Испытание (гет)

Домой Штольман с женой собрались уже поздним вечером. На крыльце Ася чуть не поскользнулась, так что он её под локоть подхватил, а потом и просто к себе прижал — захотелось.

— Устала?

— Немного, но... Ты же с Цезарем выйдешь ещё?

— Должен.

— Давай тогда вместе погуляем.

— С радостью.

Когда пошли, Августа дважды оглянулась на окна квартиры на третьем этаже.

— Хорошо у них, даже сейчас, — Яков кивнул. — У нас тоже так было при жизни твоей мамы: чуть-чуть безумно, но очень тепло...

— У нас и сейчас тепло, душа моя, — отозвался он.

Августа благодарно сжала его руку и согласилась:

— Тепло... когда вы с Платоном дома. Но дети ведь не будут жить у нас после свадьбы.

— Ты так полагаешь? — удивился Штольман.

— А разве ты думаешь иначе?

Яков на эту тему вообще ещё не думал.

— Мне кажется, это можно будет обсудить.

— Нет! — отрезала Августа. — Я больше не буду им ничего навязывать. Никогда. А как они сами решат, по-моему, очевидно. Есть много очень хороших, убедительных доводов в пользу такого решения и будет ещё больше: Платон уже сейчас чувствует себя там, как дома, Римме на первых порах понадобится помощь с ребёнком, Марте с Платоном совсем не помешает научиться обращаться с младенцем...

Он резко остановился, развернул жену к себе и снова обнял.

— Ну, что ты, Асенька?

— Es ist nichts, — прошептала она чуть погодя, сжимая его плечи, — nichts, mein Liebster...⁽¹⁾

Минуту спустя она отстранилась, стянула перчатку и нежно погладила его по щеке.

— Яков, у меня есть к тебе просьба, и тебе придётся пойти мне навстречу.

— Я весь — внимание, душа моя.

— Я хочу, чтобы ты проверился у кардиолога.

Штольман тяжело вздохнул. Понять Асино беспокойство с учётом приключившегося с ним в мороке инфаркта было несложно, но он терпеть не мог визиты к врачам.

— Асенька, я ежегодно прохожу диспансеризацию, основательную, не для галочки...

— Нет. Я имею в виду серьёзное обследование сердца у лучшего кардиолога города.

— Не страны?

— Яков...

— Тогда ладно, будь по-твоему.

Он не видел смысла спорить, всё равно отказать ей в подобном сейчас было невозможно. Поднялись домой. Штольман взял на поводок заждавшегося Цезаря, Августа переобулась, чтобы не гулять на каблуках.

— Яков, ты завтра дома?

— Нет, Асенька, придётся в управление съездить, у нас там по одному делу вырисовывается нехорошая серия...

Кроме того, Штольман собирался прикинуть, кого из преступников, которых они с Володей поймали за последние года три, больше не было в живых. Список мог получиться длинным, даже расстрельных статей за это время было до трёх десятков, сюда же предстояло добавить фигурантов, умерших в колонии. Яков не взялся бы оценить, какова вероятность, что среди них мог оказаться тот, кто пытался сейчас достать семью с того света, да и представления пока не имел, как станет проверять фигурантов из списка, но душа требовала действий, а в шаманстве он был не силён.

— А у тебя какие планы на завтра? — спросил он жену.

— Мне надо в Эрмитаж, — неожиданно сказала Ася и продолжила в ответ на его недоумённый взгляд: — Сегодня я очень настаивала, и Римма в конце концов сказала, чем я могу ей помочь. Она довольно давно не только работает в издательстве, но и как переводчик сотрудничает с Отделом античного мира. В издательстве она взяла отпуск за свой счёт, но в ближайшие две недели ещё должна была бы сопровождать три экскурсии по Новому эрмитажу для туристов из ГДР. Римма надеется, что я смогу её подменить.

— Вот как?

— Да. Она дала мне примерный текст экскурсии, и я хотела пройтись по залам, посмотреть, о чём речь.

— Что ж, дело хорошее.

Штольман сейчас был искренне благодарен Римме, потому что в сложившихся обстоятельствах было очень кстати всё, что могло занять Асю и как-то отвлечь её от происходящего хотя бы на время.

— Ася, а о чём вы шептались с Мартой прямо перед нашим уходом?

— Она рассказала мне добрую сказку, — произнесла Августа немного странным тоном. — Про светлячка...

Штольман поднял левую бровь.

— Хм. Влияние Нины?

— Нет, Платона. Вроде бы это его сон: там белокурая девочка, наша с тобой внучка, пишет пальчиком на заиндевевшем стекле наши имена.

— Хорошие сны снятся Платону, — констатировал Штольман. — Ему бы с Мартой поменяться.

— Я не знаю, как к этому относиться, Яков. Марта говорила искренне, она вообще совершенно не умеет обманывать, но...

— Что "но", родная?

— Не важно. Совсем не важно, верю ли я. Главное, чтобы она сама верила.

— А я бы поверил с радостью, — усмехнулся Штольман, — а то девочки в семье не рождались уже больше ста лет. Так что самое время, мне кажется.

— Ещё одна очень красивая пара...

Едва за старшими Штольманами закрылась дверь, Нина опять перебралась с дивана на пол, подтянула колени к груди, ещё и косой их обвила.

— Яков и Августа? — уточнила Римма; Нина задумчиво кивнула. — Они очень гармоничная и любящая пара, хотя очень разные люди, особенно на первый взгляд.

— Это ты ещё моего мужа не видела, — хихикнула Нина. — Он совершенно квадратный, лопоухий, курносый и смеётся так, что уши закладывает, — Последняя фраза была произнесена с совершенно особенной нежностью. — Так и бывает: много бросающихся в глаза мелких различий и часто не сразу заметное сходство в чём-то главном. Хотя моя мама говорит, что люди, прожившие в счастливом браке много лет, становятся похожи друг на друга даже внешне и начинают думать хором.

— Нина, скажи, а ты и у Якова латентный дар разглядела?

— Да, и это совсем не удивительно после того, что я узнала об их семье. Дар в крови есть, и он ярче, чем у Платона. Удивительней, что я увидела это только сейчас, а не полтора года назад, хотя я встречалась тогда с товарищем полковником дважды. И теперь думаю: то ли я смотрела плохо, то ли он смог это как-то от меня скрыть.

— Может, и смог, — протянула Римма. — Яков ведь разведчик, Нина. Всю войну прошёл и после ещё десять лет служил, так что он как никто умеет скрывать свою истинную сущность от посторонних. Нам с Мартусей тоже понадобилось какое-то время, чтобы понять, что сходство с Платоном у них отнюдь не только внешнее.

— Интересное объяснение...

Нина опять принялась расплетать косу.

— А теперь ты мне объясни, — сказала Римма. — Вот ты говорила, что из мужчин с латентным даром получаются замечательные Хранители, и глядя на Платона с Яковом, в этом не приходится сомневаться. Платон хранит Мартусю уже три года, с их самой первой встречи — помогает, защищает, заботится, так что если у неё откроется дар, он просто продолжит делать то же самое на каком-то другом уровне. И Яков бережёт свою Асю как зеницу ока, хотя у неё, как я понимаю, никакого дара нет, и службу он свою выбрал в полном соответствии с наклонностями, призванием и наследственностью. Но ведь Хранителем не обязательно родиться, им можно стать, ведь так?

— Конечно. В большинстве случаев как раз становятся: сильный и любящий человек принимает другого полностью, вместе с даром, душой принимает, не разумом, разум может сомневаться, а душа должна откликнуться. Тогда начинается глубинный обмен энергией, стабилизирующий дар и укрепляющий связь, и возникает симбиоз, который очень много даёт обоим.

Римма медленно выпрямилась на стуле, произнесла с трудом:

— Этим летом те же духи, которые пугали меня "пустым чревом", угрожали Володе тем, что со мной он сжигает свою жизнь, что год со мной — его два. Такое возможно?

— Это точно не ваш случай, — решительно ответила Нина.

— Значит, возможно...

— Да, если по-настоящему любит только Хранитель, а Носитель дара, скорее, позволяет себя любить. В этом случае второй и правда может выпить первого до дна, даже не понимая, что творит. Тогда это не симбиоз, а паразитизм или хищничество. Но к вам с Владимиром Сергеевичем это не имеет совершенно никакого отношения. Да ты и сама это знаешь!

Римма прикрыла глаза. Конечно, она знала, что любит Володю — всем существом, больше, чем когда-либо надеялась, чем могла себе представить. Но что, если этого недостаточно?

— Римма, ау?! — окликнула её Нина. — Зря ты это. Про вас всё видно не только мне одной, а всем, у кого глаза есть. Ты же вся светишься, когда на него смотришь, забываешь, где ты и зачем...

Римма смутилась, у неё не было привычки к настолько личным разговорам с кем-то, кроме мужа.

— А откуда ты... всё это знаешь? — спросила она.

— Что именно?

— Теорию.

— Что-то дед рассказал, что-то само пришло во время шаманской болезни, — Нина болезненно поморщилась. — Родовое знание. Но оно такое... странное. Ещё попробуй, подбери слова.

— Валерий Анатольевич, ты не обижайся, но я спрошу, потому что это будет быстрее, чем отправлять запрос: матушка твоя, которую мы со Штольманом год назад отправили в места не столь отдалённые, здравствует или как?

— Нет.

— Нет?

— Галина Борисовна умерла от инсульта в прошлом апреле в исправительной колонии номер два общего режима в деревне Княгинино Вологодской области.

— Вот как. Интересно...

— А теперь я спрошу, Владимир Сергеевич: что вам в этом прискорбном событии кажется интересным и с какой стати?

Голос Дюмина звучал, вроде бы, по-прежнему ровно, но взгляд враз стал тяжёлым, неприветливым.

— Да не вспыхивай, не из любопытства спрашиваю. И давай, Валера, сам на "ты" переходи, а то и я снова выкать стану. Не мальчишка ты, неудобно...

Дюмин медленно кивнул, складка между бровей разгладилась.

— Зачем интересуешься, Владимир Сергеевич?

— Так выспался благодаря Нине Анатольевне, вот и перебираю версии.

— Версии чего?

— Пытаюсь понять, кто автор и идейный вдохновитель всей этой чертовщины, кому понадобилось летом нас Риммой пугать, а теперь над Мартусей издеваться. И раз Галина Борисовна нынче обретается в мире духов, то в списке подозреваемых она у меня будет на самом верху.

Дюмин нахмурился:

— Владимир Сергеевич, при всём уважении к твоим аналитическим способностям: куда больше, чем милицию, моя мать ненавидела свою невестку, именно её она винила и в собственных неприятностях, и в смерти моего брата и именно на неё покушалась, за что вы её и посадили. Так что если даже предположить, что после смерти она не успокоилась, то в первую очередь пришла бы к Люсе и её старшему сыну. А с ними ничего странного не происходит, всё совершенно точно в порядке, иначе я бы знал. Мы с Ниной знали бы...

— Хороший аргумент, Валера, но дело в том, что после смерти духи получают дополнительную информацию, которой при жизни не обладали. Твой брат, к примеру, тоже вроде бы свою жену терпеть не мог и пытался сжить со свету, но дух его пришёл не к ней, а к Римме, и устроил у нас тут светопредставление.

— Ты серьёзно?!

Дюмин смотрел в ошарашенном недоумении.

— Серьёзней некуда. Если по порядку, но вкратце, то было так. Пока мы расследовали убийство твоего брата, твоя мать продолжала травить Людмилу Петровну. Какой-то дух, возможно, покойного академика Родницкого или его жены, решил через Римму нас об этом предупредить и спасти дочь, а твой брат вознамерился этому помешать, а когда не получилось и правда всё равно выяснилась, он попытался за это отомстить. Буйствовал тут так, что стены шатались, ковёр рухнул, дверь заклинило, Платонова пса чуть не прибило, а главное, Римме пришли одно за другим несколько видений такого порядка, что она чудом из них выбралась. Еле дозвался её, напугала⁽²⁾. Так что сходство с Мартусиным мороком — прям вот оно...

— Тогда, может, и сейчас это всё Влад, а не мать?

— Нет. Брата твоего мы тогда окончательно упокоили, отправив по зеркальному коридору туда, откуда возврата нет. То есть Римма, конечно, отправила, а я так, рядом постоял.

— Владимир Сергеевич, — сказал Дюмин после паузы, — ты сказочник почище Нины.

Сальников невесело рассмеялся.

— Мне и самому эта мистика надоела, сил нет. Но деваться некуда, раз жена — духовидица... Так что, как видишь, у твоей матери список претензий к нам может быть куда длиннее, чем ты думал: по сути, это Римма её на чистую воду вывела и Людмилу спасла, а потом и с буйным духом её драгоценного младшего сына управилась, а мы помогали по мере сил.

— И что ты намерен делать? Мать теперь тоже, как Влада?

— Не знаю. Во-первых, предполагать я могу всё, что угодно, но пока доказательств нет, действует презумпция невиновности — и для людей, и для духов. Во-вторых, если Галина Борисовна и имеет отношение к происходящему, то она за год пребывания в иных сферах поднабралась силы или объединилась с кем-то ещё в едином порыве, а значит, вызывать её может оказаться чревато. Даже страшновато рассказывать Римме об этой моей идее, потому что её потом не остановишь, а она беременна. Сначала сам всё как следует обдумаю и с Яковом посоветуюсь.

— А я пойду Люсе позвоню, если ты не против, — сказал вдруг Дюмин. — Всё равно она полуночница, не спит ещё. Если есть хоть какая-то доля правды в твоих словах, надо её предупредить. Не о духах, конечно, но пусть будет повнимательней.

— За котом пусть следит, — добавил Сальников.

— За котом?

— Валерий Анатольевич, ты не поверишь, но наш Штолик духов чует только так и шипит на них, аки Змей Горыныч, а они с Дымком Людмилы Петровны из одного детдомовского выводка... Как она вообще, не болеет?

— Кто?

— Людмила Петровна. А то я звонил, телефон Нины просил, а её делами вообще не поинтересовался, не до того было.

Дюмин вдруг посмотрел на удивление пристально.

— Не болеет. Нина подлечила по-своему и Люсю, и Антошку... Да и время тоже лечит. Привет ей от тебя передать?

В голосе Дюмина при последних словах прозвучала чуть ли не угроза. Сальников фыркнул.

— Ты это, Валерий Анатольевич, придержи коней. Привет мой можешь передать, а можешь и себе оставить, как угодно. Если у тебя к Людмиле Петровне личный интерес, то я это очень одобряю, поскольку женщина она славная, а ты по сравнению с брательником своим прямо ангел-хранитель для неё и её мальчишек, хоть и в тельняшке. А на меня голос и нервы не трать, я человек глубоко и навсегда женатый и в жену свою по уши влюблённый, чего и тебе желаю.

— Люся, привет, это я. Не разбудил?

— Ох, Валера... Нет, конечно, что ты! Как хорошо, что ты звонишь, а то я...

— ... волновалась о нас? — закончил за неё Валера после довольно продолжительной паузы.

— И да, и нет. Нина же сообщила, что вы благополучно добрались. Но с другой стороны, я знаю, что Владимир Сергеевич с Яковом Платоновичем и сами прекрасно умеют решать свои и чужие проблемы и они совершенно точно не стали бы по пустякам выдёргивать вас с Ниной из Владивостока.

— Не надо переживать. Тут действительно всё непросто, но вполне решаемо. У вас-то там всё в порядке?

На том конце провода прошелестел тяжёлый вздох.

— Не знаю. Ты мне скажи.

— Почему я?

— Потому что я так и не поняла, что случилось на каникулах. А после этого ты сам больше не звонил, только вместе с Ниной.

Валера удивился такой прямоте, но и обрадовался — очень. И как-то всё стало вдруг проще после этих её слов.

— Люся, я, наверное, идиот... — сказал он, не давая разверзнуться очередной паузе. — Нам надо поговорить. Но не сейчас, а когда я к вам приеду.

— А ты приедешь?

— Конечно. Обязательно. Как только тут разгребём немного.

1) "Es ist nichts, nichts, mein Liebster..." — "Это ничего, ничего, мой любимый". Вообще "liebster" — это превосходная степень от слова "любимый".

Вернуться к тексту

2) Краткое содержание мистической составляющей повести "О воспитании".

Вернуться к тексту