внутренне сжимается, ожидая, что сейчас она начнет читать ему нотации за безрассудство и выговаривать за то, как сильно он заставляет нервничать Рона и Гермиону. Он ведь не слепой, да и Гермионе деликатность никогда не давалась, как бы та ни пыталась опекать его, делая вид, будто ничем таким не занимается. Он прекрасно понимает, что все они считают его ходячей катастрофой, которая вот-вот рванет.

Снова.

Мысль о том, что и Джинни решит до кучи навалиться на него, заставляет волну злости подкатывать к самому горлу. Но она ничего не говорит. Лишь поворачивается к раковине, берет вилку и счищает остатки еды с тарелок.

— Пока меня не было, у меня было много времени на размышления, — наконец произносит она, и Гарри невольно вздрагивает, отчего две тарелки с громким лязгом сталкиваются.

Джинни протягивает руку, чтобы придержать их, а Гарри всерьез подумывает сбежать во двор за остальной посудой. Она разворачивается к нему, опираясь бедром о столешницу и тем самым весьма эффективно перекрывая ему путь к отступлению.

— Я поняла, что сложнее всего для меня сейчас — убедить себя в том, что все действительно закончилось. Война.

Гарри поворачивается обратно к раковине, глядя на тарелки, моющиеся в воде сами по себе.

— Я сама не знаю, чего жду, — продолжала Джинни. — Будто стоит мне всерьез поверить, что всё позади, как эта реальность развеется как дым, и я снова проснусь в замке. Потому что если я позволю себе почувствовать это по-настоящему, если перестану планировать, готовиться и собирать волю в кулак перед очередным кошмаром… я окажусь слишком слабой, чтобы выстоять снова. А ведь какое-то время выживание оставалось единственным, что имело значение.

Гарри сжимает пальцами край раковины с такой силой, что костяшки белеют, и ему стоит огромных усилий не рявкнуть, чтобы она просто замолчала.

— Но всё это, — настойчиво продолжает Джинни, неопределенным жестом обводя кухню, «Нору» и людей во дворе, — должно ведь значить нечто большее, чем просто выживание. Разве нет?

— Похоже, стоило всего-то месяц проторчать в коттедже «Ракушка», чтобы всё, мать его, стало предельно понятно, — срывается с его губ прежде, чем он успевает себя остановить.

И, черт возьми, он в ярости. В ярости на нее. Злится за то, что она ушла. За то, что так долго не возвращалась. Злится, что она вернулась. Злится оттого, что её ничуть не задевает то, как он с ней обращается. Злится, что она все еще стоит здесь и смотрит на него так, будто всё понимает. Ведь это не так.

Вот только это уже не та Джинни, что уезжала в «Ракушку». Она скрещивает руки на груди, ни на дюйм не отступая перед его агрессией.

— Я не знаю, куда ты пропадаешь и чем занимаешься. Но я точно знаю другое: никакая работа, никакие дела не смогут сделать так, будто ничего этого не было. — Она испытующе смотрит на него. — Война окончена, Гарри.

Он вздрагивает, внутренне собираясь с силами в ожидании, что она продолжит давить, но Джинни лишь спокойно ждет его ответа. Так и не дождавшись ни слова, она берет полотенце и аккуратно вытирает пальцы. Она поворачивается, чтобы уйти, и Гарри накрывает совершенно нелепая вспышка паники.

— Похоже, я просто не умею ставить точку, — выдавливает он из себя. Слова пробиваются наружу против его воли, и то, что она способны вытянуть из него такое, злит его еще сильнее.

Джинни останавливается и снова разворачивается к нему.

Если она сейчас скажет «просто сделай это», «найди способ» или «я в тебя верю», Гарри уверен, что окончательно сорвется прямо здесь, на кухне.

Но она лишь смотрит на него. Без тени жалости, страха или настороженности. Просто смотрит — и кивает.

— Понимаю, — тихо отзывается она.

Джинни нерешительно протягивает руку и коротко, едва ощутимо сжимает его предплечье, а затем уходит, оставляя его в одиночестве у раковины, неотрывно смотрящим во двор.

* * *

В следующие несколько дней Джинни старается держать дистанцию. Она знает, что он злится. С рассерженным Гарри справиться куда проще, чем с Гарри, который возвращается домой сплошь в синяках и травмах, и уж подавно проще, чем с Гарри апатичным, избегающим ее взгляда. Вот с последними двумя состояниями она, если честно, предпочла бы больше никогда не сталкиваться.

Так что да, он злится, и, может, ему совсем не хотелось слышать ее слова, но, по крайней мере, он наконец произнес это вслух. Признал, что ему тяжело дается мысль об окончании войны. Это важный шаг, напоминает она себе, и даёт ему достаточно пространства, чтобы он сам разобрался с остальным.

Не то чтобы это было сложно. Он все так же из кожи вон лезет, лишь бы не оказываться там, где находится она. Это, конечно, немного задевает, но с этим она справится.

Разумеется, стоит ей только решить, будто она наконец обо всем догадалась, как в один из вечеров он приходит к ужину и замирает, разглядывая два оставшихся свободных стула. Джинни казалось, что тут и думать не о чем: один стул стоит прямо под боком у нее, а второй — подальше. И все же Гарри медлит, бросает на нее быстрый взгляд и вопреки всякой логике усаживается рядом.

Еще одно доказательство того, что Гарри Поттер — это ходячий наглядный урок по энтропии⁽¹⁾.

Он по-прежнему почти не разговаривает с ней, за исключением редких просьб передать то или иное блюдо, но он хотя бы смотрит на нее.

— Масло? — спрашивает он, протягивая ей масленку.

— Э-э… да, давай, — отвечает она, забирая её из его рук.

Он чуть заметно, довольно сдержанно улыбается и снова утыкается в свою тарелку.

Джинни растерянно хлопает глазами, уставившись на масленку.

В этот момент очаг на кухне вспыхивает ярким пламенем, и в огне возникает чья-то голова.

— Джинни? — зовет голос.

Забыв про масло, она мгновенно вскакивает и вытягивает шею, пытаясь разглядеть лицо гостьи.

— Рейко? — произносит она, огибая стол и падая на колени перед камином. — Давай вытащу тебя.

Рейко кивает и протягивает руки. Спустя секунду они обе вываливаются на пол, и их накрывает густое облако золы.

— Что стряслось? Ты как? — спрашивает Джинни, прекрасно понимая, что та ни за что не стала бы выходить на связь без крайне веской причины.

— Он очнулся, — выдыхает Рейко, нетерпеливым жестом отбрасывая волосы с лица.

— Что? — переспрашивает Джинни. Чувствуя, как кровь отливает от лица, она медленно поднимается на ноги.

Рейко снова кивает.

— Он очнулся, Джинни. Разговаривает, всё понимает!

— Но… — запинается Джинни. Все ведь были уверены. Ни единого шанса не оставалось.

— Знаю! — на лице Рейко расцветает сияющая улыбка. — Это просто невероятно!

Джинни отчаянно пытается собраться с мыслями: в голове с бешеной скоростью проносится ворох деталей и неотложных дел.

— Тилли знает?

— Конечно. Она была рядом, когда он пришел в себя. — Рейко с нетерпением переступает с ноги на ногу и бросает на нее выразительный взгляд. — Ну так что? Ты идешь или как?

Джинни уже почти шагнула в камин, но вовремя замирает и оглядывается на Молли.

— Мам, мне можно в Мунго?

Молли вдумчиво смотрит на нее. Джинни уже внутренне сжимается, ожидая, что сейчас ей велят взять кого-нибудь в сопровождение, но мама лишь кивает спустя секунду.

— Конечно, дорогая.

Джинни изо всех сил пытается скрыть удивление.

— Я вернусь, как только смогу.

Она ждет возражений, но Молли, замешкавшись на мгновение, лишь снова кивает.

— Только предупреди, если соберешься куда-то еще.

Джинни шагает к матери, касаётся её плеча и мягко целует в щёку.

— Обязательно.

Не бросив ни единого взгляда на остальных за столом, она шагает вслед за Рейко в пламя.

В Мунго они быстро пересекают приемный покой и поднимаются в отделение долговременного лечения. На подходе к палате Бассентвейта Джинни замечает в коридоре небольшую группу людей.

— Его семейка, — бурчит Рейко, и ее голос звучит очень далеко от дружелюбного.

Джинни снова оглядывает собравшихся, замечая их угрюмые и расстроенные лица. Нахмурившись, она поворачивается к Рейко.

— Но ты же сказала…

— Подожди, сама всё увидишь, — мрачно отзывается Рейко.

И действительно, в палате Бассентвейт сидит на кровати, откинувшись на подушки. Едва за ними закрывается дверь, он приоткрывает один глаз.

— Ну надо же, кого это фестрал притащил.

— Я… — Джинни растерянно заминается, совершенно не готовая увидеть его таким. Живым. Очнувшимся. — Я так рада тебя видеть.

— Что ж, — произносит он хрипло, — мечта любого парня: очнуться и увидеть, что три ведьмы смотрят на тебя с замиранием сердца.

Рейко фыркает.

— С сердцем у меня всё прекрасно, спасибо большое. И вообще — фу.

Он усмехается и снова закрывает глаза, будто держать их открытыми — это уже слишком большая нагрузка.

Джинни всматривается в его лицо: он всё ещё выглядит ужасно истощенным, щеки впали, кожа бледная, но теперь-то всё наладится… верно?

— Она тебе уже сказала? — спрашивает он, не открывая глаз и вяло поведя рукой в сторону Рейко.

Джинни бросает быстрый взгляд на подругу.

— Сказала что?

Рейко лишь досадно морщится.

— Про мою магию, — говорит он.

— А что с ней?

— А, значит, ты пропустила самое интересное. — Он приподнимает голову и смотрит на неё, а его губы искривляются в горькой усмешке. — Она исчезла. Пшик. И нету.

— Что? — выдыхает Джинни.

Он едва заметно кивает — движение выходит медленным и тяжелым.

— Целители бессильны.

Мерлин.

Джинни думает о том, как трудно ей давалась жизнь без палочки после возвращения домой. Но это ничто по сравнению с оглушительной пустотой, встающей на место постоянного, едва слышного гула силы внутри — того, что пронизывает всё твоё существо и ощущается так же естественно, как дыхание.

— Знаешь, это чертовски странно: я физически ощущаю, что её больше нет. Хотя раньше вообще не задумывался о том, что она во мне есть, — он хмурится и беспомощно ведет плечом. — Наверное, тут уже ничего не поделаешь.

— Тристрам… — произносит Джинни, совершенно не представляя, что тут можно сказать.

Он приподнимает брови, услышав, как она назвала его по имени.

— Оу, ну раз так, то дело и правда дрянь. Не помню, чтобы вокруг меня так ходили на цыпочках, даже когда я умирал. — Он запрокидывает голову, уставившись в потолок. — Хотя, если честно, лучше бы я и впрямь умер.

— Перестань нести чушь! — резко обрывает его Джинни.

У окна Рейко обхватывает себя руками за плечи, выглядя в этот момент болезненно юной и беззащитной.

— У моих родителей на этот счет другое мнение, — отзывается он, небрежно махнув рукой в сторону коридора. — Скорее всего, я теперь даже на метлу сесть не смогу.

— К счастью, ты всегда был кем-то большим, чем просто загонщиком, — отрезает Джинни, одаривая его самым суровым взглядом, на который способна. — И если твоей семейке нужно об этом напомнить, я сделаю это с большим удовольствием.

Он хрипло смеется, и от этого звука Джинни невольно вздрагивает. Она напоминает себе: он пролежал в коме несколько месяцев, прикованный к койке. Он наберется сил. И главное — он жив.

— Поделишься, что тут такого смешного? — спрашивает она нарочито непринужденным тоном.

Он качает головой.

— Просто подумал, что моя бедная семейка даже не подозревает, как опасно переходить дорогу Джинни Уизли.

— Еще пара недель, и мне исполнится семнадцать, — отзывается она. — Только скажи, кого сглазить.

— Я составлю список, — обещает он, и его веки устало смыкаются.

Он затихает, и вскоре его дыхание становится глубоким и ровным.

Джинни откидывается на спинку кресла, все еще пытаясь уложить в голове всё услышанное.

— Это моя вина, — тихо произносит Рейко.

Джинни поворачивается к ней.

— Если бы я не настаивала на том, чтобы остаться, он бы не…

— Ты не можешь этого знать, — перебивает Джинни. — Ты не знаешь, какую роль сыграла и сколько жизней спасла, находясь там. Ты не можешь знать, как всё обернулось бы. Тебе известно только то, что есть сейчас. А сейчас ты рядом с ним — в отличие от его чертовой бесполезной семейки.

Рейко гордо вскидывает подбородок, упрямо моргая, чтобы смахнуть слезы.

— Ладно. Да.

— Джинни.

Джинни поднимает взгляд и замечает в дверях Тилли. Та едва заметно наклоняет голову, указывая в сторону коридора.

— Есть минутка?

Джинни кивает и бросает еще один взгляд на Бассентвейта. Поднимаясь, она сжимает ладонь Рейко, а затем выходит вслед за Тилли.

— Ты как?

— Не здесь, — отрезает та, косо глянув на семейство Бассентвейта; пара родственников провожает их явно недобрыми взглядами. Тилли идет дальше по коридору и сворачивает за угол.

Джинни указывает на ряд стульев, но Тилли выглядит слишком взвинченной, чтобы просто сесть: она меряет шагами узкий коридор.

— Утром они подают бумаги. Мои родители.

— Зачем?

Тилли бросает на нее нетерпеливый взгляд.

— Чтобы расторгнуть помолвку, разумеется.

Помолвку, которой она с самого начала не хотела.

— О, — только и выдыхает Джинни.

— Ты ведь знаешь, что братьев у него нет? — продолжает Тилли. — Зато, оказывается, есть племянник. Прямая линия. Да еще и с полноценной магией. — На ее губах появляется ядовитая усмешка. — Его родители считают, что выжить, оставшись сквибом, — это ужасно неудобно. Впрочем, мои родители думают то же самое.

Мысли Джинни уносятся в тревожный хаос: поместья, родословные, наследство, сейфы в «Гринготтсе»… Обо всем этом она слышала лишь краем уха и никогда всерьез не задумывалась. Неужели его и правда могут лишить всего? Будто потери магии и едва не оборвавшейся жизни было мало.

— Напиши Теодоре, — предлагает Джинни. Та с самого выпуска из Хогвартса штудирует магическое право. — Просто чтобы выяснить твои варианты. Узнать, на что ты имеешь право. На что имеет право он. С помолвкой или без.

Если Бассентвейт не преувеличивал, говоря про своих родных, Тилли вполне может оказаться единственным человеком, кого искренне волнует его судьба.

Тилли расправляет плечи.

— Точно. И почему мне самой это в голову не пришло?

Джинни сжимает ее плечи.

— Может, потому что ты вымотана, выжата как лимон и с трудом соображаешь от стресса?

Тилли издает короткий, безрадостный смешок.

— Ах да. Разумеется.

Джинни вглядывается в ее лицо, замечая глубокие темные тени под глазами.

— Ему очень повезло, что ты рядом, Тилли.

Та лишь качает головой.

— Я сейчас же напишу Теодоре, — бросает она и стремительно уходит.

Джинни возвращается в палату и отправляет Рейко домой отсыпаться. Сама же устраивается в кресле, сжавшись в комок, и ждет. Тилли возвращается, когда на часах уже далеко за полночь.

— Тебе пора домой, — тихо говорит она. — Он всё равно проспит до самого утра.

— А ты? — спрашивает Джинни, поднимаясь и потягиваясь, чтобы размять затекшую спину.

Тилли подбородком указывает на свободную койку.

— Прилягу тут на пару часов.

— Я вернусь утром, — обещает Джинни.

Тилли кивает.

Добравшись до приемного покоя, Джинни едва не на ходу засыпает, шагая к камину, и бросает в пламя щепотку летучего пороха. На кухне «Норы» горит лишь одинокий свет над окном, а на столе ждет тарелка под согревающими чарами.

Подойдя к раковине, Джинни наливает стакан воды и опускается на стул. Еду она отодвигает — аппетита нет совершенно. Она и сама не понимает, что должна чувствовать: внутри скручивается тошнотворный узел из облегчения, злости, страха и бессилия. Сжав виски ладонями, она медленно потирает их, гипнотизируя взглядом блики света в стакане.

— Джинни?

Она оборачивается и видит Гарри в дверном проеме. Нахмурившись, Джинни автоматически бросает взгляд ему за спину, в сторону гостиной.

— Я был наверху, — торопливо объясняет он. — В комнате Билла. Услышал, как гудит камин.

— О, — отзывается она. — Извини, если разбудила.

— Ты не разбудила, — качает он головой. — Я все равно не спал.

— Понятно, — роняет она, слишком уставшая, чтобы докапываться, почему ему не спится. Сейчас у нее просто нет сил разбираться еще и с ним.

Джинни снова поворачивается к столу, искренне надеясь, что он поймет намек и как обычно предпочтет сбежать. Но Поттер не был бы Поттером, если бы не сделал ровно противоположное тому, чего она от него ждала. Обойдя стол, он прислоняется к раковине и внимательно смотрит на нее.

— Все в порядке?

— Нет, — честно отрезает она, даже не пытаясь изображать благополучие. — Ничего не в порядке.

Он делает пару шагов ближе.

— Он…

— Он будет жить.

— О, — Гарри явно сбит с толку её тоном. — Но это же… это же хорошо?

— Он стал сквибом, — выдыхает она и ловит себя на том, что пристально вглядывается в его лицо, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию. Она и сама не знает, что ищет. Отвращение? Безразличие? Ужас? Злорадство?

Но, разумеется, ничего подобного там нет. Да и с чего бы? Он просто смотрит на нее — с тревогой и легким замешательством.

— Правда?

Джинни опускает взгляд на свои руки, медленно поскребывая ногтем ободок стакана.

— Оказывается, иногда так бывает. Магическая травма выходит настолько тяжелой, что она просто… гасит магию.

Гарри выдвигает стул напротив и садится.

— Но он выживет.

Она кивает.

— Выживет. А его семейка стояла в коридоре с такими минами, будто это худшее, что могло произойти. — Джинни резко отталкивает стакан, чтобы подавить искушение швырнуть его в стену. — Я искренне не понимаю, как они могут думать, будто ему лучше было бы умереть.

— Я не знаю, — тихо отзывается Гарри.

Джинни запускает пальцы в волосы — по старой привычке норовя нащупать косу, которую остригла еще месяц назад. Опустив руки на стол, она тяжело вздыхает.

— Все вокруг продолжают смотреть на меня так, будто у меня есть ответы на все вопросы, а я просто…

Она замолкает, качая головой.

— Да.

Джинни понимает: кто-кто, а он уж точно знает, каково это — когда от тебя вечно чего-то ждут.

— Прости, — со вздохом вырывается у Джинни. Ей меньше всего хочется взваливать все свои тяжелые мысли еще и на него.

— Тебе не за что извиняться, — мягко отзывается он.

Она наконец поднимает взгляд. Гарри выглядит невероятно измотанным: волосы с одной стороны примяты подушкой, словно он долго ворочался, и все же он сидит прямо перед ней. И Джинни до сих пор не понимает зачем.

— Ты не обязан этого делать, — произносит она.

Он слегка хмурится.

— Делать что?

— Сидеть здесь. Вот так. Ради меня. — Она ведь прекрасно видела, как он избегал ее в последние дни, и даже не думала судить его за это. — Я пойму, если ты вообще не захочешь со мной говорить после… всего, что произошло.

— Все вовсе не так… — Гарри с досадой выдыхает. — Это неправда.

— Гарри… — тише говорит она, давая понять, что её не обмануть.

Он закрывает глаза и потирает их пальцами, забрасывая очки на лоб, будто пытается стереть не столько усталость, сколько разъедающие его мысли. И Джинни снова ловит себя на том, как отчаянно ей хочется узнать, что происходит у него в голове. Что бы она увидела, если бы решилась заглянуть туда?

Но эту черту она переступать не станет.

— Гермиона попросила меня поехать с ними в Австралию, — выпаливает он вдруг, будто изо всех сил сдерживал это признание.

— Что? — ошеломленно переспрашивает Джинни.

Он кивает.

— Я согласился.

Джинни откидывается на спинку стула и опускает взгляд на свои руки. Паника накатывает мгновенно, и она всей душой ненавидит себя за эту слабость. За то, что одна только мысль о его уходе выбивает из колеи. Снова. Конечно, нельзя сказать, будто сама она всё это время была рядом. Или что она ждала его возвращения в Хогвартс. И всё же мысль о том, что он уедет…

Он ведь обещал быть здесь, когда она вернется.

— Джинни?

— Когда? — спрашивает она, упрямо уставившись в стол.

— В середине августа, — отвечает он.

Всего через пару недель.

— Надолго? — отрывисто роняет она, заставляя себя просто сухо выяснить подробности.

— Гермиона пока не знает. Но… это займет время. Скорее месяцы, чем недели.

По непонятной причине из неё вырывается горький смешок. Всё совсем как в прошлом году — мир снова уходит из-под ног.

Стул с визгом скребет по полу, когда Гарри подается к ней через стол.

— Я не могу вернуться в Хогвартс, — говорит он. — И я не думаю…

И тут до неё доходит, что он испытывает перед ней дикую вину.

— Тебе не нужно передо мной оправдываться, — обрывает она.

— Нет, — упрямо качает он головой, сжимая кулаки. — Нужно.

Она качает головой.

— Джинни, — произносит он, и она заставляет себя поднять глаза и встретиться с ним взглядом. — Я вел себя как последний идиот с тех пор, как ты вернулась. Я сам это знаю. Просто… я никак не мог подобрать слов, чтобы сказать тебе…

— Что ты снова уходишь, — заканчивает она за него.

Его плечи бессильно опускаются, и он выглядит полностью раздавленным.

— Да.

Джинни с горьким осознанием понимает, что позволила себе надеяться. Хоть на секунду поверить, что всё ещё может наладиться.

— Прости, — шепчет он.

Она качает головой. Какое она вообще имеет право рассчитывать, что он останется?

— Может, это даже к лучшему, — заставляет она себя выговорить.

— В каком смысле? — спрашивает он, явно не разделяя ее мнения.

Она пожимает плечами.

— У тебя появится время. Чтобы понять, как поставить точку. Разобраться, как быть просто Гарри, а не Избранным. — Она изо всех сил пытается улыбнуться. — Ты это заслужил.

Гарри продолжит неотрывно смотреть на нее, и Джинни вдруг осознает, как сильно успела отвыкнуть от того, каково это — быть единственным центром его внимания.

— А ты? — тихо спрашивает он.

— Что «я»? — переспрашивает она, и внутри всё предательски замирает.

Он кивает, не отводя взгляда.

— Чего заслуживаешь ты?

Джинни откидывается на спинку стула и качает головой. Ведь в этом-то всегда и заключался главный вопрос, верно?

Они сидят в абсолютной тишине. Кухонный стол встал между ними непреодолимой преградой, и ей кажется, что в этом должен быть какой-то глубокий метафорический смысл, но размышлять об этом сейчас невыносимо. Развязка того, что толком так и не успело начаться.

— Может, мне тоже это нужно, — произносит она медленно, будто взвешивая каждое слово и заставляя себя в него поверить. — Время, чтобы понять, как быть… такой. — Она беспомощным жестом указывает на себя.

Он хмурится.

— Какой «такой»?

Она пожимает плечами.

— Наверное… поломанной.

— Ты не поломана, — резко обрывает Гарри.

— Поломана, — спокойно возражает Джинни без тени жалости к себе, будто просто констатируя факт. — И, возможно, в каком-то смысле я навсегда останусь такой. Мне просто… нужно научиться с этим жить. Принять, что я уже никогда не стану прежней. И что мне вовсе не обязательно ей быть. Теперь я вот такая, и этого должно быть достаточно. Как-то.

Гарри молчит, не отводя от нее взгляда, и впервые в жизни она абсолютно не может угадать, о чем он думает.

— Прости, — шепчет она, устало потирая глаза. Она просто чертовски, невыносимо устала. — Наверное, всё это звучит как полный бред. И зачем я только вываливаю это на тебя…

— Вовсе нет, — перебивает он.

Она растерянно моргает.

— Что?

— В этом есть смысл. И я рад, что ты мне это говоришь.

Почему-то выносить его взгляд становится невыносимо, и Джинни снова опускает глаза на свои руки. Они сидят в тишине полутёмной кухни, каждый погруженный в собственные мысли.

— Ты однажды спросила меня, — подает голос Гарри спустя какое-то время, — друзья ли мы.

Она кивает и тяжело сглатывает — в горле мгновенно пересохло при воспоминании о том разговоре в саду, который был почти год назад.

— Я помню.

— Думаю, ты тогда была права, — тихо признается он. — Мы ведь и правда никогда не были просто друзьями.

Джинни заставляет себя не поморщиться от этого больного напоминания: они были кем угодно друг для друга, но настоящими друзьями стать так и не успели.

— Да. Наверное, нет.

Он барабанит большими пальцами по столешнице, и Джинни почему-то завороженно следит за этим движением — за бледным росчерком шрама, едва заметным на тыльной стороне его левой кисти.

«Я не должен лгать».

— А ты бы… хотела?

Джинни отводит взгляд от его рук.

— Что?

Он прочищает горло.

— Хотела бы… быть друзьями?

Она молча смотрит на него.

— Ну… знаешь, такими друзьями, которые разговаривают не только посреди ночи или в тайных укрытиях, — его губы дёргаются в попытке пошутить, но выходит совсем не весело.

В груди у Джинни всё переворачивается от осознания: он просит о чём-то гораздо большем… и одновременно о куда меньшем.

Гарри опускает взгляд на стол.

— Если это глупая идея…

— Нет, — перебивает она, к которой наконец возвращается голос. — Это совсем не глупая идея.

Просто это далеко не всё, чего она хочет. На самом деле — даже близко не всё. Но, возможно, Гарри и сам это прекрасно понимает.

— Слушай, я снова уезжаю и не вправе требовать, чтобы ты просто… сидела и ждала меня. И я не хочу, чтобы ты думала, будто обязана ходить вокруг меня на цыпочках или стараться быть… какой-то другой. Или той, кем ты была раньше. — Он поднимает глаза, и его плечи расправляются. — Я просто не хочу, чтобы между нами снова всё стало сложно и странно. Потому что это… слишком важно. Ты для меня слишком важна.

Глупо едва не расплакаться от таких слов, и всё же Джинни с трудом даются звуки, потому что она слишком отчетливо понимает, что скрывается за его словами. На самом деле это даже больше, чем она смела надеяться: просто быть с ним рядом, пусть пока лишь в роли друга, сохранить эту связь без всего прочего тяжелого груза и обещаний, в исполнении которых они сами не уверены.

Потому что он слишком важен.

— Я тоже не хочу, чтобы всё снова стало странным, — тихо говорит Джинни.

Плечи Гарри заметно расслабляются.

— Значит… друзья?

Она кивает, отчаянно игнорируя жгучую боль в груди.

— Да.

Гарри улыбается и порывается коснуться ее руки, но тут же в нерешительности отдергивает пальцы.

— Ладно.

— Ладно, — повторяет она.

Всё невероятно просто, если подумать. Он уедет в Австралию, а она вернётся в Хогвартс. И они будут друзьями.

— Ну, — произносит он, явно испытывая неловкость от повисшей паузы. — Мне вставать уже через пару часов, так что я, пожалуй… — Он неопределенно машет рукой в сторону лестницы.

— Пойдешь спать на нормальной кровати, как и обещал?

— Обязательно, — кивает Гарри. — Думаю, увидимся завтра. То есть… уже сегодня.

Она улыбается, и сделать это оказывается удивительно легко. Правда. Улыбаться она умеет.

— Доказательство того, что мы не вампиры.

— Ага, — отзывается он, поднимаясь. На секунду Гарри замирает, опираясь ладонями о спинку стула. — Мне правда очень жаль… из-за всего, что произошло с Бассентвейтом.

Джинни кивает.

— Мне тоже.

Он задвигает стул и обходит стол, направляясь к лестнице. И вопреки всякому здравому смыслу она порывисто тянется к нему, когда он проходит мимо. Пальцы касаются его предплечья, и внезапное тепло его кожи заставляет её замереть, но она не отнимает руку.

Он останавливается, глядя на неё сверху вниз.

— Джинни?

Она лихорадочно пытаются придумать, что стоит произнести вслух, а о чём лучше промолчать.

— Спасибо.

— За что?

Джинни качает головой, чувствуя себя ужасно глупо.

— За то, что ты — это ты, наверное.

Она смотрит на него, и его взгляд настолько пристальный и глубокий, что по коже сплошной волной идут мурашки. На миг ей кажется, будто он колеблется и вот-вот наклонится ближе, но вместо этого он лишь сжимает её пальцы и отпускает.

— Спокойной ночи, Джин, — тихо говорит он.

— Спокойной ночи, — едва выдавливает она.

И он уходит.

---

1) Энтропия — это мера беспорядка или неопределённости в системе, а также тенденция к естественному самопроизвольному распаду и хаосу во Вселенной.

Вернуться к тексту