Звёздные войны: Новая переменная (гет)

Девять месяцев

Срок, за который дитя успевает явиться на свет и открыть глаза. Срок, за который Республика лишь начинает обсуждать введение новой бюрократической формы в тридесяти экземплярах. Мгновение для галактики, дышащей медленно, как древний космический змей, не замечая суеты у своих чешуйчатых боков.

Для меня же эти девять месяцев были спрессованы в один вечный день, наполненный мерцанием голограмм, монотонным гулом докладов и тихим, всепроникающим гудением двигателей моего флагмана. «Колосс». Шесть километров полированной брони и холодной агрессии, плывущих в беззвучном вакууме. Моя роскошная клетка. Мой трон, парящий среди звёзд.

Я стоял в самом сердце командного центра, спиной к панорамному витражу, за которым открывалась бездна. И не пустота приковывала взгляд, а творение рук моих ученых — Сфера Дайсона. Искусственное солнце, заключенное в идеальную сферу-клетку, чье сияние било в глаза даже сквозь фильтры. Вокруг него, подобно дерзкому кольцу Сатурна, вращался целый мир-мегаполис, сияющий огнями. Но даже это чудо сейчас затмевала проекция передо мной. Голографическая карта галактики, спираль, знакомая до боли. И на самом ее краю, в секторе J-4, мерцало крошечное, упрямое скопление — наши две тысячи звезд. Пылинка. Но наша пылинка.

— Прошло девять стандартных месяцев, ваше величество, с момента установления… статус-кво с Хаками, — раздался справа сухой, отмеренный голос, словно тиканье метронома.

Я повернул голову, не отрывая взгляда от карты. Администратор Сектора Калишей, Кейд Вектор, замер в почтительной позе. Человек из плоти и крови, не клон, один из немногих «оригиналов» в высшем эшелоне власти. Его лицо — маска бесстрастия, высеченная из гранита. В руках он держал падд, но даже не смотрел на экран. Он знал каждый символ отчета наизусть.

— Статус-кво, — повторил я, и слово показалось мне горьким, как прах на языке. — Изящный дипломатический эвфемизм для поражения, навязанного монахами с лазерными мечами.

— Джедаи поставили точку, сир, — отчеканил Вектор. В его голосе не дрогнула ни одна нота — ни злобы, ни сожаления. Лишь констатация неизменного факта, как закон физики.

Мои люди, солдаты и офицеры старой, «игровой» империи, мыслили категориями логики, эффективности и подавляющей мощи. Дипломатия для них была лишь продолжением войны иными средствами. Встретить силу, которую нельзя измерить, подсчитать или переломить грубым ударом титана… это ввергло их в когнитивный диссонанс. А мне, знавшему из докладов, к чему приводят войны с Орденом, оставалось лишь приказать: «Отступить. Подписать. Ждать».

— Покажите мне эту «точку» поближе, администратор.

Голограмма щелкнула, послушно масштабируясь. Семь звездных систем в секторе J-4 загорелись ядовито-зеленым, словно фосфоресцирующие синяки на теле сектора. Наши завоеванные трофеи.

— Система Кали, Кали-Секундус, Тер-Бореалис… — Вектор перечислял, и каждая звезда пульсировала в такт его словам. — Совокупное население на момент аннексии: приблизительно триста миллионов разумных, без учета расы Хак. Технологический уровень: от неолита до ранней бронзы. Социум: племенной, основанный на охоте, анимизме и тотемной культуре. Ресурсы планет: стандартные, местами скудные. Биосфера… агрессивная, но пригодная для терраформинга.

— Триста миллионов душ, — пробормотал я, вглядываясь в эти мигающие точки. — Которые молились духам и никогда не покидали свою планету. А что теперь?

Палец Вектора скользнул по интерфейсу падда.

— Проект «Возрождение». Фаза первая: инфраструктура.

Голограмма ожила, разделившись на «было» и «стало». Исчезли примитивные шалаши из шкур и костей гигантской фауны. Исчезли тропы, протоптанные босыми ногами. На их месте, словно кристаллы, выросшие за ночь, стояли города-крепости из полимербетона и титановой стали. Магистрали на магнитной подушке пронзали подземными артериями целые континенты. Холодные реакторы синтеза, компактные и безопасные, питали энергией всё — от уличного фонаря до планетарного щита. На полях, где раньше рыскали стаи хищников, безмолвно и эффективно трудились легионы сельскохозяйственных дроидов. Заводы гудели, работая в безупречном, бесконечном производственном цикле.

— Но сердце нашего роста, — мой голос стал тише, будто я делился величайшей тайной даже здесь, в бронированном сердце «Колосса», — бьется под землей. Комплекс «Феникс» на Кали-Приме.

Изображение сменилось лабиринтом исполинских туннелей. Здесь реки промышленных отходов встречались с серебристым, живым потоком — роем нанитов. Микроскопические машины пожирали горы мусора, разбирали его на атомы и складывали заново в идеальные слитки редкоземельных сплавов, которых, по всем геологическим картам Республики, здесь быть не должно. Основа нашей технологической независимости. Кровь нашей промышленности.

— Однако сталь и энергия — ничто без тех, кто будет ими владеть, — продолжил я, переводя ледяной взгляд на Вектора. — отчёт по населению.

Администратор кивнул. Его каменное бесстрастие дрогнуло, сменившись на мгновение холодным восторгом ученого, наблюдающего за идеальным экспериментом.

— Проект «Возрождение». Фаза вторая: демография и социализация.

Массовое ускоренное клонирование на основе отобранных генетических матриц — лучших охотников, мудрейших шаманов, наиболее адаптивных особей. Модификации против клонального вырождения интегрированы.

Стабилизированный рост… — Он назвал цифру. — текущий момент население приближается к пять миллиардов калишей на 7 планетах.

Пять миллиардов калишей. Рожденных в стерильных колбах биореакторов. Обученных безличным ИИ, закачавшим в их формирующиеся нейросети всю сумму знаний, необходимых гражданину цивилизации звездоплавателей. Они учились, работали, выбирали профессии. Они видели вокруг тысячи своих двойников и называли их братьями и сестрами. Племя стало народом. Моим народом.

— Страшно им должно было быть, первым, оригиналам, — прошептал я, глядя на промелькнувшее в голограмме лицо. Молодой калиш с ритуальными татуировками охотника стоял плечом к плечу со своим клоном-инженером. В его глазах не было ненависти, лишь глубочайшее, вселенское удивление и… принятие. — Но они приняли их. Семья, разросшаяся до космической цивилизации. Интересный концепт.

— Он работает, сир, — подтвердил Вектор. — Индекс лояльности к корпорации зафиксирован на уровне 98.7%.

Любопытство, прагматичное и безжалостное, привело к тому, что мои «Призраки» — элитная разведка, рожденная в горниле иных законов бытия — выследили двух джедаев, тех самых, что нам угрожали. Рыцари-джедаи Джммаар и Т'чука Д'ун слишком настойчиво требовали контрибуций для Хаков и их жадность с гордыней стало их погибелью.

Судьба двух джедаев не была прописана в галактических хрониках. Для Республики и ордена они просто пропали без вести где-то на диких окраинах, во время миротворческой миссии. Для нас же они стали бесценным источником данных. Их разумы, вскрытые с хирургической, безэмоциональной точностью, отдали всё что они знали: тонкости владения Силой у джедаев, тайные знания и многое другого.

— А как поживают наши «кроты» в Ордене? — спросил я, отводя взгляд от карты к темному силуэту Вектора.

— Десять детей бывших клонов-инфильтрантов, успешно прошли предварительные испытания, — доложил он. — Легенда об их «спасении» с уничтоженной пиратской базы, где погиб «темный похититель», принята без вопросов. Магистр-джедай, курирующий группу, получает тщательно дозированные отчеты через… перепрограммированного джедая Т'чука Д'ун. «Троянский конь», как вы изволили выразиться, внедрен. И этот крот роет нору в ордене.

Мы заплатили за это знание двумя искалеченными джедаями, один из которых умер а другой потерял обе руки. И горстью искусно созданных световых мечей, «случайно» обнаруженных на месте фиктивной битвы, типа оставшихся от других убитых джедаев. Но игра стоила свеч. На основе выуженных данных и наших собственных изысканий в природе Силы, ученые совершили прорыв.

—... «Наномед», — произнес Вектор, и в его голосе прозвучала редкая нота гордости. — Универсальная профилактическая инъекция. Микроскопические машины патрулируют организм, регенерируют ткани, уничтожают патогены, блокируют низкоуровневые ментальные атаки, вызывающие клеточные мутации… и тихо передают диагностические данные в центральную сеть. Для оперативного выявления новых угроз. Идеальный искусственный иммунитет и… совершенная система мониторинга. Наша контрмера против биологического оружия на основе силы(пси).

— Теперь покажите мне витрину, — приказал я. — Флот, которым мы прикрываем наш рост от любопытных глаз.

Голограмма вновь преобразилась. Гигантские силуэты «Титанов» и «Колоссов» исчезли, уступив место более скромным, но отточенным формам.

— Наш «витринный флот», сир, — произнес Вектор с легкой, почти незримой иронией. — Полностью соответствует духу и букве Руусанской реформации и дизайну мандлагорских конструкторов — На экране замер силуэты кораблей, похожие на стрекозу из хромированной стали.

Крейсер-Авианосец типа «Гроза». Ровно четыреста девяносто восемь метров. Шесть десантных барж, две эскадрильи истребителей «Стингрей»(8м длиной).

Рядом возникли другие силуэты.

Фрегаты «Копье» — триста метров.

Корветы «Булава» — сто двадцать метров

Все они сделаны в нашей империи, но у каждого корабля есть свой легальный серийный номерам, купленными через подставных корпоративных посредников. Все — несущие внутри сканеры дальнего действия, двигатели на принципах, неизвестных этой галактике, и щиты, способные выдержать удар, в разы больше чем продвинутый щит сделанный в республике.

На каждую из семи систем — по одному патрульному отряду, состоящий из:

1 авианосца

5 фрегатов

10 корветов

Для Хаков — непреодолимая стена. Для Республики — благоразумные и адекватные меры по обеспечению безопасности на неспокойных окраинах. Идеальный камуфляж.

Камуфляж. Как и наши корпорации-фасады «Гелиос-Биом» и «Вулкан-Фордж», щедро раздающие контракты и «благотворительные пожертвования». Как наши гуманитарные конвои «Милосердие», идущие на планеты, опустошенные «Синим призраком», где командует генерал Гривус.

Мысли о конвоях вернули меня к текущим проблемам. Лицо Вектора снова стало непроницаемым.

— Последний конвой, маршрут Альфа-7, отбил очередное нападение пиратов. Потери: два корвета повреждены, один грузовой транспортер с медицинскими грузами уничтожен. Атака была скоординированной, тактически грамотной.

Я ощутил знакомый привкус раздражения. — Снова они. Пираты, жаждущие нашей «бакты».

— Спрос рождает предложение, сир. Слухи о том, что мы перевозим настоящую бакту, хоть это и биосинтетическая подделка высочайшего качества, расползаются быстрее света, — поправил меня Вектор. — Мы маскируем препарат, но вынуждены поставлять готовый продукт, а не рецепт. В условиях кризиса и не хватки бакты это делает каждый наш транспорт лакомой целью.

— Особенно активен Яко Старк, — продолжил он, вызывая на экран изображение.

Передо мной предстал образ пиратского барона из Внешнего Кольца: рыжеволосый человек с бакембардами. — Бывший контрабандист, ныне пиратский барон. Любопытно, но наши конвои он и его корсары игнорирует. Его добыча — исключительно корабли Торговой Федерации. А награбленную бакту он продает на чёрных рынках Внешнего Кольца за полцены. Для местных обитателей он почти герой, свой Робин Гуд.

— Я вижу в нем элемент чужой схемы, — холодно отозвался я. — Его избирательность указывает на чью-то указку. Его деятельность искусственно взвинчивает дефицит и цены, дестабилизируя регионы. Только не понятно для чего они настолько провоцируют сенат и торговую федерацию...

— Именно. Его действия уже заставили Сенат легализовать частные армии корпораций для борьбы с пиратством, — кивнул Вектор. — Что дало нам законный карт-бланш на создание ЧВК «Щит Кали». Наши «добровольцы» теперь официально работают по всему сектору, туша пожары, которые разжигают пираты.

— И навлекают на нас ворчание соседей, которые ввели против нас санкции, и пристальное внимание Флота Республиканской Юстиции, с которым мы теперь вынуждены проводить совместные антипиратские операции, где основная ударная сила, наши корабли, — сухо добавил он.

— Внимание — это ресурс, Кейд. Контролируемое внимание. Мы показываем им ровно ту картинку, которую они хотят видеть: энергичного, немного амбициозного, но в целом лояльного секторального правителя, который слишком усердно борется с пиратами на своей вотчине. Пока они разглядывают эту мишень…

Я снова повернулся к голограмме, к нашей крошечной, но яркой точке на фоне гигантской, дремлющей спирали Республики.

— …мы растем. Мы учимся. Мы готовим почву и репутацию.

* * *

И галактика отвечала нам эхом. Новости из сердца Республики, доставляемые нашим представителем кали в сенате и открытые трансляции Сената, подтверждали: буря собирается.

Особенно запомнилась одна прямая трансляция сенатской сессии. Голограмма проецировала в центр командного зала грандиозную панораму: тысячи ярусов, сотни представителей рас, гул тысячи голосов, сливающихся в могучее, бессмысленное жужжание. В центре, на подиуме, стоял Канцлер Финас Валорум — седовласый, с лицом, изборожденным усталостью, пытавшийся жестами усмирить этот хаос.

Валорум: — …и потому я вновь призываю к диалогу! Торговая Федерация гарантирует безопасность своих маршрутов, а пиратские набеги, как ни прискорбно, являются следствием общей нестабильности на Внешнем Кольце. Усиление патрулей, а не эскалация…

Его слова потонули в волне негодования. Камера рванулась, фокусируясь на представителе народа, чей мир разграбили пираты.

Сенатор из внешнего кольца, яростно размахивая длинными ушами: — Диалог?! Пока мы диалогичим, мой народ хоронит своих детенышей! Флот Юстиции спит! Он привязан к своим базам бумажками и регламентами!

Голос с другого яруса, резкий и металлический: — Бумажки, которые вы, сенатор, сами и принимали!

Общий шум. Камера выхватила как поднялся министр Нут Ганрей, сенатор от Торговой Федерации, его насекомоподобное лицо неподвижно, а голос шипел, как выходящий пар.

Нут Ганрей: -Канцлер. Уважаемые коллеги. Мы слышим пустые обвинения. Федерация — жертва. Ежедневно мы теряем корабли, наших дроидов-слуг, наши ресурсы. Реформация Руусана связывает нам руки! Мы требуем! — требуем!— права увеличить наши силы безопасности для защиты законной торговли! Это вопрос выживания! Или вы предлагаете нашей торговой федерации вообще прекратить торговлю с внешним кольцом!?

По залу пронесся взрыв возмущенных и поддерживающих криков.

И тогда, в наступившей на секунду паузе, раздался новый голос. Четкий, холодный, лишенный эмоций, как лезвие бритвы. Все взгляды, включая камеру, обратились к одной из центральных лож. Там стоял пожилой человек в безупречном мундире, с острыми чертами лица и пронзительными бледными от старости глазами глазами. Сенатор Ранульф Таркин

Сенатор Таркин: — Сенатор от Федерации прав в одном. Ситуация на периферии перестала быть вопросом беспорядков. Это — системный кризис безопасности Республики. — Он сделал паузу, дав словам осесть. — Руусанская реформация была необходима в свое время, чтобы положить конец войнам. Но то время прошло. Сегодня она — кандалы на руках тех, кто должен защищать наших граждан. Пикеты пиратов стали смелее флота Республики! Пора перестать латать дыры и возвести новую стену. Пора отменить мораторий и создать новую, настоящую республиканскую армию! Армию, способную навести порядок в любой точке галактики, а не вести бесконечные дискуссии о юрисдикции!

Его слова повисли в тишине, а затем зал взорвался. Овации ястребов, крики протестов пацифистов, возгласы ужаса. Валорум, бледный, пытался что-то сказать, но его уже не слышали. Таркин же, не меняя выражения лица, медленно сел на свое место, его взгляд был устремлен куда-то вдаль.

* * *

Трансляция оборвалась. Я стоял в тишине командного центра, где был слышен лишь гул «Колосса». На экране замерла последняя картинка: расколотый пополам зал Сената, лицо беспомощного Валорума и каменный профиль Таркина.

— «Точка», поставленная джедаями, — тихо сказал я, глядя в темноту, — превратилась в трещину. А Таркин только что вбил в нее клин.

«Колосс» плыл, неся меня через звездное море к рукотворному солнцу. Мы залечили свои раны, построили города, вырастили народ и спрятали клыки. Мы стали сильнее. Но галактика не стояла на месте. Она клокотала, как плазма в недрах Сферы Дайсона. И требовала выхода.

Я отключил голограмму. Центр погрузился в полумрак, нарушаемый лишь призрачным свечением приборов и ослепительным светом рукотворного солнца в иллюминаторе.

— Приказывайте, ваше величество, — тихо произнес Вектор из темноты, ожидая.

Я молчал, глядя в ту самую точку на стекле, где только что мерцала карта будущих битв, интриг и звезд, которые предстояло завоевать или угасить.

— Продолжайте в том же духе, администратор, — наконец сказал я, не оборачиваясь. — Растите наше «Милосердие». Закаляйте наш «Щит». И присмотритесь к пиратскому «благодетелю» повнимательнее. У каждого Робин Гуда есть свой шериф Ноттингемский. Нам нужно знать, кто здесь настоящий шериф.

Вектор склонил голову в беззвучном поклоне и растворился в тени.

Затишье кончилось. Галактика замерла на пороге войны. А мы, маленькая империя в теле князька, были к этому готовы лучше всех. Ибо мы помнили простое правило: когда сенаторы начинают кричать об армии, война уже не за горами.

Осталось лишь решить, на чьей стороне будет эта армия… или кто станет ее истинным хозяином.

* * *

Путь к кораблю был чередой слепых кошмаров.

Она не видела, но чувствовала всем своим израненным существом: резкий рывок, когда тело Квай-Гона напряглось и скрутилось, уворачиваясь от выстрела; металлический звон и шипение плазмы, когда парировал атаку у самых ее ушей. Голос падавана, уже не ученический, а командный, отдавал распоряжения кому-то третьему — тем самым «Молодым», о которых он так беспокоился. Она была грузом. Беспомощным вязанкой боли и тлена. И это жгло ее гордость джедая жарче, чем плазма, опалившая лицо.

И потом — тишина. Глубокая, оглушающая, нарушаемая лишь механическим гулом медицинского сканера и мягким шипением распылителя, наносящего на ожоги ледяной антисептик. Полумрак грузового отсека, переоборудованного под лазарет. Скупой свет одинокой синей панели выхватывал из тьмы контуры койки и ее фигуру.

Таал лежала, не двигаясь. Мантия снята. Глаза и большая часть лица скрыты под свежими стерильными повязками, которые уже пропитывались сукровицей и лекарственной пеной.

Квай-Гон стоял на коленях перед ней. Его руки — большие, сильные руки воина — двигались с невероятной, хирургической точностью. Он работал с бинтами и аппликатором клеточного геля, и каждое его прикосновение к обожженной коже отзывалось в ней новой, острой волной боли. Она замирала, не издав ни звука, сосредоточив все свое существо на этом прикосновении, как на единственном якоре в абсолютной, всепоглощающей тьме.

— Тебе больно? — его голос донесся сквозь гул в ушах. Он был тихим, густым, как теплый мед, и прорезал кошмар, как луч.

Она медленно покачала головой, и сам жест дался с усилием, отозвавшись прострелом в шее.

— Нет. Не больно, — солгала она. Но в ее новой, черной вселенной это была святая, дозволенная ложь. Боль от его рук была доказательством жизни, спасения, присутствия. — То, что делается руками Квай-Гона, не может причинить настоящей боли.

Он замолчал. И она почувствовала — не увидела, а почувствовала через Силу и кожу — как его пальцы, наносящие гель на особенно глубокий ожог у виска, дрогнули. Едва уловимо. Он замер на долю секунды.

— Еще немного. Инфекции нет, — пробормотал он больше для себя, чем для нее, и снова задвигался аппликатор.

И тогда, движением, которого она сама от себя не ожидала, Таал подняла руки. Ее тонкие и темные пальцы на фоне его светлой кожи, нашли его свободную руку, лежавшую на краю койки, и обхватили ее. Крепко. Без слов, лишь с силой отчаяния и потребности в подтверждении.

Квай-Гон застыл, будто коснулся раскаленной обшивки истребителя.

— Не… не останавливайся, — прошептала она. Голос был хриплым — Просто… я должна быть уверена, что ты здесь. Если это сон, я хоть на миг хочу чувствовать тепло твоих рук, пока сон не рассыпется.

Он медленно, очень медленно выдохнул. Он не отнял руку. Позволил ей держаться, а сам другой рукой продолжил работу, будто ее хватка была теперь единственным, что удерживало его в этой реальности, на краю той бездны, куда едва не рухнула она.

— Я здесь, — сказал он просто, без пафоса. — И я не мираж. Я никуда не уйду.

— Я знаю. Я чувствую, — она провела большим пальцем по его костяшкам, изучая знакомые шрамы. — А кто был с тобой? Тот… второй джедай? Я не чувствую его на корабле

Он сделал небольшую, аккуратную паузу, закрепляя новый слой повязки.

— Оби-Ван. Оби-Ван Кеноби. Мой падаван...

— Кеноби… Да, — слабая, едва заметная улыбка тронула ее не тронутые ожогом губы. — Я видела его на тренировках в Храме. Прыткий юноша. С огнем внутри. Но у тебя же не было желания брать падавана? Ты всегда говорил, что не создан для учительства. Что твой путь — иной.

— У него доброе сердце. Упрямое. И он… — Квай-Гон запнулся, и в его всегда ровном голосе прозвучала редкая, смущенная нота. — Он однажды на миссии так докричался до меня сквозь мои же заблуждения, что спас мне жизнь. А я — его. Кажется, после этого наши пути переплелись Самим Силой.

В его тишине, последовавшей за этими словами, витала та самая, сдержанная, отцовская гордость, которую она узнала бы из тысячи других.

— Ты им гордишься, — констатировала она, нежно поглаживая его руку.

— Да... Гордился, пока не предал меня и захотел остаться на той планете.

И рассказал ситуацию что случилось между ним и Оби-Ваном.

— Я стала для тебя обузой, — голос ее дрогнул, и по щеке, обходя край повязки, скатилась горячая, соленая слеза. — Из-за меня твой первый ученик тебя оставил.

— Не говори глупостей, Тал, — его тон стал тверже, почти суровым. Он отложил аппликатор и на мгновение обеими руками закрыл ее ладони своими, спрятав их в своем тепле. — Где та девушка, что соревновалась со мной в скалолазании у озера на Корусанте, пока мастер Йода ворчал себе под нос о безрассудстве молодежи?

Воспоминание нахлынуло, яркое и живое, отгоняя хмурые мысли. Она снова увидела это внутренним взором: ослепительное полуденное солнце над гладкой, как зеркало, гладью Озера Размышлений. Смешной, нелепый вызов, который она бросила Квай-гон у, поддразнивая его размеренность. Его сосредоточенное, серьезное лицо, когда он пытался использовать Силу для точных, экономичных прыжков. И ее собственную, птичью легкость, почти полет. Их общий, заглушаемый в кулаки смех, когда они, уже на вершине скалы-монолита, услышали внизу неторопливое, но неумолимое постукивание посоха мастера Йода и его ворчание о безрассудной молодежи…

— Я тогда тебя победила, — хрипло выдохнула она, и в голосе снова появилась жизнь, слабый отголосок той дерзкой девушки.

— Ты всегда меня побеждала, — поправил он мягко, и в его голосе прозвучала улыбка. — И до сих пор наша клятва дружбы, данная у той скалы, не была разрушена. Я не бросил тебя раньше. Не брошу и сейчас.

Он закончил перевязку. Тишина повисла между ними, густая, насыщенная всем несказанным за долгие годы.

— Квай-Гон… — она внезапно почувствовала страшную, всепоглощающую усталость, сметающую остатки гордости. Желание не быть сильной, не быть джедаем. Всего на одну ночь. — Останься. Со мной. Здесь. Пока… пока я не усну.

Он не ответил словами. Просто встал, и через мгновение она почувствовала, как край узкой койки подался под его весом. Он прилег рядом, осторожно, стараясь не потревожить ее повязки и раны, вытянувшись вдоль края.

Тогда она, нащупав движение, повернулась и прижалась к нему. Положила голову на его грудь, туда, где под грубой тканью мантии билось спокойное сердце. Обняла его за талию, вцепившись пальцами в складки одежды, как когда-то вцеплялась в выступ скалы над пропастью. И только тогда позволила себе расслабиться, отпустить контроль. На ее изуродованном, забинтованном лице, в уголках губ, появилась безмятежная, почти детская улыбка полного доверия и покоя.

Он смотрел на эту улыбку в синем свете панели. На повязки, скрывающие шрамы, которые, он знал, останутся навсегда. На ее пальцы, белые от напряжения хватки. И в его сердце, всегда защищенном высокими, незыблемыми стенами долга, отречения и спокойного принятия воли Силы, что-то рухнуло с тихим, чистым звоном, подобным звуку кристалла. Он понял. Понял то, о чем догадывался, наверное, всегда — с тех самых пор у озера. И, будучи абсолютно уверенным, что она уже спит, он наклонился и с бесконечной, трепетной нежностью, которой не учили в Храме, коснулся губами ее лба, чуть выше края стерильной повязки. Прикосновение было легким, как дуновение, и тяжелым, как нерушимый обет.

— Спокойной ночи, Тал, — прошептал он в темноту, наполненную гулом гипердвигателя.

И сквозь сон, уже на самой грани забытья, она ответила. Ее голос был тихим, ясным и абсолютно умиротворённый

— Спокойной ночи. Спасибо… что не бросил меня.

* * *

Именно в эти недели мучительного, медленного выздоровления, в этом новом, тактильном мире тьмы, между ними что-то расцвело. Медленно, неотвратимо, как растение, пробивающееся сквозь камень.

Квай-Гон не был просто врачом или старым товарищем. Он стал ее глазами. Ее опорой. Тихим, терпеливым голосом. Он заставлял ее сражаться с ним на тренировочных мечах в грузового отсека, и она училась «видеть» его движения по шелесту одежды, по потоку Силы вокруг его тела, по едва уловимому сдвигу воздуха. Он спорил с ней о природе воли и предопределения, о судьбе и свободе выбора, и в этих спорах не было и тени снисхождения — был вызов, уважение к ее острому, не сломленному уму, который видел теперь иначе.

И она, лишенная внешнего зрения, стала видеть его настоящего. Человека с тихим, суховатым юмором. С упрямством, граничащим с дерзостью. С глубиной преданности, которая пугала его самого. Она чувствовала ту тихую, яростную, личную любовь, которую он так тщательно хоронил под слоями джедайского спокойствия, — любовь, которую он теперь, сам того не замечая, проявлял в каждом осторожном прикосновении, в каждой долгой секунде молчаливого присутствия у ее койки, в каждой украденной им книге, которую он читал ей вслух, когда боль не давала уснуть.

Теперь, когда внешний свет для нее погас, внутри зажглось иное зрение. Зрение Силы, обостренное до предела. И первое, что оно увидело с кристальной, неопровержимой ясностью, — было его сердце. Сердце, которое всегда, все эти годы, билось рядом.

* * *

Далеко от кельи джедаев, в другой части галактики, на орбитальной станции над планетой Кали, царил дисциплинированный хаос. Тренировочный зал ЧВК «Щит Кали» гудел, как раненый зверь. Воздух вибрировал от гула энергетических мишеней, резких команд на мандалорском наречии и звонкого чвяка тренировочных ножей о дюрасталевые щиты. В центре, подобно незыблемой скале посреди бушующего моря, стоял инструктор — сержант Варрик.

Он наблюдал. Его поза, вес, уверенно распределенный на обе ноги, могучие руки, скрещенные на груди, говорили о десятилетиях опыта и абсолютном, непререкаемом авторитете больше, чем любые нашивки на его потертой, испещренной шрамами и символами клана синей броне. Его характерный Т-образный шлем был снят и лежал у его ног, открывая лицо — изборожденное глубокими морщинами и старым, страшным ожогом, тянущимся от скулы к подбородку. Но главное — глаза. Глаза цвета вороненой стали, холодные и всевидящие, которые ничего не пропускали и забывали еще меньше.

Именно в эти стальные глаза, не моргнув, смотрел теперь человек, появившийся в зале из ниоткуда.

Он не вошел через дверь. Он материализовался из самой густой тени между двумя силовыми тренажерами, словно сама тьма сгустилась, приняла форму и сделала шаг вперед. Это был «Призрак». Никто из мандалорцев не знал его настоящего имени, да и не желал знать. Его черная, матовая, лишенная бликов броня, казалось, поглощала свет, а белая, безликая маска с призрачным намеком на черты человеческого черепа бросала в дрожь даже бывалых наемников. Он был из внутренней службы безопасности корпоративного комплекса.

Все движение в зале замерло, будто по нему прокатилась ледяная волна. Мандалорцы застыли в неестественных позах, руки инстинктивно потянулись к настоящему оружию. Только Варрик не дрогнул. Он лишь сузил свои стальные глаза, наблюдая. Он уже привык к таким визитам.

— Сержант Варрик, — голос Призрака был лишен тембра, плоским и безэмоциональным, как чтение автоматического тактического отчета синтезатором речи. — Есть важная информация.

Варрик не ответил. Он лишь едва заметно кивнул, не меняя позы.

Призрак сделал один бесшумный шаг вперед, сократив дистанцию ровно настолько, чтобы его механический, лишенный интонации шепот был слышен только мандалорцу.

— Мы нашли Джанго Фетта.

Воздух вокруг Варрика, казалось, сгустился и похолодел. В его холодных глазах что-то вспыхнуло и погасло, как далекая зарница перед бурей. Он медленно, очень медленно, разжал скрещенные на груди руки.

* * *

Послесловие от автора:

Эта глава натолкнула меня на мысль, что стоит вернуться и переписать всё с нуля, сделав повествование более плавным, детализированным и "весомым".

Те кто читал с самого начала заметили как работа увеличилась с 50 страниц на текущие 80. Персонажи стали более раскрытыми, диалоги более живыми, сцены раскрылись с иной стороны. Мне как автору работа стала больше нравиться.

Всем огромное спасибо, что уделяете время чтению моей работы. Ваше внимание и обратная связь бесценны. Хорошего вам дня и пусть Сила будет с вами!