Вестник (гет)

Тишина в коридоре была тяжёлой, плотной. Гермиона шла следом за Гарри, её шаги едва слышались на каменных плитах. Они не разговаривали, но и не нужно было слов. Всё, что должно было быть сказано, висело в воздухе между ними, как невидимая стена. Гермиона почувствовала, как её плечи напрягаются от неловкости, словно она в этот момент пыталась вернуть себе частички того доверия, которое она так беспечно уронила. Она не могла понять, что произошло, как это всё так быстро стало настолько сложным. Гарри шёл чуть впереди, будто не замечая её присутствия, хотя иногда, кажется, ощущал её виноватый взгляд. Их путь до башни Гриффиндора был незаметным для окружающих. Казалось, Гермиона ещё долго будет помнить тот момент, когда Гарри, не сказав ни слова, просто захлопнул перед ней дверь. Страшно было признаться даже себе, что в его жесте, в этом молчаливом, но решительном действии, Гермиона увидела что-то болезненное.

Они добрались до башни, и когда они подошли к дверям, Гарри, не оборачиваясь, произнёс пароль. Как только дверь открылась, он, не замедляя шага, захлопнул её прямо перед носом Гермионы. Осталась лишь тишина, и только глухой звук закрывающейся двери эхом отозвался в коридоре. Гермиона стояла, не зная, что делать. Этот поступок, с его явной отстранённостью и холодом, заставил её почувствовать себя лишней. На какое-то мгновение всё вокруг потемнело, а воздух стал тяжёлым, как свинец. Но она не могла просто так уйти.

Гермиона сделала шаг к портрету и, собравшись, чётко произнесла пароль.

Картина дрогнула, полотно слегка вздулось, и Полная дама, уперев руки в бока, смерила её выразительным взглядом. Дверь начала открываться, но в тот же миг из-за полотна донёсся её возмущённый, гулкий голос, который всегда звучал так, будто она говорит не только ртом, но и всей своей внушительной фигурой:

— Вот уж действительно… — тяжело вздохнула она, покачав головой. — Молодёжь нынче пошла.. ни воспитания, ни стыда. Захлопнуть дверь перед девушкой!

Она фыркнула и выразительно поджала губы.

Полная Дама не сдерживала своего гнева, её фигура, казалось, стала ещё более внушительной, когда она обрушила всю свою строгость на Гермиону. С каждым словом её лицо выражало все большее недовольство, а голос становился всё твёрже, как будто она уже не видела иного пути для девушки, как только резкие действия.

— Зачем тебе этот... — она с презрением протянула слово, будто оно было чем-то грязным, — ...пустоголовый невежда?! Таких нужно гнать, девочка, гнать в шею! По всем четырём сторонам света, чтобы и следа от них не осталось!

Она вздохнула, её взгляд стал ещё более решительным, а интонация стала ещё более суровой.

— Не трать на них ни минуты, ни душевных сил! Такие люди не заслуживают даже твоего внимания, а тем более твоей заботы! Это не просто невежды, это настоящие бездушные болваны, которых не просто нужно оттолкнуть, а...

Полная Дама с каждым словом становилась всё более яростной, её слова лились как поток, и казалось, что она не намерена останавливаться. В её глазах полыхала решимость, а сам воздух вокруг словно сжался от напряжения. Она готова была произнести ещё много гневных замечаний, но внезапно Гермиона, не выдержав, резко перебила её.

— Хватит! — её голос прозвучал остро и решительно, будто эта буря слов, вырывающаяся из Полной Дамы, просто переполнила её чашу терпения.

Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь удержать себя в руках, хотя в её глазах всё ещё горела ярость. Она уважала мнение старших, но была готова отстоять свою правоту, даже если её наставления исходили от Полной Дамы. Сдерживаясь, она обратилась к ней с холодным, но твёрдым голосом.

— Слушайте, я понимаю, что вы хотите помочь, но не вам меня учить, — её слова звучали чётко, с явной решимостью, несмотря на накопившееся раздражение. — Вы, может, и правы в чём-то, но у меня есть своя жизнь, свои выборы и свои ошибки, и я не позволю, чтобы кто-то, тем более какая-то картина, советовала мне, как жить.

Гермиона сделала паузу, глядя в картину, сдерживая вспышку гнева, но её голос всё ещё сохранял нотку ярости, как если бы она только что взяла в себя всё, что Полная Дама говорила, и теперь с этим невозможно было не согласиться. Она решила дать понять, что её собственный выбор, хоть и мог быть спорным, заслуживает уважения.

— Я сама разберусь, с кем мне быть и что мне делать, — продолжила она, не скрывая жесткости в интонации. — Я не прошу советов, особенно таких, как твои.

Как только Гермиона произнесла свои последние слова, в комнате раздался неожиданный, громкий голос из соседней картины. Голос принадлежал старому ковбою, сидящему на фоне пыльной прерии с револьвером на поясе, изображённому на одной из картин рядом. Он резко вытащил свою руку из кармана куртки и, щурясь, воскликнул:

— Не стоит так выражаться, девочка! — его тон был суровым и угрожающим, а лицо казалось готовым вот-вот вытащить оружие. — Ты что, не понимаешь, с кем разговариваешь? Кажется, тебе не хватает должного уважения к старшим.

Полная Дама, заметив вмешательство ковбоя, недовольно покосилась на его картину, но молчала, словно давая место другим для вмешательства. Она была не против, чтобы ковбой продолжил, так как сама уже высказала свою часть. Ковбой, тем временем, продолжил, наклоняясь вперёд, как будто готов был выскочить из холста и дать Гермионе последний урок.

— Не забывай, кто тебе порой помогал в трудные времена, когда ты была одна, без друзей, в самое первое полугодие учёбы, — он как-то скомкал слова, как горький опыт. — А теперь так разговариваешь с теми, кто хоть как-то пытался помочь тебе.

Гермиона взглянула на ковбоя с растущим раздражением, но, подавив эмоции, ответила, стараясь держать себя в руках:

— Я уважаю каждого.. — начала Гермиона, но её слова были прерваны лёгким хмыканьем, доносившимся слева. Это был звук, который не мог остаться незамеченным. Она повернула голову и увидела, как две женщины средних лет, изображённые на картине, одновременно хмыкнули, как будто в знак ироничного сомнения.

Одну из женщин украшала строгая прическа и дорогие платье, вторая держала в руках книгу, её взгляд был умным, но с оттенком недовольства. Обе посмотрели друг на друга, и, очевидно, почувствовав, что их реакция была заметна, они мгновенно «пришли в себя». Как по волшебству, их выражения сразу же изменились на более сдержанные, а глаза стали напряго уважительными, будто они внезапно осознали, что их внимание привлекла не просто картинка, а живое существо, способное почувствовать их насмешку.

Гермиона заметила их взгляды, и лицо её едва заметно дернулось, но она не сказала ни слова, лишь сдержанно взглянув на картины, в которых женщины теперь застыли с лёгким выражением смущения. Картинные дамы, по всей видимости, понимали, что с таким взглядом им не стоит шутить.

— Но не всё, что говорят картины, мне подходит, — сказала Гермиона намеренно громко.

Полная Дама тихо, почти незаметно, произнесла в сторону ковбоя, который встал на её защиту:

— Спасибо, Гарри... — её голос звучал тепло, но с лёгкой примесью высокомерия, как будто она не хотела, чтобы кто-то подумал, что она может быть благодарной.

Гермиону мгновенно передёрнуло. В её глазах мелькнуло раздражение. Полная Дама заметила её реакцию, но быстро вернулась к своей величественной стойке. Она всё ещё смотрела на Гермиону, как если бы анализировала её с головы до пят. Взгляд её стал чуть более строгим, как будто девушка вдруг нарушила какие-то неписаные правила. Полная Дама сразу же бы не впустила Гермиону в свой зал, да ещё и с таким поведением. Но что-то в её мыслях изменилось. Ведь Гермиона, она была так привязана к этому мальчику. Эта мысль тронула сердце старой дамы. Всё-таки молодёжь, особенно такая, как эта, заслуживала защиты, хоть и в чём-то ещё не понимала, где её место. Сдерживая лёгкий вздох, Полная Дама наконец продолжила:

— И всё же… — её голос стал снова более строгим, даже упрямым, — в моё время за такое юношей бы и на порог не пустили. Манеры, между прочим, считались не роскошью, а необходимостью!

Полная дама окинула коридор взглядом, будто надеялась, что Гарри всё-таки услышит её слова, и добавила уже тише, с оттенком разочарования:

— Герои, герои… а вежливость где-то по дороге потеряли.

Полотно вновь пришло в движение, открывая проход. Гермиона, чувствуя, как слова картины отзываются внутри неприятным эхом, глубоко вдохнула и шагнула вперёд.

Рядом послышался чей-то лёгкий смех. Гермиона продолжила свой путь, не обращая внимания на звуки, которые казались такими знакомыми, такими чуждыми одновременно. Около неё стоял Макклагген. Это был он, без сомнений. Его насмешливый свист, который всегда звучал так неуместно, так поверхностно, словно он и сам не знал, о чём смеётся. Но что-то в этом свисте, какая-то отчаянная лёгкость, заставило её остановиться лишь на мгновение.

— Эй, Гермиона, неужели в тебе нет ни капли усталости? — раздался его голос, яркий и резкий, словно привлекающий внимание на пустой улице. Он не мог не вставить свои колкости в любой момент, не мог не посмеяться, не мог не пустить в воздух ещё одну глупую шутку. Она закрыла глаза на мгновение. Зачем ему это? И зачем ей так важно не замечать его? Вопросы, которые не имели ответа. — Всё по старому, да? Снова бегишь туда, где никто не ждёт?

В тот момент, как раз когда Гермиона уже шагала по коридору, из-за её плеча возникла фигура Анджелины. Словно интуитивно почувствовав её внутреннее смятение, Анджелина подошла ближе, но её голос не был резким. Наоборот, в нём было столько заботы, что на мгновение Гермиона даже замедлила шаг.

— Гермиона, подожди... Нужно срочно поговорить о...

Но Гермиона не услышала её. Или, может быть, просто не хотела слышать. Как бы это ни звучало жестоко, её единственная цель была одна: понять, что с Гарри. Она не могла позволить себе остановиться. Время не ждавшее. А в груди уже бились вопросы, тревоги, непонимание. Гермиона подняла взгляд, и перед её глазами предстала привычная сцена. Это была лестница, ведущая в комнаты. Но что-то в этой картине теперь казалось ей нелепым. Шахматный порядок, комнаты, чьи двери были одинаково закрыты, но в этот момент казались чем-то гораздо более личным. Она всё чаще замечала, что Гарри стал не таким, каким был раньше. Он всегда был яркой личностью, своим присутствием заполнял пространство, но с недавнего времени стал словно тенью того, кем был. Тень, которая, возможно, пряталась от себя. А может, от окружающих. Почему он стал таким? Что изменилось в нём? Ответы, которых не было.

Когда она узнала, что Гарри попросил старосту седьмого курса перевести его в самую отдалённую комнату, её охватило чувство странного беспокойства. Он всегда был человеком, который не боялся общаться. Он любил шумные компании, всегда был готов выслушать и поддержать. Но теперь… теперь он словно укрылся в своей личной тишине. Одиночество никогда не было тем, что выбирал раньше Гарри. И Гермиона не могла понять, что с ним случилось. Может быть, он почувствовал, что мир больше не интересен, что люди стали слишком сложными, а связи слишком поверхностными? Или, может, он просто искал укрытие от себя самого, от того, что не мог понять?

Почему мы, люди, иногда так боимся быть наедине с собой? Почему нам так сложно оставаться наедине с тишиной, с собственными мыслями, с тем, что мы скрываем от других? Это был вопрос, который Гермиона не могла никак сформулировать, но который мучил её всё сильнее. Как часто мы все так боимся одиночества, что заполняем его шумом, движением, активностью, а порой даже глупыми комментариями Макклаггенов, лишь бы не оставаться в тени самих себя.

Гермиона сделала ещё один шаг вперёд, и вдруг ей стало ясно: Гарри что-то скрывает. И это не что-то физическое, не нечто, что можно просто увидеть или понять. Это было то, что затаилось в нём, то, что он ещё не смог выразить. Тот груз, который он носил в себе. Может быть, именно он искал тишину, как ответ на свой внутренний вопрос, как способ найти свой путь в мире, который стал слишком сложным.

Комната Гарри была наполнена мягким светом, еле пробивающимся сквозь полуоткрытое окно, через которое в его комнату проникал прохладный ночной воздух. Он сидел на своей кровати, в полумраке, с сигаретой в руке, расслабленно выдыхая дым в воздух, как будто ничто не могло нарушить его покой. Гермиона застала его, едва толкнув дверь, и её взгляд сразу же привлек этот странный контраст.

Это был Гарри, курящий в своей комнате, не заботясь о том, что другие люди будут вдыхать этот едкий дым, и не обращающий внимания на правила, о которых всегда так много говорили средним курсам.

Гермиона стояла в дверях, не зная, что сказать. Он был настолько поглощён этим актом нарушения, что не поднял и головы, даже когда она вошла. Его пальцы продолжали сжимать сигарету, и, казалось, его лицо не выражало ни извинения, ни даже вины, просто это было нечто настолько привычное, что не стоило обращать на это внимания.

— Ты куришь? — спросила она, почти не веря собственным словам.

Гарри поднял взгляд, и в его глазах был лишь лёгкий интерес, почти с оттенком насмешки, как будто он её ожидал. Он медленно вытянул руку, стряхивая пепел в специальную подставку, стоящую на столе, и ответил с невозмутимым спокойствием.

— А тебе важно? — его голос был тихим, но с таким обоснованным раздражением, что Гермиона сразу почувствовала, как между ними снова проступает непонимание. Он снова был таким, каким она его не ожидала увидеть.

Он даже не попытался оправдаться. Для него это было просто несущественно, как если бы сам процесс курения был такой же банальностью, как и его ежедневные занятия. Это было как дыхание. Как принятие этого мира, каким он был. Таким, в котором Гарри не был святым или примером, и не пытался им быть. Он был просто собой. И, по его мнению, это всё.

Гермиона сделала шаг вперёд, её сердце билось быстрее. Сигарета в его руках была в какой-то степени метафорой всего того, что она пыталась понять. Он был уже не мальчиком, который жил по строгим правилам. Он был человеком, который давно научился делать выборы, невзирая на последствия.

— Это же незаконно, Гарри, — она пыталась сохранить свой тон, быть твёрдой, но внутри её это всё тревожило. — В школе есть устав. Ты же не можешь…

— Не могу? — перебил он её, его голос стал холодным, с нотками раздражения. Он поднялся с кровати и, не скрываясь, подошёл к окну. Выдохнув очередной поток дыма, он продолжил, с немного прищуренными глазами, не отрывая взгляда от её лица. — Ты плохо знаешь, что происходит за твоей привычной картинкой «порядка». Здесь, в Хогвартсе, всё не так, как тебе рассказывают. Это не такая уж и большая проблема. Сколько ты себя держала в рамках? Чего ты пыталась избежать? Прежде чем пристально следить за каждым шагом, задумайся, Гермиона, о том, что ты не всегда понимаешь, о чём говоришь.

Его слова, хотя и казались прямыми, были как нож, глубоко вонзающийся в её идеализированное восприятие правил. Гермиона почувствовала, как её собственное сознание начинает дергаться. Она никогда не думала, что он воспринимает всё так легко. Казалось, что для него это сущий пустяк — просто воспользоваться кем-то, потому что так проще, потому что это несложно и незначительно в его мире, полном тёмных теней и запутанных решений.

Она молчала, ощущая, как её лицо становится красным. Всё, о чём она думала до этого, вдруг утратило смысл. Все её принципы, вся та решимость, с которой она подходила к этому разговору, как будто растворились в воздухе, который наполнил комната его сигаретным дымом.

Он повернулся, его лицо всё ещё было серьёзным, а глаза не показывали никаких сожалений. Гарри, казалось, уже не верил в идеалы. Он думал, что для них с Гермионой не осталось чего-то святого, чего-то чистого, чего стоило придерживаться. Всё это казалось таким нелепым. Он сдвинул брови, как бы говоря: «Ты ещё не поняла».

— Ты ведь понимаешь, что это не твой мир, правда? — он сказал это спокойно, но в его голосе была лёгкая ирония. — Ты смотришь на всё через эти замыленные очки, Гермиона. Ты всегда пыталась делать всё по правилам. Но жизнь гораздо сложнее, чем ты думаешь.

Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжимается. Эти слова, эти взгляды, эта холодная прямота.. Всё, что она считала важным, что казалось её опорой, сейчас обрушивалось. Это было как неприятный удар в живот. Она закрыла глаза на секунду, чтобы не дать себе сдаться.

— Я понимаю. Я понимаю, что ты прав. — Она сделала шаг к нему, уже не в силах скрывать чувства. — Но, Гарри, я обещаю… я не подведу тебя больше. Я сделаю всё, чтобы ты мог на меня рассчитывать. Завтра я поговорю с Невиллом, всё будет так, как ты сказал. И даже если я не пойму всё, что ты задумал, я буду делать всё, как ты говоришь.

Он замолчал. Он не сказал ничего, но его взгляд стал немного мягче. Он подошёл к ней, и на мгновение между ними возникло что-то, что казалось истерзанной искренностью. Он посмотрел ей в глаза и немного улыбнулся, но эта улыбка была не совсем такой, как обычно. Это была скорее усмешка. Усмешка от того, что он наконец-то увидел её настоящую, увидел её решимость.

Его взгляд всё ещё был направлен на неё, но в этот раз он выглядел как будто бы одобрительно. Его губы дрогнули в слабой усмешке, но она уже не была насмешливой. Это было что-то другое, что-то почти… удовлетворённое. Он видел в ней то, что давно искал, и теперь, когда она была готова, он готов был идти дальше. С ней.

— Я же говорил, — сказал он, тихо, но с какой-то внутренней уверенностью. — Всё, что тебе нужно, — это решимость. Если ты готова, Гермиона, ты сделаешь это. И не важно, как тяжело будет.

Он положил сигарету в пепельницу и посмотрел на неё, его глаза теперь были почти тёплыми, хотя и сохраняли ту же решительность.

— Ты сделала свой выбор, — добавил он, почти невидимо улыбаясь. — И если ты не подведёшь, всё будет как задумано. Ты знаешь, что я тебя больше не отпущу.

Гермиона почувствовала, как её тело наполняется какой-то новой силой, этой решимостью, которую она не могла больше игнорировать. Она не была уверена в том, что будет дальше, но она точно знала, что не вернётся назад.

— Я знаю, Гарри. Я знаю. — Её голос был твёрдым, как никогда.