Боги тоже влюбляются (гет)

𝙔𝙤𝙪'𝙧𝙚 𝙩𝙝𝙚 𝙤𝙣𝙡𝙮 𝙤𝙣𝙚 𝙬𝙝𝙤 𝙢𝙖𝙠𝙚𝙨 𝙢𝙚...

𝙀𝙫𝙚𝙧𝙮 𝙩𝙞𝙢𝙚 𝙬𝙚...

𝙄'𝙡𝙡 𝙩𝙚𝙡𝙡 𝙮𝙤𝙪 𝙬𝙝𝙖𝙩 𝙄 𝙡𝙞𝙠𝙚

𝙈𝙮 𝙬𝙞𝙡𝙙𝙛𝙡𝙤𝙬𝙚𝙧

𝙔𝙤𝙪'𝙧𝙚 𝙩𝙝𝙚 𝙤𝙣𝙡𝙮 𝙤𝙣𝙚 𝙬𝙝𝙤 𝙢𝙖𝙠𝙚𝙨 𝙢𝙚...

𝙀𝙫𝙚𝙧𝙮 𝙩𝙞𝙢𝙚 𝙬𝙚...

5 Seconds of Summer "Wildflower"

Я стоял в небольшом, но уютном пространстве лобби дома Мэнди, и мой взгляд непроизвольно скользил по интерьеру. Здесь не было ни ослепляющей позолоты залов Асгарда, ни отчужденного, стерильного минимализма, который был присущ тому месту, где жил я. Я не оценивал его; я просто фиксировал. Стены были окрашены в мягкий, почти незаметный оттенок. Не роскошный, но свежий. Теплый свет, исходящий от изящных, но не кричащих настенных бра, делал этот небольшой вестибюль удивительно светлым и гостеприимным.

Главным здесь было слово "аккуратность". Ничего лишнего, никакого беспорядка. На консольном столике — место, очевидно, предназначенное для корреспонденции, — стояла ваза с цветами. Возле рядов почтовых ящиков висело большое, простое зеркало в аккуратной раме, хитро визуально расширяющее этот небольшой мирок. Обстановка этого места будто тихо сообщала: люди здесь заботятся о своем доме. Он был создан для комфорта жильцов, а не для демонстрации статуса.

Мои губы тронула едва заметная усмешка. Здесь не было и намека на вычурность, и эта предупредительная чистота оказывала на мои нервы почти успокаивающее действие.

Я выпрямился, отойдя от стены. Стук каблуков по лестнице? Нет. Это звук лифта, спускающегося с четвёртого этажа. Её этажа. Наконец-то. Я ждал. Дверь лифта открылась, и я увидел Мэнди. Она шагнула ко мне, и её образ, такой земной, мягкий, на мгновенье выбил меня из привычной колеи.

Она была в мягком, домашнем свитере, цвета топлёного молока, который делал её ещё более хрупкой, и в потёртых джинсах. Её волосы по привычке были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались светлые локоны. Она выглядела расслабленной и... такой настоящей, как будто только что прервала свой личный, тихий мир ради меня. Но её выразительные глаза когда она увидела меня, тут же наполнились волнением и смущением. Она опустила взгляд, словно боялась, что я прочту в них слишком много.

"Ты ведешь себя, как влюблённый школьник", — прошептал едкий внутренний голос, но я почти не обратил на него внимания. Меня захватила эта хрупкая реальность.

— Привет, Райан, — сказала Мэнди тихо, но в её голосе чувствовалось волнение, похожее на дрожание струны.

— Привет, Мэнди. Извини, что побеспокоил, но я привез то, что должен был. Это очень важно, — сказал я, стараясь быть максимально спокойным, даже нейтральным, чтобы ни единым жестом или интонацией не усиливать её волнение, которое я чувствовал почти физически.

Она сделала неловкий шаг, словно собираясь забрать подарок и тут же убежать обратно в своё укрытие, но затем остановилась. Мэнди подняла на меня глаза, и в них я увидел ту самую тихую борьбу: страх, связанный с её прошлым, опасения перед тем, что происходило между нами, захватывая её эмоции все больше, и робкое желание быть рядом, сделать шаг навстречу.

Её мысли, полные смущения, накрыли меня волной — нестройным, но чистым потоком невысказанных желаний, которые захлестнули её с головой.

"Он здесь. Райан... Я… Я, должно быть, выгляжу нелепо. Пригласить его? О, это... это слишком. Это слишком смело. Он такой… Опасный? Нет, не опасный, он просто… мужчина. Настоящий, взрослый Мужчина. Его глаза… в них такая глубина. Как океан, и я боюсь, что упаду. Он увидит моё смущение, моё глупое, детское волнение. Его взгляд — это... это как теплое одеяло. Он не сделал ничего за это время, чтобы я боялась. Я хочу ему доверять. Как же я отчаянно хочу…"

— Я... Я тут как раз только что поставила чайник, — быстро проговорила она, будто спешила, чтобы не дать сомнениям победить.

— Хочешь… хочешь зайти? Я ждала тебя, но... если ты хочешь просто отдать...

Я оцепенел. Замер. Что? Она, Мэнди, чья душа пряталась за стенами робости и стеснения, звала меня на свою территорию? Это было личное, хрупкое приглашение, которое она выдохнула с невероятным усилием, будто толкнула огромный камень. Я, который привык принимать любые миры, любые чертоги, замер от этой невероятной ценности её маленького, несмелого шага. Это было больше, чем захват трона.

Я с усилием вернул на лицо привычное выражение невозмутимости.

— Ты уверена, Мэнди? — спросил я, держа себя в руках, чтобы мой голос не выдал моё оглушительное ликование. Я видел, как сильно она волнуется, и не хотел, чтобы она пожалела о своем решении.

— Я, конечно, очень рад, но будет ли тебе это удобно?

— Да! — её ответ был слишком быстрым и чуть громче, чем она планировала, отчего она покраснела ещё сильнее и нервно поправила выбившиеся локоны. Это была её капитуляция, её выбор.

Всё внутри меня ликовало. На лице же я сохранял внешнее спокойствие, позволяя себе лишь легкую, едва заметную теплоту в глазах.

— Хорошо, Мэнди. С удовольствием, — ответил я, сбрасывая с плеч напряжение последних часов, будто с меня спал тяжёлый плащ. Она облегченно улыбнулась, и в этой сияющей, робкой улыбке я увидел, как исчезла тень страха, уступив место надежде и счастливому волнению.

Я, Локи, принц Асгарда, обманщик и бог хитрости, волновался, как мальчишка, переступая через порог её квартиры, пересекая границу в ее личное, безопасное пространство.

—Заходи, — сказала Мэнди с улыбкой, отходя от двери.

— Я сейчас поставлю чашки.

Она прошла на кухню, и я медленно последовал за ней, ощущая значение происходящего.

Я знал, что это съемное жильё, но оно дышало уютом. Небольшая, но аккуратная прихожая, где на полке лежала пара ее учебников, а рядом с ними — маленькая мягкая игрушка. Это было её убежище от шума и суеты большого мира. Запах дома, корицы и чего-то цветочного окутал меня. Я почувствовал огромное облегчение — я здесь, Мэнди в безопасности.

Я сравнил это с моим пентхаусом: огромные окна, минимализм, холодный мрамор, паркет и размах. Здесь же, всё было мягко и со вкусом, в ее стиле: плед на диване, чистая, довольно комфортная кухня, с выходом на маленький балкон. Ничего лишнего, каждая вещь — на своем месте. Именно так я и представлял ее скромное, но уютное жилье.Это был ее мир — тихий, теплый, безмятежный.

Я стоял посреди ее кухни, и это ощущение было чистым, незамутненным триумфом. Негромкие звуки, которые она издавала, ставя чашки на стол — такой обыденный, человеческий ритуал — отзывались во мне нежным эхом. Я, трикстер и бог, впервые ощущал себя так уютно и так правильно на чьей-то территории.

Я едва заметно улыбнулся, пряча за этой улыбкой бурю, которую вызывала в груди близость ее квартиры, ее присутствие.

—Я должен тебе кое-что отдать, — сказал я, стараясь не выдать всей своей нервозности, и достал из внутреннего кармана рубашки бархатный мешочек, в который спрятал кулон и достал его — кристалл обрамленный серебром, подаренный Уллем. Глаза Мэнди вспыхнули живым любопытством, когда я протянул ей тонкую цепочку.

—Райан... — ( чёрт, моё земное имя звучит так приятно, когда она его произносит ).

—Зачем же ты ехал прямо сегодня? Можно было подарить кулон в другой день. Но мне правда так приятно! — Мэнди буквально искрилась от счастья.

—Ты же знаешь мою тягу ко всему сверхъестественному, Мэнди, — я старался, чтобы голос звучал с привычной иронией.

— Я увидел, что сегодня самый подходящий лунный день, самая благоприятная фаза, чтобы подарить тебе это... украшение. Не мог же я нарушить такой идеальный космический момент.

—Это… это потрясающе! Ты всегда находишь такие невероятные вещи. Сначала книга Хаугена, а теперь это... — она аккуратно взяла кулон в ладонь.

—Мне так нравятся эти серебряные обрамления. И от него тепло! Он прямо греет руку!

Я опешил. Холодный кристалл с вершин гор, принадлежавший Богу Зимы, в моей руке был едва ли не ледяным, отталкивающим. Но ее ладонь сжимала его, и она чувствовала тепло. Внутри меня что-то облегченно дрогнуло. Это работало.Защита, предназначенная ей, признала свою хозяйку.

—Нет, ты точно волшебник! — она засмеялась, глядя на меня.

— Как тогда с моим локтем, когда он болеть перестал. И сейчас тепло. Ты невероятный.

Я почувствовал, как щеки предательски теплеют. Я не мог открыть ей правду, не мог сказать о Зимнем Боге и о настоящей силе этого артефакта. Я мог только прикрыть свою заботу легкой небрежностью.

—Рад, что угодил, —усмехнулся я.

— Кстати, Мэнди, ты можешь мне кое-что пообещать?

Она вопросительно подняла бровь, прижимая кулон к груди.

—Не снимай его, пожалуйста. Ну, по возможности. Пусть он будет с тобой. Я чувствую, что это важно.

Она посмотрела на меня с такой нежностью и доверием, что мне стало немного совестно за мою ложь и приятно от ее простоты.

—Конечно! Я не расстанусь с ним, обещаю.

Когда мы допили чай, Мэнди сразу направилась с нашими пустыми чашками к раковине.

— Давай вместе, -предложил я ей.

Мы управились быстро. Она взяла губку, а я — полотенце для протирки. Мы работали плечом к плечу, неловко и смешно, пару раз чуть не столкнувшись локтями, и от этого смеялись. Я заметил, как она улыбается, склонив голову, когда мы вытирали ложки. Было что-то удивительно личное и трогательное в этом совместном бытовом действии.

— Я пойду посмотрю, как кулончик смотрится в большом зеркале.

Мэнди направилась к двери, ведущей в комнату. Я не мог не последовать за ней. Она встала перед высоким зеркалом, поправляя цепочку на шее, поворачиваясь то так, то эдак, чтобы увидеть, как кулон ловит свет. Зеркало отражало ее во весь рост — такую естественную, такую красивую, маленькую, такую мою. Я остановился в дверном проеме, просто глядя на нее. Я наблюдал за ней, за тем, как ее пальцы, тонкие и нежные, гладят серебро кулона. Вся она светилась — от радости, от восхищения, от какого-то глубокого, невысказанного чувства, которое она прятала где-то за улыбкой.

И в этот момент, когда она была так открыта и так близка, я почувствовал это снова. Это была не просто чистота души, которую я заметил при первой встрече, — это было что-то ещё, что я безошибочно считывал.

Она стояла у зеркала. Свет падал, выхватывая очертания её фигуры, и на фоне этого сияния она казалась... почти нереальной. Её взгляд, прикованный к собственному отражению, был таким, каким бывает взгляд ребёнка, получившего неожиданный подарок. Этот кулон вызвал в ней волну чистейшей, неиспорченной радости.

И я смотрел. Я не мог оторваться от этой картины: она любовалась собой, и в этом не было ни капли тщеславия, лишь искренний, упоительный восторг. Наблюдать за ней, за этим сиянием в глазах, было, как ни странно, приятно.

И, нужно признать, даже если бы в этом кулоне не было никакой магии, он всё равно был ей чертовски к лицу. Он идеально соответствовал тону ее нежной кожи, подчеркивал оттенок её волос, гармонировал с цветом глаз. Какая-то случайная, но совершенная гармония.

Я... я не мог сдержаться. Внутри меня поднималось что-то теплое, такое неудержимое, совершенно мне несвойственное. Я ощущал себя одновременно Богом тем, кто силой своего обольщения, чарами, мог бы с легкостью добиться от неё чего угодно, даже этой самой взаимности, к которой я так стремился. Но мысль об этом была противна. Это не было бы честно, это было бы насилием над её волей, обманом. И я не желал этого.

И в то же время я чувствовал себя просто мужчиной. Райаном.Уязвимым, влюбленным, потерявшим голову смертным. Это было похоже на сбывшуюся, головокружительную фантазию, на водопад, который с грохотом обрушивается через край, унося прочь всякий здравый смысл.

Я хотел Мэнди. Я хотел её каждой мыслью, каждой клеточкой тела, всей своей непонятной, противоречивой душой. Но я боялся. Боялся спугнуть, сломать этот хрупкий, драгоценный миг.

Я подошел. Осторожно, почти бесшумно, чтобы не спугнуть.

Мэнди замерла. Она видела меня в зеркале, как моё отражение становилось ближе, заполняя собой фон.

Я коснулся её волос. Светлые пряди, нежные и шелковистые, легли под кончики моих пальцев, и даже это простое движение вызвало во мне непривычную, пробирающую дрожь, которую я ощутил и в Мэнди. Я наклонился к ней, касаясь губами локонов и прошептал:

—Ты такая красивая...

Я чувствовал, как Мэнди дрожит, но она не отталкивала меня. Я взял её за плечи, развернул к себе, медленно, осторожно, она не сопротивлялась. Наши глаза встретились, и мы молчали некоторое время.

Я видел мысли Мэнди. Они были не просто звуком в голове или мимолётным образом; они были осязаемы, как сияющие, хрупкие нити, сплетённые в замысловатый, уязвимый узор. Я ощущал каждый перелив её внутреннего мира.

Я видел её смущение — лёгкий, розовый туман вокруг её образа. Чувствовал, как она тянется ко мне, это было почти физическое притяжение, как нить, туго натянутая между нами, отчаянное желание быть ближе.

Но, о, как же сладок и горек одновременно был её страх. Я видел эту тёмную, колеблющуюся тень: опасение быть обманутой, использованной. Конечно, я прекрасно понимал её страх, я был намного старше её, на целых пятнадцать лет по земным меркам. И в её глазах, моё внимание, возможно, было лишь изощрённой попыткой, игрой опытного мужчины, чтобы добиться желаемого.

Она понимала, что этот флирт, этот танец может закончиться трагедией для неё , что она может остаться с разбитым сердцем. Это знание было колючим, твёрдым узлом в её сознании. И всё же, сквозь него пробивался яркий, наивный, восхитительный свет — она хотела мне верить.

Как просто, и как мучительно сложно для смертной. Я, Локи, Бог Обмана, могу видеть эту прекрасную, хрупкую борьбу. И это... было болезненно нежно, трогательно.

𝙔𝙤𝙪'𝙧𝙚 𝙩𝙚𝙡𝙡𝙞𝙣' 𝙢𝙚, 𝙮𝙤𝙪'𝙧𝙚 𝙩𝙚𝙡𝙡𝙞𝙣' 𝙢𝙚, 𝙮𝙤𝙪'𝙧𝙚 𝙩𝙚𝙡𝙡𝙞𝙣' 𝙢𝙚 𝙮𝙤𝙪 𝙬𝙖𝙣𝙣𝙖 𝙘𝙤𝙢𝙚 𝙤𝙫𝙚𝙧

𝙔𝙤𝙪 𝙬𝙖𝙣𝙣𝙖 𝙗𝙚, 𝙮𝙤𝙪 𝙬𝙖𝙣𝙣𝙖 𝙗𝙚, 𝙮𝙤𝙪 𝙬𝙖𝙣𝙣𝙖 𝙗𝙚, 𝙮𝙤𝙪 𝙬𝙖𝙣𝙣𝙖 𝙗𝙚 𝙘𝙡𝙤𝙨𝙚𝙧

Её чистота вызывала в мне странное чувство: как Бог, я знал, что могу легко добиться её взаимности, но я не хотел лгать. Это было восхитительно и жутко. Я не хотел применять свои способности в таком интимном и нежном моменте, это должно было стать её добровольным желанием. Её хрупкость буквально ломала меня, но в хорошем смысле, от понимания того, что я могу сделать с Мэнди всё, что захочу, но не буду идти против её воли, — вот этот момент абсолютной, добровольной власти и милосердия был невероятно в своей глубине.

Мне было настолько легко видеть её мысли, но к своему удивлению, я не увидел там признаков предыдущих отношений. Ни одного образа, ни одного обрывка, ни одного энергетического следа... Это было странно, потому что человек никогда не может, даже если пытается, никогда не может скрыть полностью своё прошлое. И мне, как Богу, это было бы сразу видно. Неужели она невинна? Неужели она ещё не была с мужчиной? Осознание, ощущение ее невинности, ее девственности, ударило меня с неожиданной силой, вызвав при этом и волну желания к ней, и глубокое понимание того, что я не могу поступить так. Она не готова, и я не могу разрушить её невинность, сломать её чистоту. Но теперь становилось понятным многое: её смущение, её робость в моём присутствии, её в чём-то наивность.

Я — Локи, трикстер, бог обмана, который видел все и испытал почти все, — держал в объятиях девушку, чья чистота была почти осязаема. Она тянулась ко мне, это было ясно. Ее глаза горели, но в них не было хищности, не было той циничной жажды, которую я так часто встречал в людях. В них была только искренность и… нежная тяга.

Меня захлестнуло. Это было похоже на приступ голода по чему-то светлому, чего я никогда не знал, и осознание того, насколько драгоценна ее чистота. Это был не просто физический порыв с моей стороны — это был глубокий, почти духовный шок.

Я медленно наклонился к ней, касаясь её губ своими. Её губы были невероятно мягкими, и когда я прикоснулся к ним, волна нежности наполнила меня. Весь мир вокруг перестал существовать, осталась только её близость и это хрупкое, трепетное ощущение на губах. Я чувствовал, как дрожит она и как это дрожь передается мне. Это было похоже на прикосновение к чему-то невероятно ценному и чистому. Я хотел, чтобы этот момент длился вечность.

Её губы слились с моими, и я ощутил всю ту гамму чувств, о которых думал. Я видел в её мыслях страх довериться и одновременно безграничную радость от этих новых, неведомых чувств. Она никогда никому не испытывала такого, и это пугало её, ведь она чувствовала, что не может противиться этому притяжению. Это была смесь страсти, нежности и какого-то внутреннего огня, который полыхал в её душе, и я видел это в её глазах, чувствовал в каждом её движении.

Мои поцелуи касались ее нежно, невесомо, словно обещание. Когда она вздрогнула в моих объятиях, ее смятение было почти осязаемо. Мне это нравилось. Она шла через свой страх, доверяя мне.

—Не бойся, малышка. Ничего не будет, если ты ещё не готова...— я прошептал ей эти слова на ухо, касаясь губами волос.

Ее тело, неловкое от невинности, расслабилось в моих руках, ее шепот был едва слышен, как трепетание мотылька, пойманного в моей сети.

—Райан... я... я правда не уверена, что готова к... этому. Но... мне невероятно хорошо с тобой

О, как восхитительно наивно. Я обнял ее крепче. Нежно, и одновременно достаточно властно. Мэнди моя.

—Я понимаю. У тебя... никого не было?

Ее смущенный кивок был моим триумфом.

Моя рука легла на ее щеку — прохладный шелк на ее горячей коже — и мой взгляд поймал ее, заставив ее сердце забиться еще быстрее.

—Это не просто хорошо, Мэнди. Это... прекрасно. Ты — невероятна. И я не стану торопить тебя.