Хоть ядовито, но так сладко на языке (гет)

Лиза впервые за всё это бесконечное время решилась спросить прямо, без этих дурацких обходных манёвров, без привычного хождения вокруг да около, как мышь, которая боится оставить след на пыльном полу. Обычно она сжималась в комок, стоило ему повысить голос, и уже шептала извинения за то, что вообще посмела дышать в его присутствии. Но сегодня что-то щёлкнуло где-то глубоко внутри. Может быть, ей приснилось небо, то самое, настоящее, бесконечное небо без купола, без этих вечно гудящих ламп и серых металлических плит. А может быть, просто накопилась усталость от стен, которые давили на плечи с каждым днём всё сильнее и сильнее, пока она почти не забыла, как выглядит солнце, и эта усталость переросла в нечто большее, в тупое, отчаянное «а пошло оно всё к чёрту», которое толкает людей на глупости и на подвиги, и на то, и на другое сразу.

Я как раз заваривала чай покрепче, с мятой, чтобы хоть немного прочистить голову от этой липкой, затхлой атмосферы, которая просачивалась даже сквозь экраны мониторов, когда Лиза влетела в лабораторию. Влетела, а не вошла, потому что она всегда двигалась так, будто кто-то гнался за ней по пятам, даже когда коридоры были пусты и тихи, как могила. Дотторе сидел за столом и перебирал бумаги с таким видом, будто от каждой строчки зависела судьба вселенной. Его длинные пальцы скользили по страницам с механической точностью, а глаза были прикованы к тексту. Он даже не поднял головы, когда она остановилась в дверях и замерла, помялась, как школьница перед кабинетом директора, потом выпалила всё одним дыханием, будто если она не скажет сейчас, то уже не скажет никогда, и слова вылетели, как пробка из бутылки шампанского, громко и безвозвратно:

— Я хочу на поверхность.

Дотторе даже не шевельнулся, только кончики пальцев на мгновение замерли над бумагой, будто время остановилось на одну секунду. Потом он отложил лист в сторону и сказал коротко и сухо, как отрезал, и в этом одном слоге было столько стали, что у меня самой внутри всё сжалось:

— Нет.

— Но я я просто хочу выйти ненадолго, — её голос дрожал, но она не сдавалась, и я видела, как её пальцы впиваются в ткань рукава с такой силой, что костяшки побелели. — Подышать воздухом настоящим, а не этим, который гоняют вентиляторы, увидеть снег, настоящий снег, а не тот, что за стеклом купола, снег, который падает с неба, а не спускается из генераторов, настоящий, который хрустит под ногами и тает на ладонях и пахнет чем-то далёким и холодным и живым.

— Ты видела снег из купола, — его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день, и в этой ровности было что-то жуткое, будто он говорил не с живым человеком, а с образцом в пробирке, с тем, что вообще не заслуживает траты его эмоций. — Этого достаточно.

— Этого недостаточно, — голос Лизы сорвался на хрип, и она шагнула вперёд, наконец-то шагнула, а не попятилась, и этот шаг стоил ей большего, чем он мог себе представить. — Я уже сколько времени сижу здесь безвылазно, в этой стерильной коробке, я даже солнца не видела настоящего, только лампы, которые имитируют рассвет, но никогда не согревают. Я хочу просто постоять снаружи хоть пять минут, одна нога за порогом, и я буду счастлива, просто одна нога, просто пять минут, просто чтобы вспомнить, как это — быть живой.

Дотторе отложил бумаги и поднял на неё глаза. Тяжёлый взгляд, как гиря, которую он аккуратно положил на её плечи. В нём не было злости пока, только холодное спокойствие человека, который знает, что говорит правду, и эта правда железобетонная, не подкопаешься, не переубедишь, потому что он всегда прав, даже когда не прав. И спорить с ним было бесполезно, а если ты, не дай боже, окажешься прав и перерубишь все его аргументы, то он просто хорошенько ёбнет тебя об стену, по крайней мере такое ощущение создавалось.

— Снаружи опасно, — сказал он раздельно, каждое слово как удар. — Тебя могут увидеть коллеги по Фатуи, которые ищут тебя с тех пор, как ты исчезла из штаба, патрули, которые проверяют каждый закоулок, случайные свидетели, которые могут доложить не туда. Ты думаешь, я просто так держу тебя здесь ради удовольствия? Я защищаю тебя от мира, который хочет тебя использовать, так же, как я защищаю тебя от самой тебя, и это не жестокость, это необходимость, ты просто не хочешь этого видеть.

— Но ты же рядом, — в голосе Лизы появилась мольба и мольба. — Ты сможешь меня защитить, ты всегда защищал, и в этом «всегда» было столько веры, что хотелось плакать.

— Я не всегда буду рядом, — он встал и обошёл стол медленно, как хищник, который не торопится, его шаги отдавались глухим эхом в тишине лаборатории, каждый шаг как удар сердца, он подошёл к ней вплотную и взял за подбородок, заставив смотреть в глаза. Его пальцы были холодными как лёд, и она вздрогнула от этого прикосновения, но не отстранилась. — Послушай, Люмин, — сказал он уже мягче, и в этом "мягче" было больше страха, чем в крике. — Я понимаю, что тебе хочется, я сам иногда смотрю на снег и вспоминаю, как пахнет морозный воздух, но сейчас не время. Может быть, позже, когда ситуация изменится, когда враги успокоятся, и это «может быть» было как приговор, как отсрочка казни, которая никогда не наступит.

— Когда позже? — прошептала она, и она всегда знала ответ, но спрашивала снова и снова, потому что без этой надежды она бы уже умерла.

— Когда ты будешь готова, — сказал он и отпустил её подбородок, и сколько же в этом жесте было пренебрежения. — Иди отдохни.

Она не поняла, что значит это «готова», не поняла и переспрашивать не рискнула, потому что боялась, что он передумает даже разрешать мечтать, просто кивнула, как побитая собака, и поплелась в свою комнату, и в этой походке было столько смирения, что я снова возненавидела его и её и себя за то, что просто сидела и смотрела. Я видела, как она села на кровать и уставилась в стену, в стену, которая была такой же серой, как её лицо, и я подумала, что вот так и умирают надежды, не от удара, а от бесконечного откладывания на «потом», от «может быть», от «когда будешь готова», которое никогда не наступает.

Один-ноль в пользу Дотторе.

Попытка номер два случилась через несколько часов, когда часы на стене показывали уже глубокую ночь и в коридорах было тихо, как в склепе. Лиза решила, что если нельзя выйти с разрешения, то можно выйти без, тупо пролезть через чёрный ход, как вор в собственном доме. Дотторе ушёл в операционную резать очередного бедолагу-хиличурла, который уже не чувствовал боли, и его шаги затихли в дальнем конце коридора. Лиза выждала ещё десять минут, считая удары сердца, каждый удар как тиканье бомбы, потом прокралась к выходу из жилого крыла. Она двигалась бесшумно, как тень, босая по холодному металлическому полу, сердце колотилось где-то в горле. Она дошла до коридора, который вёл к внешнему шлюзу. Я следила за ней через камеры и тихо офигевала от её смелости или от её глупости, это как посмотреть, потому что смелость и глупость часто идут рука об руку, особенно когда отчаяние застит глаза и ты уже не видишь разницы между одним и другим.

Она почти дошла до заветной двери, массивной металлической с рунными заслонками, которые тускло мерцали в полумраке. Дверь казалась монолитной и неприступной, как вход в склеп. Она протянула руку к рычагу, уже почти коснулась пальцами холодного металла, и тут ошейник сработал, короткий резкий разряд, который пронзил её тело, как удар электрошокера. Она вскрикнула и схватилась за горло, ноги подкосились, и она рухнула на колени с глухим стуком, который разнёсся по пустому коридору, как выстрел, как предупреждение, как приговор.

Сзади раздались шаги, неторопливые, уверенные. Дотторе шёл не спеша, как будто прогуливался по парку. В руке он держал пульт от ошейника и крутил его, как игрушку. Он остановился над ней и посмотрел сверху вниз. Его лицо было спокойным, но в глазах застыла сталь, и эта сталь была холоднее, чем пол, на который капали её слёзы.

— Я думал, ты умнее, — сказал Дотторе, и его голос был леденяще спокойным, как будто эта ледяная гладь сдерживала огонь гнева, который вот-вот спалит всё к чёртовой матери.

— Я я просто, — Лиза задыхалась, слёзы текли по щекам и капали на холодный пол, — прости, я просто хотела.

— Ты хотела нарушить мой приказ, — он убрал пульт в карман и присел на корточки рядом с ней, его лицо оказалось вровень с её, и это было страшнее, чем если бы он стоял, потому что теперь она видела каждую чёрточку его лица, каждую тень, каждую эмоцию или её отсутствие, — я же сказал, снаружи опасно, а ты меня не послушалась, ты меня не слышишь, когда я говорю о твоей безопасности, ты слышишь только свой голос, который шепчет о свободе, и этот голос громче моего, и это меня огорчает.

— Я не подумала, прости, пожалуйста.

— Опять это прости, — вздохнул он с лёгкой брезгливостью и провёл пальцем по её мокрой щеке, стирая слезу, которая всё равно тут же появлялась снова, — ты вечно извиняешься, но продолжаешь делать по-своему, это лицемерие, Люмин, я не люблю лицемерия, я не люблю, когда мне лгут даже молчанием.

— Я не лицемерю, я правда хочу быть послушной, — всхлипнула Лиза, и её плечи вздрагивали, — но я так устала сидеть в этих четырёх стенах, они давят на меня, я чувствую, как они сжимаются, с каждым днём всё теснее, мне становится всё труднее дышать.

Дотторе помолчал, в лаборатории было тихо, только гул ламп и её всхлипы, и эта тишина была тяжелее любых слов, потом он помог ей подняться, взял за руку и поднял на ноги, как ребёнка, который упал на льду, и в этом жесте была такая фальшивая нежность, что меня замутило.

— Ладно, — сказал он мягче, и он обнял её. — Я понимаю, тебе тяжело. Я знаю, что такое тоска по чему-то большему, но я не могу рисковать тобой. Ты слишком ценна для меня. Потерпи ещё немного, хорошо? Я обещаю, что когда проект будет готов, мы вместе выйдем наружу, и не просто на поверхность, мы пойдём куда захочешь, хоть в Ли Юэ, где цветут персиковые деревья, хоть в Мондштадт, где ветер пахнет вином и свободой. Мы пойдём вместе, договорились? И он говорил это так убедительно, что я почти поверила, почти, но я знала, что это ложь, потому что я знаю его, я знаю эту породу.

Лиза всхлипнула и кивнула, уткнувшись лицом в его грудь. Он погладил её по голове, длинными пальцами перебирал её волосы, потом поцеловал в висок и повёл обратно в комнату. Она шла как во сне, опустив плечи и опустив глаза, и в этой походке было столько покорности, что я снова возненавидела его, и себя, и весь этот мир.

— А теперь отдыхай, — сказал он у двери, — и, пожалуйста, без глупостей. Я не хочу тебя наказывать, но если ты продолжишь, я буду вынужден. И это «вынужден» прозвучало как угроза, как обещание боли, как напоминание о том, что он всегда делает только то, что считает нужным.

Она заснула почти сразу. Я видела, как её лицо разгладилось во сне, и на губах застыла улыбка. Она верила, что он сдержит обещание. Я сидела и знала, что он не сдержит. Он просто тянет время, как кукловод, который дёргает за ниточки и улыбается в темноте, потому что ему нравится смотреть, как она танцует.

Третья попытка была самой изобретательной. Лиза решила, что если дверь закрыта, то портал всегда открыт, если не физически, то магически. Она решила, что сможет обойти систему. Глупость несусветная, потому что ошейник отслеживает любую портальную активность, и Дотторе получает сигнал в ту же секунду. Но отчаяние делает людей слепыми, а она была в отчаянии, в том самом липком чёрном отчаянии, когда кажется, что другого выхода нет, и ты готов рискнуть всем, даже своей жизнью, потому что жить так, как она жила, это уже не жизнь.

Она дождалась глубокой ночи, когда даже лампы в коридорах переходят в режим экономии. Она встала с кровати и встала в центре комнаты. Закрыла глаза и сосредоточилась. Она представила тот склон над лабораторией, тот самый, где они стояли в день, когда он привёз её сюда. Снег белый-белый, хрустящий, и небо, бесконечное синее небо без единого облака, и ветер, который пахнет соснами и свободой. Воздух начал дрожать вокруг неё, сначала едва заметно, потом сильнее. Руны на полу слабо засветились синеватым светом. Портал почти сформировался, и тут ошейник сработал снова. На этот раз разряд был сильным. Она не вскрикнула, просто рухнула на пол как подкошенная, и сознание покинуло её тело. И это было даже хорошо, потому что боль была невыносимой.

Очнулась она уже в карцере. Холодный бетонный пол, темнота и тишина, которая давила на уши. Она лежала на боку и смотрела на стену, которая была так близко, что можно было коснуться рукой. Слёзы снова потекли по щекам, но она не плакала. Она просто лежала и смотрела. Дверь открылась через несколько часов. Дотторе стоял на пороге. Его лицо было злым, по-настоящему злым, как будто она его предала. И это было хуже, чем если бы он ударил, потому что она видела в его глазах разочарование, а разочарование он не прощал.

— Портал, — сказал он ледяным голосом. — Ты посмела открыть портал без моего разрешения после всего, что я для тебя сделал, после того как я тебя спас, я укрыл тебя, я дал тебе кров и еду и тепло, а ты меня предала. И в этом «предала» было столько боли, что я чуть не поверила, чуть не, потому что я знала, что это игра, но она не знала.

— Я… Я не могла больше, — прошептала Лиза, и её голос был тихим, как шорох крыльев ночной бабочки. — Мне нужно было увидеть небо, хотя бы через портал, хотя бы миг, я так по нему скучаю.

— Небо? — Он присел на корточки и взял её за подбородок. Его пальцы были холодными, и она вздрогнула. — Ты готова рискнуть всем ради неба, ради пяти минут снега? Ты понимаешь, что если бы портал сработал, тебя могли бы засечь? Коломбина до сих пор ищет нас после того боя, она не успокоится, пока не найдёт тебя. Арлекино спит и видит, как отрезать мне голову, а заодно и твою. Ты понимаешь это? Ты вообще понимаешь, чего мне стоит тебя защищать? И в этом вопросе было столько отчаяния, что она сломалась. Я видела это. Она сломалась окончательно и бесповоротно.

— Прости, — Лиза уже рыдала в голос. — Пожалуйста, прости, я не подумала, я просто хотела.

— Ты никогда не думаешь, — он отпустил её и выпрямился, его голос стал жёстче. — Будешь сидеть здесь до утра. Может, холод научит тебя думать или хотя бы считать, прежде чем делать глупости.

Он развернулся и вышел. Дверь захлопнулась с глухим металлическим лязгом. Лиза осталась одна в темноте на холодном полу, и она плакала, и её всхлипы отдавались эхом от стен, и этот звук был хуже любого крика.

Утром он выпустил её, принёс горячий чай в любимой кружке, укутал в одеяло, которое пахло лавандой, посадил рядом с собой на диван и долго молчал. Потом сказал тихо и устало, и в этой усталости было столько правды, сколько он вообще был способен показать:

— Я не хочу тебя наказывать. Мне больно, когда больно тебе. Каждый раз, когда я вижу твои слёзы, у меня внутри всё переворачивается. Но ты сама меня вынуждаешь. Ты не оставляешь мне выбора, — грустно сказал он. Он говорил это настолько убедительно, что если бы я не видела всей картины, я бы поверила.

— Я просто хочу увидеть снег, — прошептала Лиза. Её голос дрожал. — Я скучаю по солнцу, по ветру, по чему-то кроме этих стен. Я уже забыла, как пахнет свежий воздух, как жужжат пчёлы летом. Я хочу просто почувствовать себя живой, — и в этом «живой» было столько тоски, что у меня сердце разрывалось, потому что я знала, что спустя 3 часа с ней произойдёт.

Дотторе вздохнул и взял её за руку. Его пальцы переплелись с её. Он долго смотрел на их руки, потом поднял глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на тепло или на его имитацию, я не могла понять.

— Я понимаю, правда понимаю. Давай так: я разрешу тебе выйти, но с одним условием, — и в этом «разрешу» было столько власти, что я снова возненавидела его.

Она подняла на него заплаканные глаза. В них зажглась надежда, такая хрупкая, что казалось, её можно разбить одним словом, и он знал это, он всегда знал и пользовался этим.

— С каким?

— Ты выйдешь вместе со мной в полной экипировке, наденешь все браслеты, которые я сделал, будешь рядом и не отойдешь ни на шаг, если увидишь кого-то постороннего, сразу портал обратно, и мы выйдем на пять минут, ровно на пять, ни секундой больше, потом возвращаемся без споров, без капризов, договорились? — Он говорил это так мягко, что она растаяла.

Лиза засияла, её лицо осветилось такой радостью, что я почти поверила, что всё будет хорошо, почти, но я знала, что это ловушка. Она чуть не бросилась его целовать, но вовремя остановилась, потому что он не любил, когда она проявляла инициативу, и это было правильно, потому что инициатива в этом мире наказывалась.

— Спасибо, спасибо, я согласна. Когда?

— Завтра, если будешь хорошо себя вести сегодня, без глупостей, без попыток сбежать. Иди отдыхай, — сказал он, улыбнувшись.

И она поверила.

Весь день Лиза летала как на крыльях, она выполняла всё идеально, порталы открывались без ошибок, браслеты стреляли точно в цель, раствор для экспериментов она приготовила с первой попытки. Дотторе был ласков, хвалил её, гладил по голове, называл умницей. Идиллия полная, идиллия, которая пахла фальшью, как дешёвые духи, и я смотрела на это и знала, что будет дальше.

К вечеру было понятно, чем это кончится.

На следующее утро Лиза проснулась раньше всех, она оделась, нацепила все браслеты, даже те, что были неудобными, и вышла в коридор ждать его. Она стояла и смотрела на дверь лаборатории, её глаза сияли, она улыбалась, она была счастлива, и это было самое страшное, потому что я знала, что через минуту её счастье разобьётся.

Дотторе вышел через десять минут, посмотрел на неё и покачал головой, его лицо было виноватым, но в глазах не было ни капли раскаяния, и я смотрела на это и думала, как он может быть таким, как можно играть с человеком, как с игрушкой.

— Прости, Люмин, — сказал он тихо. — Я передумал, — и эти два слова прозвучали как приговор.

У неё лицо рухнуло, я видела, как её надежда разбилась вдребезги, как стеклянная ваза, упавшая с высоты, внутри неё что-то сломалось с хрустом, я слышала этот звук через динамики, и этот звук был хуже любого крика.

— Но… Ты же обещал, — её голос был тихим и надломленным, — и в этом «обещал» было столько веры, что хотелось плакать.

— Я переоценил риски, прости, может быть, через пару дней, когда обстановка успокоится, — и он говорил это так спокойно, что захотелось хорошенько въебать по морде.

— Ты каждый раз говоришь «через пару дней», — голос Лизы сорвался на крик, она никогда не кричала на него никогда, и сейчас этот крик прозвучал как выстрел, — сначала «когда будешь готова», потом «когда проект закончится», теперь «через пару дней». Ты никогда меня не выпустишь, ты просто тянешь время, ты врёшь мне, и в этом крике было столько боли, что я содрогнулась.

Дотторе нахмурился, я ждала, что он взорвётся, что он начнёт кричать в ответ, но он неожиданно изменился в лице и обиженно поджал губы, глаза заблестели от слёз, он выглядел как ребёнок, которого незаслуженно обвинили в чём-то страшном, и я поняла, что сейчас начнётся спектакль.

— Ах, ну конечно, — сказал он тихо и горько, — конечно, Дотторе во всём виноват, Дотторе чудовище, Дотторе мучитель, Дотторе держит тебя в клетке, да, а ты у нас бедная жертва, святая невинная девочка, которая только и делает, что страдает. Ну давай, давай расскажи мне, какой я ужасный, я с удовольствием послушаю, я уже привык, и в этом «привык» было столько фальши, что меня затошнило.

Лиза опешила, она не ожидала такого поворота, её гнев испарился, и вместо него появилась растерянность.

— Я… Я не говорила, что ты ужасный…

— Нет, ты именно это и сказала, — он всплеснул руками и отвернулся, — ты сказала «ты никогда меня не выпустишь», это же обвинение, ты считаешь, что я тебя мучаю, что я специально держу тебя здесь, чтобы тебе было плохо, ты не видишь, что я делаю всё ради тебя, и он говорил это с такой обидой, что она сломалась.

— Я не это имела в виду, — Лиза бросилась к нему и схватила за рукав, — я просто хотела увидеть небо, я не обвиняю тебя, я просто хочу свободы, — и в этом «просто» было столько отчаяния, что я чуть не закричала.

— Свободы, — он усмехнулся горько, — а что же ты тогда делаешь, я, между прочим, жизнью рискую, чтобы тебя защитить, я отбил тебя у Колумбины, я спрятал тебя здесь, я кормлю тебя, одеваю, учу, забочусь, а ты мне: «Ты никогда меня не выпустишь», спасибо, Люмин, огромное спасибо, я чувствую себя таким нужным, и в этом «нужным» было столько сарказма, что она рухнула.

Лиза уже рыдала, она стояла на коленях и держалась за его рукав, как за соломинку.

— Прости, прости, пожалуйста, я неблагодарная, я не ценю то, что ты делаешь, я дура, — и она действительно так думала, она действительно считала себя виноватой.

— Нет, ты не ценишь, — он вырвал руку, и его голос стал холодным, — ты думаешь только о себе, о своём небе, о своём снеге, о своих хотелках, а обо мне ты подумала, каково мне сидеть здесь и знать, что ты меня ненавидишь, что каждый раз, когда я запираю тебя в карцере, я становлюсь для тебя монстром, я же ради тебя всё это делаю, ради тебя, если бы не я, тебя уже давно разрезали на части в какой-нибудь лаборатории, и он говорил это с такой болью, что она поверила.

Лиза рухнула на колени и зарыдала в голос, она уже не могла говорить, только всхлипывала и повторяла:

— Прости, пожалуйста прости! Прости!

И этот звук был хуже любого крика.

— Встань, — сказал он устало, — не надо ползать, это унизительно для нас обоих, и в этой усталости было столько фальши, что я хотела закричать.

Она встала, шатаясь, он долго смотрел на неё, потом вздохнул и вытер её слёзы большим пальцем, его движение было нежным, но в глазах не было тепла, и она не заметила, она никогда не замечала.

— Я не монстр, Люмин, — сказал он мягко, — я просто пытаюсь уберечь тебя, и мне больно, когда ты этого не видишь, когда ты принимаешь мою заботу за тюрьму, и он говорил это так убедительно, что она снова поверила.

— Я вижу, — прошептала она, — я понимаю, я больше не буду проситься наружу, честно, я буду сидеть тихо, я буду делать всё, что скажешь, только не злись на меня.

— Честно?

— Честно.

Он обнял её и поцеловал в лоб, она прижалась к нему всем телом, счастливая, что он её простил, и я смотрела на это и чувствовала, как мне захотелось встать и разрезать ему рот, классика, мать её, «конечно, я плохой, конечно, я во всём виноват», это же азбука абьюзера, перевернуть всё с ног на голову, выставить себя жертвой, заставить её вымаливать прощение за то, что она вообще посмела открыть рот, и он провернул это как по нотам, чисто, без сучка, без задоринки, теперь она будет сидеть тише воды ниже травы и бояться даже вздохнуть не в ту сторону, потому что любой вздох — это неблагодарность, любое недовольство — обвинение, любая просьба — удар в спину её единственному защитнику, её спасителю, её палачу в одном лице.

— Дешёвый спектакль, — сказала я в пустоту, и голос мой прозвучал глухо, — любой дурак разглядел бы манипуляцию.

Вечером Лиза сидела на кровати и смотрела на стену, она уже не плакала, просто сидела и улыбалась, и я знала эту улыбку, так улыбаются люди, которые убедили себя, что клетка — это дом, и ключи у того, кто любит, и если он не открывает дверь, значит, так надо, значит, безопаснее, значит, он заботится.

— Он же для меня старается, — наверняка крутилось у неё в голове, — он жизнью рискует, а я неблагодарная тварь, которая только и делает, что его обвиняет, я не заслуживаю его заботы, но я исправлюсь, я буду сидеть тихо и делать всё, что он скажет, и тогда, может быть, он поймёт, что я его ценю, может быть, он даже поцелует меня когда-нибудь по-настоящему, как целуют любимых, а не просто в лоб, как ребёнка.