Раскаты Грома (джен)

Утром пятого ноября в Большом зале было не протолкнуться. Всех учеников настоятельно попросили собраться к половине восьмого, и префекты Слизерина с особым рвением принялись за поручение декана.

Как только все расселись, со своего трона поднялся Альбус Дамблдор. На его лице играла улыбка, а звёзды на фиолетовой мантии переливались в отблесках солнечных лучей. За преподавательским столом тоже царило оживление.

— Доброе утро! — произнёс он. — Всем доброе утро! Все вы, без сомнений, задаётесь вопросом, зачем вас собрали, — он хитро прищурился, — так рано.

Гарри услышал утвердительные возгласы за всеми четырьмя столами. Это было неудивительно — многие ученики старших курсов обходились без завтрака ради дополнительного часа сна.

Сам слизеринец мыслями был далеко от Большого зала, потому что просто-напросто не выспался. С поступлением в Хогвартс его распорядок дня сильно изменился. Если раньше Гарри ложился в девять-десять часов, а вставал в шесть, чтобы помочь тётке с завтраком, то теперь он зачитывался в постели до одиннадцати и с трудом спускался к половине восьмого. Например, этой ночью он читал о Хогвартс-экспрессе, и теперь в голове роились обрывки фраз: «Портальная болезнь»… «расщеп при аппарировании»… «Статут Секретности»… Он мысленно перебирал вчерашние открытия.

— Вынужден вам сообщить, что, к сожалению, профессор Квиррелл не сможет продолжить преподавательскую деятельность, — голос директора перекрыл поднявшийся шум, — его место займёт никто иной, как Северус Снейп!

Это заявление было встречено в полной тишине. К ноябрю все, включая первокурсников, знали, что Снейп жаждет занять должность ЗОТИ, однако вот уже десять лет не получал её. Одни считали, что Дамблдор не доверял Снейпу, другие — что директор не хотел потерять декана Слизерина из‑за проклятия, наложенного на эту должность. В последнюю версию Гарри не очень-то и верил.

Гарри медленно перевёл взгляд на преподавательский стол. Его мозг, заторможенный недосыпом, с опозданием обрабатывал информацию. Снейп. ЗОТИ. Гарри не знал, чего ждать, но хорошего точно ничего.

Он снова погрузился в свои мысли, едва регистрируя гул удивления в зале.

«В книге было написано, — вспомнил мальчик, глядя на неподвижную фигуру Снейпа, — с каким трудом ученики раньше добирались до школы».

Он вспомнил те строчки: портальная болезнь, когда человека выворачивает наизнанку, семьи, которые попадали в больницу из-за поддельного летучего пороха, и маглорождённых, чьи родители никак не могли их привезти. А про тех, кому совсем не повезло, говорилось, что после неудачной аппарации их потом не могли собрать.

Аплодисменты слизеринского стола заставили его вздрогнуть. Он похлопал автоматически, как заводная игрушка, на секунду задумавшись: будет ли Снейп доставать его и на ЗОТИ? Затем мысли вернулись в прежнее русло.

Самым диким ему показалось не все эти... передряги, а то, что маги, которые так свысока смотрят на маглов, сами воспользовались их изобретением. Согласно книге, какой-то чиновник в 1862 просто стащил целый поезд у маглов. «Одолжили на некоторый срок», — значилось в тексте, но Гарри, знавший цену слову «одолжить» из уст Гека, лишь мысленно фыркнул. Чистейшее воровство, прикрытое бюрократической формулировкой. Украли, а затем слегка переделали.

Сам Снейп, сидевший сегодня справа от Дамблдора, почти никак не отреагировал на заявление директора, лишь лениво приподнял руку в ответ на аплодисменты. Его чёрная мантия резко контрастировала с одеяниями директора и МакГонагалл.

Дамблдор прокашлялся. Ученики, принявшиеся обсуждать шокирующее известие, стали замолкать. Как только наступила полная тишина, он продолжил.

— А профессор Гораций Слагхорн, мой бывший коллега, согласился снова преподавать у нас зельеварение.

Из-за стола поднялся грузный, лысый мужчина с пышными серебристыми усами. На нём был старомодный светло-коричневый жилет, бордовая бабочка, а поверх — мантия из зелёного бархата. Он раскланялся всем ученикам и сел обратно.

«И эти люди, — подумал Гарри, скользнув взглядом по новому зельевару, а затем по ликующим слизеринцам, — с таким высокомерием пользуются магловскими изобретениями. А сами ничего лучше не придумали. Лицемеры».

— Ну что же, — голубые глаза Дамблдора обвели зал, — на этом всё. Уверен, вы, как и я, с нетерпением ждёте субботы и первого квиддичного матча в этом году, но до тех пор нас ждёт пять учебных дней. Всем отличной недели!

С грохотом начали отодвигаться скамьи, четыре сотни учеников потянулись из Большого зала к гостиным. Из обрывков разговоров, долетавших до Гарри, он понял: назначение Снейпа мало кого обрадовало. Не менее часто, чем фамилию декана, он слышал и фамилию нового зельевара. Старшекурсники, судя по всему, были удивлены его появлением в Хогвартсе.

Уроки в тот день пролетели как один миг. В коридорах то тут, то там слышались жалобы — теперь Снейп испортит чьё-то любимое ЗОТИ. Иные не слишком тихо хихикали над усами и телосложением Горация Слагхорна. А Гарри больше всего хотелось поскорее оказаться в тишине библиотеки и продолжить поиски книг о «Ночном рыцаре».

Буквы на некоторых корешках выцвели и частично облетели. Пальцы Гарри скользили с одного томика на другой. Какие-то были совсем небольшими — размером с детскую книжку со сказками, иные толще философских трактатов.

«Основы движения неодушевлённой материи... Всё о грифонах: от Годрика Гриффиндора до восстания Гриндевальда... Магловские артефакты и чем они опасны...»

Он открывал каждую книгу, пробегаясь взглядом по содержанию. Гарри совсем потерял счёт времени, и когда вернулся к столу, Невилл уже написал три четверти эссе по трансфигурации. Слизеринец поставил стопку из четырёх книг на стол.

— Помощь нужна?

Гриффиндорец оторвался от пергамента.

— Да нет, наверное, — пожал плечами Лонгботтом.

— Ладно…

Гарри почувствовал укол разочарования. Он привык, что Невилл обращается к нему, и сейчас это «да нет, наверное» прозвучало так, будто его помощь больше не нужна. Или вообще не была нужна? Лёгкая улыбка Гермионы Грейнджер, сидевшей напротив, будто насмехалась над ним. «Сидишь тут, умничаешь», — с раздражением подумал он.

Некоторое время не было слышно ничего, кроме шелеста переворачиваемых страниц и скрипа пера. Со вздохом отложив первую книгу, Гарри бросил взгляд на товарища.

— Пишешь письмо? — поинтересовался он, подхватывая книгу с рукописным текстом.

— А? — замешкавшись, отозвался Невилл. — Да, как ты понял?

— Ты жевал кончик пера. В прошлый раз ты так делал, когда писал бабушке.

— О, — глупо воскликнул гриффиндорец. — Ну да, я снова ей пишу. Подумать только — Гораций Слагхорн вернулся в Хогвартс! Она очень удивится.

Гарри хмуро наблюдал, как лицо Невилла озаряется радостью при мысли о реакции бабушки. Что-то едкое и знакомое шевельнулось в груди.

— Почему она удивится? — спросил Гарри.

— Ну, он ещё мою бабушку учил на седьмом курсе, — медленно произнёс Невилл, — потом дядю Элджи. Кстати, он был деканом твоего факультета почти полвека, а лет десять назад его сменил Снейп.

— Почему же он вернулся? — удивился Гарри. Ведь если Слагхорн отработал в школе пятьдесят лет и последние десять был на пенсии, то сейчас ему… по крайней мере восемьдесят! А то и все девяносто!

— Э-э, наверное, Дамблдор никого не нашёл на место ЗОТИ и попросил Снейпа, а Слагхорн — его старый друг, вот и согласился преподавать зелья этот год. Чтобы утвердить другого профессора без опыта, нужно обращаться к Попечительскому совету.

— Почему ты думаешь, что только на этот год? — не понял Гарри.

— Ты не знаешь? — растерялся круглолицый мальчик.

— На должность преподавателя ЗОТИ наложено проклятие! — выпалила вместо Невилла Грейнджер, молчавшая прежде. — С 1955 года профессор Снейп — тридцать седьмой профессор, поэтому в конце года он уйдёт, а его место займёт кто-то новый.

— Я не тебя спрашивал, Грейнджер, — сухо сказал Гарри, чувствуя, как раздражение поднимается в нём.

— О, так мне стоило поднять руку? — съязвила Гермиона, сверкнув глазами. — И если бы ты читал «Историю Хогвартса», или хотя бы её конец, то знал бы об этом. Это базовые знания для любого ученика.

— А ты, значит, уже прочла всю библиотеку? — съехидничал Гарри.

— Нет, но я, по крайней мере, интересуюсь историей школы, в которой учусь, — ответила она, гордо подняв подбородок. — И я не грублю тем, кто пытается мне помочь.

Невилл смотрел на них с беспокойством.

— Ребята, не ссорьтесь, пожалуйста, — тихо сказал он. — Гермиона, спасибо, что объяснила. Гарри, она просто хотела помочь.

— Мне не нужна её помощь, — проворчал Гарри, отворачиваясь к своим книгам.

Некоторое время все трое молчали.

— Ты очень много знаешь о Хогвартсе и наших учителях, — заметил Гарри, больше чтобы разрядить тягучую тишину, чем из настоящего интереса.

Лицо Невилла дрогнуло. Он покраснел, его пальцы сжали край стола до белизны костяшек.

— Я… ну… — он замолчал, глотая воздух. — У меня же все в семье волшебники. Бабушка и дядя Элджи… они долго думали, что я сквиб.

Гарри почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Они… рассказывали истории, — Невилл говорил торопливо, глядя куда-то в сторону полок. — Пока не решили помочь магии… проявиться. Дядя Элджи… однажды он схватил меня и высунул за окно с третьего этажа. Держал за лодыжки. А тётя Энид… она предложила ему пирожное… и он разжал руки.

Гарри замер. Он представил это с пугающей чёткостью: падение, ветер, свист в ушах.

— Я не разбился, — прошептал Невилл, и в его голосе прозвучала не гордость, а давняя, глухая боль. — Отскочил, как мячик. Они… они так обрадовались, бабушка даже плакала. А когда пришло письмо из Хогвартса, дядя Элджи подарил мне Тревора.

В этот момент вмешалась Гермиона. Лицо её пылало от возмущения.

— Это ужасно! — вырвалось у неё, и голос, обычно такой уверенный, дрогнул. — Это не помощь, Невилл, это… это варварство! Ты мог погибнуть! Как они могли так рисковать тобой?

Её слова зависли в воздухе — громкие, правильные и абсолютно бесполезные. Гарри увидел, как Невилл сжался ещё больше, словно от удара. Эта жалость была для него унизительнее, чем сами воспоминания.

— Они… они просто хотели, чтобы я был волшебником, — пробормотал Невилл.

— Но это не оправдание! — настаивала Гермиона, сгоряча хватая его за руку. — Ты должен это понимать! Ты имеешь право злиться!

Гарри не выдержал. Его собственный гнев, всегда кипящий где-то рядом, нашёл выход.

— Хватит, — его голос прозвучал тихо, но с такой глухой, сдавленной яростью, что Гермиона невольно отшатнулась. — Ты сейчас не о нём заботишься. Ты просто доказываешь сама себе, что умнее и правее всех в этой комнате. Ему от твоих «прав» не легче.

Пальцы Невилла сжались, он уставился в пол.

«Лопух. Вечная жертва, — подумал Гарри. — Сейчас расплачется, и мы будем тут сидеть в этой луже чувств, которые никому не нужны».

Но тут же, словно укол булавки, в мозгу вспыхнуло:

«А кто, кроме этого лопуха, принёс тебе сумку в лазарет? Кто посмотрит на тебя без брезгливой усмешки Малфоя? Благодаря кому у тебя теперь на всех эссе по травологии красуется «Превосходно»?»

Эта мысль была неприятной, липкой. Он не хотел быть кому-то обязанным. Особенно тому, кого презирал за слабость, которую втайне боялся обнаружить в себе.

Невилл, зажатый между двух огней, вдруг резко встал и сгрёб свои вещи.

— Мне… мне пора. Профессор Спраут ждёт, — выпалил он, не глядя ни на кого, и почти побежал к выходу.

Гермиона проводила его взглядом — в нём были и тревога, и досада. Затем она обернулась к Гарри.

— Ты ведёшь себя ужасно, — сказала она уже без прежней пылкости. — Он нуждается в поддержке, а не в том, чтобы ты его добивал.

Гарри с силой захлопнул книгу, с наслаждением глядя, как девочка вздрогнула.

— Ему не нужны твои нотации! Ему нужно, чтобы его оставили в покое! Но тебе, видимо, жизненно важно всех поучать. Вот и сиди тут одна со своей правотой, Грейнджер.

С этими словами он резко поднялся и направился к стойке библиотекаря, оставив её одну за столом в полной тишине, нарушаемой лишь тихим шелестом страниц старых фолиантов.

— Две недели, юноша, — заявила мадам Пинс, взмахнув палочкой. На обложках книг проступили золотые цифры — единица и четыре.

«А Грейнджер меньше трёх не даёт», — прошелестел внутренний голос. Гарри отмахнулся от него, как от комариного писка. Теперь предстояло решить вторую задачу — найти пустой класс для ежедневных тренировок.

Совет Флитвика «практика ведёт к контролю» стал его новой мантрой. Но каждый раз, когда он брал в руку палочку, на краю сознания шевелился холодный страх. Он вспоминал синее пламя, пожирающее кухню, и стеклянный звон бьющейся посуды. Его сила была диким зверем, загнанным в клетку собственной воли. А что, если однажды клетка не выдержит? Не тогда, когда он этого захочет, а в самый неподходящий момент? На уроке? Во сне? Он жаждал подчинить этого зверя себе. Но сам процесс требовал выпустить его на волю — и это пугало до ужаса.

И всё же, у него не было другого выхода.

Чаще всего Гарри слышал упоминания пятого этажа замка. Там находились ванная префектов, множество неиспользуемых классов — и занятий почти не проводили.

Ванная префектов… Гарри пообещал себе, что однажды туда заглянет. Дурсли никогда не разрешали ему принимать ванну, и мальчику было интересно, каково это.

Тишина действовала успокаивающе. С десяти лет Гарри умел ходить почти бесшумно, и сейчас ничего не нарушало её, кроме редкого свиста ветра в щелях древних стен. И то он был уверен: в обычном, неволшебном тысячелетнем замке этих щелей было бы в десять раз больше.

— Alohomora, — чётко произнёс он, нацелившись на очередную дверную ручку. Потянул дверь — ничего.

С каждой новой попыткой раздражение росло. Пустующие классы зачем-то запирали, а в коридорах колдовать было нельзя. Ему ведь не нужно было десять кабинетов! Всего один — на него он сам наложит запирающие чары, не зря же учил! А просить помощи, тем более по такому пустяку, вовсе не хотелось.

— Alohomora! — прорычал Гарри, чувствуя, как магия отзывается на его эмоции. О чудо — дверь отворилась.

Однако это был не заброшенный класс. Место это размерами напоминало чулан — и даже небольшое окно ничего не меняло.

В полумраке у дальней стены он увидел двух старшекурсников. Парень, широко расставив ноги, прижимал девушку к стене. Его мантия валялась на полу. Девушка, растрёпанная, опёрлась ладонями о стену, юбка была высоко задрана. Воздух — густой, горячий, пахло пылью, потом и чем-то кислым. Слышались лишь прерывистые, явно приглушённые чарами звуки…

…И тут до Гарри дошло.

Он вылетел из чулана, словно его вытолкнула невидимая сила. Уши горели, подкатила тошнота — лёгкая, но отчётливая. Он захлопнул дверь, не помня себя, и прислонился к холодной каменной стене, пытаясь отдышаться.

«Одно дело — слышать об этом, слушать грязные шутки и бахвальство банды… Совсем другое — видеть… это».

Сердце колотилось где-то в горле. Гарри с силой провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть увиденное, и, всё ещё чувствуя тошноту в груди, пулей помчался прочь — подальше от этой вовсе не волшебной тайны Хогвартса.

* * *

Поиски подходящего класса ни к чему не привели, и, расстроенный, Гарри направился на ужин. За столом Слизерина царило необычное оживление. Старшекурсники в красках расписывали уроки Слагхорна и Снейпа. По общему мнению, новый преподаватель зелий, хоть и не проявлял открытого фаворитизма к факультету Салазара, всё же охотнее раздавал баллы тем, чьи родители имели вес в магическом мире или Министерстве, — то есть слизеринцам в подавляющем большинстве случаев. Уроки же ЗОТИ без профессора-заики стали глотком свежего воздуха для пятикурсников и семикурсников, которым предстояло сдавать экзамены в конце года. Когда эта тема ему наскучила, Гарри прислушался к разговорам однокурсников.

Блейз Забини с жаром расписывал последнюю тренировку сборной Слизерина по квиддичу, утверждая, что у «гриффов» нет ни единого шанса. Ему поддакивал Элиас Ранкорн.

— Кто учил хогвартских домовиков готовить пудинг с почками?! — раздался недовольный возглас Драко Малфоя. — Куда только смотрит персонал! Сегодня же напишу своему отцу!

Гарри, который до Хогвартса ни разу не пробовал ничего подобного, поперхнулся от этих слов. Богатый, высокомерный… засранец! И кто такие домовики?

Но все мысли вылетели у него из головы, когда возле его тарелки приземлился тонкий пергамент со знакомым старомодным почерком. На секунду Гарри задумался о чарах, наложенных директором на письмо: оно не только долетело до слизеринского стола, но и оставалось незамеченным для всех, кроме него. Но тут же сердце ухнуло куда-то в пятки. Директор наверняка собирался поговорить о том выбросе, что случился несколько дней назад.

«Дорогой Гарри!

Зайди, пожалуйста, ко мне в кабинет в семь часов вечера.

Альбус Дамблдор

Р.S. Я люблю медовые ириски»

«Гарри, — подумал мальчик, покусывая губы, — не «мистер Поттер»... Медовые ириски... что это значит?..»

Наскоро поужинав, он направился к директорской башне. Остановившись возле гаргульи, неуверенно произнёс:

— Медовые ириски.

Та отъехала в сторону, являя за собой лестницу в кабинет директора. У самой двери Гарри сделал несколько вдохов и выдохов, а затем постучал.

— Входи, Гарри, входи!

Он толкнул дверь и вошёл. Кроме директора, в кабинете никого не было, и Гарри немного успокоился.

— Присаживайся, — просто сказал Альбус Дамблдор. На его лице не было привычной улыбки, но Гарри больше не чувствовал паники. Что-то в директоре успокаивало его внутреннее смятение.

— Спасибо, сэр.

— Как ты себя чувствуешь, Гарри? — поинтересовался директор.

— Хорошо, сэр, — нервно отозвался мальчик. Он не совсем понимал, почему директор об этом спрашивает — он ведь не врач. Но если Дамблдор не станет упоминать то, что случилось в Большом зале… Что ж, это к лучшему.

— Я бы хотел извиниться перед тобой, Гарри, — признался Дамблдор.

— Что? За что, сэр? — мальчик совсем сбился с толку.

— За то, что не навестил тебя в Больничном крыле. К своему стыду, признаюсь, у меня не было времени поговорить с тобой после того, что случилось на Хэллоуин. Однако мне следовало сказать тебе раньше: ты не виноват в случившемся, и я не собираюсь тебя наказывать, — уверенно произнёс директор.

У Гарри словно камень с души свалился. Если бы его выгнали из Хогвартса… страшно подумать.

— Однако, — продолжил Дамблдор, и голос его смягчился, наполнившись теплом, — я пригласил тебя не только для извинений. Я пригласил тебя, потому что верю: судьба преподносит нам испытания не для того, чтобы сломать нас, но чтобы показать, из какого металла мы выкованы.

Гарри насторожился.

— Сэр? — вежливо переспросил он, пряча непонимание за маской равнодушия.

— Видишь ли, Гарри, — Дамблдор прикоснулся кончиками пальцев к виску, — великие алхимики прошлого верили, что любую грубую материю можно облагородить. Свинец — превратить в золото. Яд — в лекарство. Это требует огня, давления и… веры в конечное преображение.

Душа человека — куда более сложный субстрат. Боль, обида, гнев… это наш свинец. Наш яд. Многие видят в них лишь топливо для костра, на котором можно сжечь других. И этот огонь действительно даёт быстрый жар и иллюзию силы. Но он оставляет после себя лишь пепел.

Истинная же алхимия души начинается тогда, когда ты берёшь свою боль и помещаешь её в тигель духа. Подвергаешь не огню разрушения, а давлению воли и свету понимания. И тогда, однажды, твоя боль преображается. Она становится не оружием, а щитом. Не ядом, а противоядием. Она даёт тебе силу не для того, чтобы ломать, а для того, чтобы защищать. Твоя мать… она была величайшим алхимиком духа, какого я когда-либо знал.

Гарри выдохнул — на грани слышимости.

— Немало блестящих, воистину блестящих волшебников свернули не туда, — продолжил спустя какое-то время директор. — Ослеплённые обидой и ненавистью к другим, неспособные прощать, они теряли ту часть себя, что делала их блестящими. Великими, — серьёзно произнёс он. Слова казались весомыми и… убедительными. — Месть — это тупик, Гарри. Она не возвращает потерянного, а лишь забирает у тебя самого часть тебя. Я видел, как на лёгком пути сгорали те, кого я считал блистательнее и сильнее тебя. Они так и не сумели простить прошлые ошибки и потеряли то, что делало их великими. Уметь прощать глупость другим — признак большого ума и доброго сердца.

Директор произнёс свою речь об алхимии души, и в кабинете повисла тишина, наполненная лишь потрескиванием поленьев в камине. Гарри не кивнул. Он сидел неподвижно, его изумрудные глаза, казалось, измеряли старика через узкую щель, оценивая не слова, а стоящего за ними человека.

Когда он наконец заговорил, голос его был тихим, но абсолютно чётким, без следов былого подобострастия.

— Почему вы мне всё это говорите, сэр?

Дамблдор слегка откинулся в кресле. Его губы под седыми усами тронуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но в васильковых глазах не было и тени веселья — лишь пристальное, встречное внимание.

— Я говорю это, поскольку верю, что ты способен понять больше, чем твои сверстники.

— Это не ответ, — мягко, но неумолимо парировал Гарри. Он не отводил взгляда. — Вы видите во мне того, кто стоит на распутье? Или… я уже свернул не туда, по-вашему?

Он сделал крошечную паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Вы пытаетесь предотвратить то, что считаете неизбежным? Я… я — это проблема? Угроза, которую вам нужно… — он сглотнул, — «нейтрализовать»?

Дамблдор сложил пальцы домиком. В его глазах мелькнуло беспокойство и… что-то ещё.

— Ты не прав, Гарри, я имел в виду совсем другое, — наконец сказал он, и в голосе его впервые за весь вечер прозвучала откровенная, неприкрытая серьёзность. — Я вижу не проблему. И не угрозу. Я вижу потенциал. Огромный, неотёсанный и… поражающей красоты в перспективе алмаз. Да, я вижу распутье. Но путь, который ты считаешь «не тем», я называю лёгким. Он заманчив, прямолинеен и, на первый взгляд, даёт быстрый результат. Но он ведёт в тупик, в стену из собственной гордыни и одиночества. Наткнувшись на неё, ты снова окажешься перед трудным выбором: либо вернуться к истокам, либо преодолеть её. Лёгкий путь вовсе не так лёгок, как всем кажется.

Он наклонился вперёд, и его голос зазвучал почти что с теплотой, но с железной струной под ней.

— А то, что ты называешь «неизбежным»… Ничто не предопределено, Гарри. Никогда. Мы все — сумма нашего выбора, а не наших обстоятельств. Я не пытаюсь предотвратить твою судьбу. Я пытаюсь показать тебе, что у тебя есть выбор. Даже если ты откажешься от моего совета, сам факт, что ты его услышал и отверг, уже будет твоим осознанным решением. А не слепым следованием по пути, который кто-то протоптал для тебя гневом и болью.

Гарри медленно кивнул, совершая этот жест скорее из вежливости.

Выбор… месть… прощение…

Слова Дамблдора об «алхимии души» висели в воздухе — красивые и бессмысленные, как мыльные пузыри. Часть Гарри, изголодавшаяся по доброте, цеплялась за них, как утопающий за соломинку. «А что, если он прав? Что, если есть другой путь?..» Но тут же, будто голосом Гека, в голове звучало привычное: «Доверяй — получишь нож в спину. Покажи слабость — её используют против тебя». Он смотрел в ясные васильковые глаза старика и видел в них не доброту, а бездонную глубину, где плелись неизвестные ему планы.

Он понимал эти слова, но не чувствовал. Вера в преображение боли в щит казалась такой же далёкой и волшебной, как полёт на единороге.

И всё же… Здравый смысл подсказывал, что мудрость, исходящая от одного из величайших волшебников мира, не может быть ошибочной. Возможно, проблема была в нём самом. Возможно, его нутро было испорчено, а душа изначально выкована не из того металла. И раз уж ему выпал шанс начать всё заново, в этом новом, волшебном мире, стоило попробовать. Попробовать играть по этим правилам, примерить на себя роль того, кто способен прощать, как герой из старой книжки.

— Я понял, сэр, — тихо сказал мальчик.

— В конце концов, Гарри, всё зависит только от тебя самого. Каждый день мы совершаем сотню и сотню выборов, но мне бы очень хотелось, чтобы, когда в твоей жизни настанет трудный выбор — по-настоящему трудный, — ты вспомнил мои слова и прислушался к ним. Или не постеснялся спросить совета.

Альбус Дамблдор откинулся в кресле, а Гарри принял задумчивое выражение лица. «Потенциал. Алмаз». Словно он и не человек вовсе.

Он отчаянно пытался найти какой-то подтекст. Верный подтекст. Говорил ли он с Дурслями? И поверил ли? Или узнал о Данне? А может… нет, Дамблдор никак не может знать о банде.

«Месть — это тупик, Гарри».

А что, если…

Внутри всё заледенело.

«Что, если Дамблдор решил, будто это я сам вызвал тот пожар?»

Мысль ударила с силой физического толчка. Сердце Гарри не просто заколотилось — оно вырвалось из груди и бешено застучало где-то в горле, перекрывая дыхание. Комната на мгновение поплыла перед глазами, краски стали слишком яркими, а звук потрескивания камина — оглушительно громким. Холодный пот выступил на спине, ладони стали липкими и влажными. Пожар… Дурсли… он знает… всё знает… выгонит… приют… Он попытался вдохнуть, но воздух не шёл в лёгкие, словно в груди был вакуум. Он был снова там, на Тисовой улице, в центре синего пламени, и единственное, что он мог сделать, — замереть, пытаясь стать невидимым.

— Гарри, — голос Дамблдора прозвучал так, будто доносился сквозь толстое стекло. — Гарри, посмотри на меня.

Мальчик не двигался, взгляд застыл в пустоте между креслом и камином.

— Гарри, — на этот раз голос директора был тише, но в нём появилась та самая сталь, что заставляла замолкать весь Большой зал. Он не был громким, но он пронизывал насквозь, разрезая панику. — Тебя не накажут. И не выгонят. Ты в безопасности. Сделай вдох.

Последняя фраза сработала как заклинание. Гарри судорожно, со свистом втянул воздух. Сознание болезненно вернулось в кабинет. Он сглотнул, ощущая солёный привкус крови из прокушенной губы, заставил себя поднять взгляд на Дамблдора. Старик не улыбался. Его голубые глаза смотрели с бездонной, пугающей серьёзностью, но в них не было ни капли гнева или осуждения. Было лишь понимание и… что-то ещё, чего Гарри не мог разгадать.

— Я… — голос Гарри сорвался на шёпот. Он снова сглотнул. — Простите, сэр.

— Не за что извиняться, — мягко сказал Дамблдор. Он откинулся в кресле, давая мальчику пространство. — Знаешь, Гарри, тебе стоит навестить мадам Помфри, выпить умиротво…

— Нет, сэр! — воскликнул Гарри чуть громче, чем хотел. — Со мной всё в порядке, директор! Я не сошёл с ума!

— Я знаю, Гарри, — осторожно сказал директор. — Но панические атаки нельзя игнорировать.

— Это в первый раз, сэр, — уставившись под ноги, солгал Гарри.

Дамблдор окинул его бледное лицо внимательным взглядом из-под очков-половинок, но не стал настаивать.

— Сэр, а вы не знаете, из-за чего случился выброс? — уже оправившись, но всё ещё тихо спросил Гарри.

— Я пока не уверен до конца, Гарри, — сказал Дамблдор, — но как только мне станет известно больше, я тебе сообщу, — торжественно закончил он, и Гарри оставалось только кивнуть.

— А отравление?

— Вполне возможно, — директор тяжело вздохнул, — что за этим стоят Пожиратели Смерти — тёмные волшебники, состоявшие на службе у Лорда Волдеморта. Или сочувствующие им, — проникновенно ответил Дамблдор, склонив голову. — В будущем твоя еда будет проверяться ещё тщательнее. Осторожность не помешает.

Дамблдор внезапно поднялся и подошёл к старому резному шкафу. Гарри всегда поражала эта лёгкость в нём. Для человека его возраста он двигался с невероятной грацией, а его длинные гибкие пальцы касались предметов с точностью, какой не было даже у Поттера.

— Говоря об осторожности… о возможности видеть, не будучи видимым… — он открыл дверцу и извлёк свёрток, затянутый в серебристую ткань, которая переливалась, как луна в дымке. — Я думаю, тебе пора это вернуть.

Он протянул свёрток Гарри. Тот машинально взял его. Ткань была невесомой и прохладной на ощупь.

— Это мантия-невидимка, Гарри. Когда-то она принадлежала твоему отцу, — директор вздохнул. — Довольно ценный артефакт. Пусть в эти непростые времена она будет у тебя. На всякий случай.

— А вы? — удивился Гарри. Ведь директор мог с лёгкостью присвоить мантию себе, а Гарри бы даже не узнал.

Дамблдор печально улыбнулся, и Гарри снова показалось, что тот читает его как открытую книгу.

— Она принадлежит тебе по праву, мой мальчик. К тому же, — его лицо повеселело, а глаза заблестели, — мне не нужна мантия-невидимка, чтобы стать невидимым.

Гарри не знал, что на это сказать. Он смотрел на свёрток и не верил своим глазам. Это была нить, связывающая его с призраками, которых он никогда не знал. Это была самая ценная вещь, что у него когда-либо была. В ней была заключена сила — сила скрываться, наблюдать, быть призраком, каким он всегда себя чувствовал.

Он прижал мантию к груди, чувствуя, как под пальцами ткань словно пульсирует едва уловимой магией.

— Спасибо, — прошептал он, благодаря не за саму силу, а за намёк на принадлежность. За что-то вещественное, настоящее.

* * *

Возвращаясь из кабинета Дамблдора, Гарри был погружён в свои мысли. Мантия-невидимка, зажатая под мышкой, вызывала противоречивые чувства — одновременно напоминая о родителях и о том, как мало он знает о собственной семье.

Гарри сглотнул ком в горле. Ему до боли хотелось немедленно накинуть её, раствориться, стать призраком в стенах замка. И в то же время — засунуть на дно сундука и никогда не доставать, чтобы не износить, не осквернить. Это была единственная вещь, связывавшая его с миром, которого он не знал. И он боялся до неё дотронуться.

— …безусловно, безусловно, моя дорогая! — послышался тон светской беседы. — С нетерпением жду вас на своём уроке!

Гораций Слагхорн — а это был именно он — несколько неуклюже обернулся и выронил коробки в разноцветной обёртке с ленточками. Его голос был густым и бархатным, как дорогой коньяк, и таким же согревающим.

— Ох, ох, ох! — запричитал толстяк.

Одна из коробок перегородила путь Гарри. Зельевар достал палочку, взмахнул ею, и та воспарила.

— Хм, — он посмотрел на свою палочку, на коробки в руках, а затем на Гарри. — Мой мальчик, не поможете старику? Боюсь, мне не под силу управиться самому. Со всем этим я совершенно не вижу, куда иду!

Гарри хмуро подхватил коробки, и профессор указал палочкой на дверь — та отворилась.

Мальчик рассудил, что профессор либо не слишком умён, либо слишком ленив: можно было несколькими взмахами сложить все упаковки возле двери, затем открыть её и тогда уже внести груз внутрь.

— Так как вы сказали вас зовут? — спросил здоровяк, не оборачиваясь.

— Я не говорил, сэр, — Гарри опустил упаковки на тот же стол, где уже громоздились другие. — Поттер. Гарри Джеймс Поттер.

— Ого! — большие болотно-серые глаза вперились в лоб Гарри, отыскивая среди прядей знаменитый шрам-молнию. — Я, безусловно, читал о вашем распределении, но читать и знать на самом деле…

— Вы удивлены, что я на Слизерине? — Гарри показалось, что в тоне профессора прозвучало обвинение.

Неужели Слагхорн был из тех, кто презирает нечистокровных? Последние несколько недель слизеринцы игнорировали Гарри, демонстративно отворачиваясь всякий раз, когда он появлялся в гостиной. Словно он был пустым местом!

И нет, ему не было одиноко, и он не собирался жаловаться. Просто он считал глупым, что одни его презирают и избегают, потому что он полукровка, а другие — потому что он слизеринец, а значит, тёмный волшебник. Последнее породило в стенах Хогвартса новую версию его победы над Волдемортом: победить тёмного мага мог лишь ещё более могущественный тёмный маг.

Немалую роль, как предполагал Гарри, сыграл в этом и «Ежедневный пророк», посвятивший его распределению целую статью под названием «Гарри Поттер — следующий Тёмный Лорд?».

— Что ты, что ты! — воскликнул Слагхорн, вырывая его из мрачных дум. — Не пойми меня неправильно, нет, нет! Нет ничего плохого в том, чтобы быть слизеринцем, — он подмигнул, — я был деканом Слизерина долгие годы.

Водянистые глазки Слагхорна вновь скользнули по лбу первокурсника, на этот раз не оставив без внимания и всё лицо.

— Ты очень похож на своих родителей…

В кабинете Слагхорна царил приятный полумрак, однако Гарри быстро понял, что это всего лишь классная комната для зельеварения, которую совсем недавно стали использовать вновь.

— У нас с Поттерами долгая история, — профессор обвёл кабинет довольным взглядом и принялся расправляться с обёрткой. — Я учился на одном курсе с твоим прадедом Генри Поттером… — он повернулся, держа в руках старую шкатулку. — Затем учил Чарльза, твоего двоюродного дедушку…

Его голос обволакивал, как тёплый мёд. Слагхорн вкрадчиво растягивал гласные, и Гарри ловил себя на мысли, что слушает его против воли, расслабляясь.

— …и его жену Дорею, деда Флимонта… — он начал загибать пальцы, голос его стал тише, — …и Юфимию Фоули, будущую Поттер.

Он замолк, глядя на свои четыре пальца.

— Никто из них, кроме Дореи, правда, не был на моём факультете… — он наконец открыл шкатулку, и лицо его озарилось, — …а жаль.

Профессор остановился у старого коричневого шкафа и устремил взгляд куда-то вдаль.

— Знаешь, твоя мать, Лили Эванс, была одной из моих любимых учениц. Очень способная. И такая живая, весёлая, знаешь ли. Прелестная девочка. Помню, я ей всё говорил, что ей бы лучше было учиться на моём факультете. Она ещё каждый раз так дерзко мне отвечала…

Внутренности Гарри снова скрутило. Сколько бы он ни повторял себе, что не должен так реагировать на упоминание родителей, разговоры о том, какие они хорошие, не помогали. Чтобы скрыть смущение, он сделал шаг к столу, на котором лежало несколько коробок. Его взгляд скользнул по ним и вдруг зацепился за знакомый формат газетного листа.

Слагхорн, следивший за его реакцией, как рыбовод за редкой породой, запнулся на полуслове. Его водянистые глаза сузились, поймав направление взгляда мальчика, и на мгновение в них мелькнуло неподдельное любопытство.

Мальчик невольно подался вперёд, забыв на секунду о приличиях. Мозг тут же выхватил заголовок:

«ФРАНЦИЯ ВНОВЬ РАССМАТРИВАЕТ ВОПРОС ВЫХОДА ИЗ НАТО?»

— Профессор… это… магловская газета? — не удержался он.

Слагхорн слегка смутился, словно его застали за чем-то неприличным.

— Ах, это… Да, наследие старого ученика. Очень одарённый молодой человек, — с гордостью в голосе заявил он. — Работает на стыке миров, понимаешь? Иногда присылает мне самые занятные вырезки… пытается держать в курсе, так сказать.

Профессор принялся срывать обёртки. Первокурсник внимательно следил за его действиями.

— Пополняю запасы для занятий, — ответил на невысказанный вопрос Гораций Слагхорн. — Не поможешь старику, мой мальчик?

Гарри рассеянно кивнул, размышляя, что новый профессор зельеварения — довольно интересный человек.

* * *

Возле кабинета ЗОТИ столпились два десятка учеников. По одну сторону стояли слизеринцы — слегка напыщенные, ведь предстоял урок с деканом. Тем не менее они были не слишком болтливы, и даже Малфой не искал сегодня жертву для самоутверждения. По другую сторону расположилась группа рейвенкловцев, весело галдевших о чём-то. Ребята то и дело переходили от одного к другому, затевая непринуждённые беседы. Даже девчонки. Значит, говорили об учёбе.

Кабинет Защиты изменился. Он не стал таким же тёмным и холодным, как класс зельеварения, но задёрнутые шторы создавали атмосферу настороженности.

Гарри решил рискнуть и снова сел за третью парту у окна. У Вселенной, видимо, было странное чувство юмора — к нему подсел тот самый черноволосый рейвенкловец. Что-то внутри ёкнуло, когда тот пересел к девушке индийского происхождения за соседней партой.

— Привет, — на соседний стул плюхнулся парень со светлыми волнистыми волосами и протянул руку. — Я Энтони, Энтони Голдстейн.

— Гарри Поттер, — представился Гарри.

— Да, — криво улыбнулся Энтони, — я знаю. Моя двоюродная бабушка, кстати, замужем за Ньютом Саламандером. Круто, да? Хотел сказать тебе, что не верю в ту чушь, что написал «Пророк». Никто не верит, мне кажется, — он замолчал. — А ты не слишком общительный, верно?

Гарри лишь пожал плечами. Ему казалось глупым хвастаться чужими достижениями.

В класс влетел — иначе не скажешь — господин декан, развевающаяся мантия следовала точно за ним.

— Тишина! — рявкнул он, хотя все уже давно привыкли мгновенно замолкать при виде него на зельях.

После очередной переклички и очередного выплёвывания фамилии «Поттер» декан заговорил.

— Вы здесь для того, чтобы изучать защиту от тёмных искусств. Очень опасную науку, — начал он.

Слова зависали в абсолютной тишине. Даже шелеста мантии профессора не было слышно, хотя тот не останавливался ни на секунду, обходя класс.

— Существует распространённое заблуждение, что этот предмет учит блестящим, эффектным заклинаниям, которыми можно щеголять перед одноклассниками, чтобы произвести впечатление, — он замер и обвёл класс взглядом. — Это не так. Многие из вас, без сомнения, начитались сказок о том, как добро побеждает зло одним мощным заклинанием. Иные уверены, что этот предмет им никогда не пригодится. И все вы ошибаетесь.

Вы не найдёте в моей аудитории восторженных рассказов о сражениях. Вы не услышите баек о том, как я одолел того или иного тёмного волшебника или опасное существо. Потому что те, кто «чуть не одолел», обычно лежат в гробу.

Я не думаю, что хоть кто-то из вас осознаёт всю опасность, которую представляют собой тёмные искусства и существа. Но я возьму на себя эту неблагодарную задачу и попытаюсь, — его голос снизился до опасного шёпота, — вбить эту истину вам в головы.

— Поттер! — внезапно рявкнул профессор. — Что вы можете рассказать классу о привидениях?

Широкими шагами он подошёл к столу Гарри и уставился на него. А мальчик вдруг, совершенно не к месту, заметил, что декан бледнее обычного.

— Привидения, — Гарри сглотнул и поднял взгляд на декана, — это отпечаток покинувшей мир души, им может стать только волшебник. Эм, ещё… — слизеринец не мог не признать, что чувствовал лёгкий страх, глядя в бездонные глаза профессора Снейпа. Из-за этого он ощущал себя таким… ничтожным. — Им нужна магия, как и портретам. Или они исчезнут. Они бесплотны, просвечивают и не могут взаимодействовать с физическими объектами.

— Достаточно, Поттер, — презрительно произнёс Снейп, больше не впиваясь в него взглядом. Гарри заметил, что губы профессора поджались ещё сильнее. — Я не хуже вас знаю, что написано в библиотечных книгах. Можете ли вы говорить своими словами? Или вашего интеллекта хватает только на цитирование кого-то действительно умного? — насмешливо сказал он. Другие слизеринцы теперь выглядели довольными. — Что вы можете сказать об эктоплазме привидения? Об отличиях между ними и полтергейстами? И как это свойство, на ваш взгляд, связано с невозможностью для призрака научиться чему-то новому?

— Эктоплазма, — тихо начал Гарри, — это избыток магической…

— Вы, кажется, не поняли, — голос профессора заглушил ответ Поттера. — Я не просил вас давать мне определение. Я просил вас объяснить взаимосвязи. Это и есть разница между начитанностью и знанием. Без этого все ваши заученные определения не стоят и чернил, которыми они написаны. А в противостоянии тёмным искусствам, Поттер, незнание этой разницы будет стоить вам жизни. Доставайте свои пергаменты, — обратился он к классу. — Записывайте: «Привидения…»

«Ваш факультет станет вашей семьёй», — прозвучало в памяти напутствие. Горькая усмешка шевельнулась внутри. Слизерин и в самом деле напоминал ему его прошлую «семью».

И самая большая ложь заключалась в том, что он делал вид, будто ему всё равно.

Примечания:

1) Автор прочитал статью о Хогвартс-экспрессе и об Отталин Гэмбл, однако не верит, что поезд до Хогвартса мог появиться прежде, чем возникло железнодорожное сообщение между Лондоном и Эдинбургом, всё-таки замок в Шотландии. К всеобщему сожалению, у мамы Ро, как она сама признавала, проблемы с математикой. И с датами. И вообще много с чем, но мы ценим её за другое. Так вот, впервые поезд проследовал по маршруту Лондон-Эдинбург как раз в 1862 году с вокзала Кингс-Кросс. Отсюда взялся год.