Начать сначала (гет)

Анджелина сидела на кухне и теребила полотенце, нервно посматривая на настенные часы. Она знала, что Джордж вернулся домой под утро — но не знала, откуда, и это незнание сводило её с ума. Она не ревновала, нет, но впервые очень чётко поняла, что он действительно готов уйти, и всеми силами хотела этого избежать. Тот ультиматум, что она выдвинула ему вчера, был последней, отчаянной попыткой сохранить их рассыпающийся брак: она не хотела его шантажировать, старалась держать себя в руках, перед этим проплакав весь день в «Норе»... Но получилось, как получилось.

Миссис Уизли на её стороне, но что это даст, если Джордж откажется от её просьбы не разводиться? Посмеет ли она поднимать весь этот шум в прессе? «Нет» — чётко поняла Анджелина. Не посмеет, потому что в первую очередь все эти обсуждения ударят по ней, и, наверное, это ей лучше согласиться на предложение Джорджа тихо развестись...

Но Мерлин, как же ей этого не хочется!

Сверху раздались шаги Джорджа, и она внутренне сжалась. Ну вот, всё кончено. Сейчас он скажет ей, что настаивает на разводе — и что тогда?.. Что ей делать?

Джордж вошёл в кухню — гладко выбритый, умиротворённый, какой-то необычайно спокойный — и сел напротив, глядя прямо на Анджелину. Она посмотрела на него, стараясь ничем не выдавать своего волнения, и чуть наклонила голову.

— Я думал всю ночь. Я согласен на твои условия, — сказал Джордж, и глаза Анджелины изумлённо расширились. — Никаких публичных скандалов, никаких обсуждений в прессе. У нас будут разные спальни и разные жизни, и мы будем жить, как соседи.

Джордж протянул руку и взял кофейник, пока Анджелина молчала, переваривая его слова.

— Для внешнего мира мы формально будем супругами, — продолжил Джордж, наливая в чашку кофе и протягивая руку за тостом. Его голос был спокойным, но в глазах отражались усталость и холод. — Я буду много работать... по делу. Дома буду бывать редко — никаких истерик с твоей стороны быть не должно, иначе наше соглашение аннулируется.

Анджелина медленно кивнула, не сводя с него глаз. Вот и всё. Перемирие, которого она так хотела, достигнуто, они останутся мужем и женой... Но почему ей так горько сейчас?

«Потому что он больше не мой», — поняла она. Раньше Джордж беспрекословно выполнял все её просьбы — она понимала, конечно, что это оттого, что ему всё равно — но это было приятно, в этом была стабильность. А теперь он ясно дал ей понять: они будут играть по его правилам, и её мнение будет значить для него ещё меньше, чем раньше.

Неужели именно этого она добивалась? И так ли ей самой нужен этот брак?..

Пока она мучилась этими мыслями, Джордж молча доел и встал из-за стола.

— Не жди меня сегодня, — сказал он прежде, чем аппарировать, оставив Анджелину одну — и в прямом, и в переносном смысле.

* * *

В жизни Рона Уизли редко случались чудеса, по крайней мере, он давно перестал на них рассчитывать: его жизнь шла по привычному маршруту дом -«Вредилки» — «Нора», и, если уж быть до конца честным, такое положение дел его вполне устраивало. Предсказуемость была якорем, который держал его на плаву в мире, где слишком многое уже пошло не так.

Но то, что он наблюдал в последний дни в магазине, нельзя было назвать иначе, чем чудом. Всё дело в том, что происходило с Джорджем — а происходило с ним... Странное.

Он буквально жил теперь в магазине, уходя домой только для того, чтобы принять душ и переодеться. Целыми днями Джордж сидел в кабинете, бормотал какие-то заклинания, что-то передвигал, громко говорил сам с собой, спорил, доказывал что-то невидимому собеседнику, — и покупатели, заслышав этот голос из-за двери, тревожно оглядывались на Рона.

Рон заглядывал в кабинет иногда, под разными предлогами, и каждый раз видел одно и то же: горы исписанных пергаментов, разбросанные чертежи, Джорджа, склонившегося над столом, с палочкой в одной руке и каким-то прибором в другой. Однажды Рон увидел в мусорном несколько смятых набросков — но так и не решился узнать, над чем именно брат работает.

Он вообще боялся спрашивать его о том, что происходит, боялся, что Джордж опомнится, закроется в себе и снова станет тем молчаливым, отсутствующим человеком, к которому Рон привык за эти годы. Он думал, что таким Джордж и останется навсегда, что тот весёлый, остроумный мальчишка, который когда-то мог рассмешить любого, умер вместе с Фредом весной девяносто восьмого.

Он понимал, что это связано с делом, которое сейчас расследовал Гарри, но молчал, просто приносил иногда брату кофе и делал вид, что ничего не замечает.

Потому что если это было чудо, то Рон не хотел его спугнуть.

А если нет — он не хотел знать правду.

* * *

Домой Рон вернулся ровно в 20:00, как и всегда — Гермиона не терпела опозданий, особенно сейчас. После ужина он сидел за столом, машинально катая по скатерти яблоко, и хмуро смотрел в пространство, раздумывая над тем, что происходило в последние дни.

— Ты его видела? — спросил он у Гермионы, которая сидела рядом и читала. Она подняла голову, недоумённо вскинув брови, и Рон пояснил: — Джорджа.

— В Министерстве, мельком, — ответила она сухо, снова опуская голову к книге.

— Он как будто... другой стал. Собранный. Делом каким-то занят, с Гарри общается. Я уж думал, никогда не очухается.

Гермиона резко захлопнула книгу и повернулась к нему:

— Ты правда не понимаешь, с чем именно связано его «оживление»?

Рон пожал плечами.

— Ну, с работой. С расследованием...

— С расследованием? — перебила Гермиона. — Рон, он ожил, потому что в Лондон вернулась Грейс. И ты делаешь вид, что это нормально?

Рон нахмурился.

— А что ненормального? Она хорошая. Мы с ней в школе ещё... Ну, на пятом курсе, когда ОД создавали, она с нами была. И сражалась потом. Ты же помнишь, какая она, Гермиона.

— Я не знаю, какой она человек, — отрезала Гермиона. — Но сейчас она — женщина, из-за которой Джордж собирается разрушить свою семью. Ты это понимаешь?

— Семью? — Рон невесело усмехнулся. — Герм, ты видела их с Анджелиной вместе? Это не семья. Что угодно, но не семья.

— Потому что он не давал ей шанса! — Гермиона подалась вперед, и её голос зазвенел от возмущения. — Анджелина ждала его все эти годы. Она была рядом, когда он пил, когда не хотел ничего делать. А теперь приезжает «первая любовь» — и всё? Пять лет брака в помойку?

— Четыре года, — поправил Рон тихо. — Четыре года брака, Герм. И это четыре года ада для них обоих. Ты Анджелину жалеешь? Я тоже. Но Джордж — мой брат. И я впервые за пять лет вижу его живым.

Гермиона всплеснула руками:

— Живым? Он собирается бросить жену ради женщины, которую не видел пять лет! Это не «возвращение к жизни», это... Это эгоизм!

— А может, ему пора быть эгоистом? — вдруг спокойно спросил Рон. — Может, он имеет право на счастье, даже если оно не вписывается в твои представления о морали?

Гермиона замерла, пораженная его прямотой.

— Я не... Я не против его счастья, — сказала она уже тише. — Я против того, как он его добивается. Анджелина — часть нашей семьи, в отличии от... От этой. Мы не можем просто так списать её.

— А кто её списывает? — Рон покачал головой. — Даже если они разведутся, она сможет приходить к нам. Мама её любит. А Джордж... Если он сейчас не попробует, он снова сломается. Окончательно. И тогда ты будешь довольна? Скажешь: «Зато это не аморально, зато по правилам»?

Гермиона молчала, сцепив пальцы в замок.

— Я не знаю, что правильно, — призналась она наконец. — Я знаю только, что Анджелина постоянно приходит ко мне, к Молли, к Джинни и плачет. И я не могу ей сказать: «Твой муж тебя бросает, но ты не переживай, зато он ожил».

Рон протянул руку и накрыл её ладонь своей.

— А ты не говори ей этого. Просто будь рядом. Как я буду рядом с Джорджем.

Гермиона посмотрела на него долгим взглядом и устало улыбнулась.

— Когда ты стал таким мудрым?

— Я всегда был мудрым. Просто ты этого не замечала, — он подмигнул, и напряжение, царившее в кухне, немного отступило.

За окном ухала сова, где-то в доме скрипнула половица, а они сидели, держась за руки, и думали об одном и том же: правильных ответов не бывает. Бывают только люди, которых мы любим, и выбор, который они делают.

* * *

А Джордж работал, не покладая рук — идея изменения «Экстравилля» овладела им с головой. Устройство было почти готово, последние испытания проходили успешно, и это стоило всего: и бессонных ночей, и безостановочной работы.

Но для того, чтобы всё работало так, как нужно, необходимо было проводить ещё больше испытаний, и в этом была основная сложность. Те артефакты, которые Джордж нашёл у себя, были не слишком мощными — конечно, на более сильные артефакты прибор должен реагировать активнее, но это была лишь гипотеза, которую нужно было проверить, а для этого нужно было больше ресурсов, которых у Джорджа не было.

Поэтому, закончив ещё одну проверку «Экстравилля», он нашёл среди груды пергаментов один чистый, немного подумал и начал писать письмо Гарри Поттеру, тщательно выбирая слова, чтобы звучать убедительно, а не отчаянно.

«Гарри,

я разрабатываю прототип сканера, который позволит определять артефакты даже через самые сильные маскировочные чары. Надеюсь, что это будет полезно при проверке грузов на складе. Нуждаюсь в образцах артефактов для испытаний, взамен готов предоставить чертежи и отчёт по эффективности.

Дай знать, если получится предоставить несколько артефактов для работы, можно в Аврорате.

Джордж Уизли»

Он отложил перо в сторону и начал аккуратно сворачивать пергамент. Теперь от ответа Гарри зависело многое: и то, как пройдут испытания (и пройдут ли вообще), и то, насколько его разработка будет эффективна. И — это было самое важное — сможет ли он этим помочь Грейс.

Джордж отправил письмо и некоторое время наводил порядок на столе: в одну сторону отложил все чертежи, заметки и пергаменты с формулами заклинания, в другую — прототипы «Экстравилля». Им владело почти забытое чувство радости от удачного изобретения — ведь с момента смерти Фреда он не придумал ничего нового и почти забыл, каково это — решать задачи, которые другим кажутся нерешаемыми.

Да, «Экстравилл» изначально придумал Фред... Но Джордж его не только доделал, но ещё и усовершенствовал, и для него этот проект был ниточкой, которая связывала его и Фреда. И — кто знает! — возможно, это будет не последняя его работа.

...Сова с ответом от Гарри прилетела уже вечером. Джордж, едва отвязав письмо, сразу же впился взглядом в кусочек пергамента с официальной символикой Министерства Магии:

«Джордж, меня чрезвычайно заинтересовала твоя идея. Буду рад встретиться с тобой завтра в Министерстве после обеда, чтобы обсудить детали.

Г. П.»

Джордж улыбнулся и отложил пергамент в сторону.

Кажется, у него наконец начинает что-то получаться.

* * *

Аврорат в этот раз был непривычно тихим — сначала Джордж удивился этому факту, но потом понял, что уже середина дня, и большая часть авроров наверняка была занята работой. Впрочем, дежурный аврор был на месте — он и проводил Джорджа в кабинет Гарри Поттера.

Где-то в глубине души Джордж надеялся, что Грейс тоже будет на встрече, однако Гарри встретил его один. «Наверное, это и к лучшему», — подумал Джордж, но его всё же кольнуло разочарование. Поттер попросил его «немного подождать» и углубился в бумаги, лежащие перед ним, а Джордж сел в кресло и начал смотреть в зачарованное окно, которое сейчас отражало хмурое лондонское небо. В руке он держал самый новый образец «Экстравилля» — теперь более компактный, размером с циферблат от карманных часов, и ждал.

— Прости, завал, — наконец произнёс Гарри, отодвигая стопку бумаг и протирая глаза. Его взгляд сразу же упал на устройство в руках Джорджа: — Это оно? Можно посмотреть?

Джордж молча протянул ему прибор, и несколько минут Поттер также молча изучал его.

— Какой у него принцип работы? — наконец спросил он. Джордж оживился и начал объяснять:

— Он улавливает скрытые или заглушенные чары — любые, по крайней мере, из известных мне — и предметы, которые скрыты под этими чарами. Любой магический предмет, даже очень искусно замаскированный, всё равно оставляет «рябь» в магическом поле, — Гарри кивнул, давай понять, что он знает, о чём идёт речь. — Чем сильнее артефакт, тем лучше прибор сможет уловить исходящий от него магический фон. Раньше, когда он обнаруживал такие чары или то, что под ними скрывалось, он вибрировал, но я сделал так, чтобы прибор оставался неподвижным и бесшумным. Теперь вместо вибрации он будет отправлять вот сюда, — Джордж извлёк из кармана устройство, похожее на маленький маггловский магнитофон, увеличил его и пояснил в ответ на недоумённый взгляд Гарри: — Да, я слежу за новинками у магглов. Так вот, сюда будет приходить сигнал о том, что «Экстравилл» засёк маскировочные чары, и этот приёмник покажет, где находится прибор, подавший сигнал. Можно будет аппарировать туда и проверить.

— Гениально, — тихо сказал Гарри, и в его глазах вспыхнул огонёк, который Джордж помнил ещё со школьным времён. — Это сильно облегчает нам задачу — если мы сможем просканировать «Грейхаунд» или любой другой склад... — он осёкся и покачал головой: — Только тут есть загвоздка, Джордж. Мы не можем просто так прийти и начать сканировать всё вокруг — это вызовет подозрения и точно спугнёт контрабандистов. Мы постоянно наблюдаем за «Грейхаундом», но они как будто об этом знают и ведут себя, как ни в чём не бывало...

— Я это продумал, — кивнул Джордж. — «Экстравилл» — это прототип, его можно сделать любой формы и размера. Например, если сделать его в виде условных камней, как-то пронести на склад и оставить там несколько штук, мы вполне сможем решить эту проблему. Их практически невозможно обнаружить, если не знать, что искать, даже сканирующие чары не помогут.

Гарри посмотрел на него одобрительно:

— Как быстро ты сможешь сделать нужное количество образцов и связать их с приёмником? И как их установить, не привлекая внимания? Склад — не публичное место, посторонних там не бывает...

— Думаю, что за неделю сделаю несколько штук — надо определиться с формой и потом провести испытания. Что касается установки... Есть два варианта: пробраться на склад каким-то образом и установить их... Или прийти туда официально, например, с проверкой.

— Проверка... — протянул Гарри, откидываясь на стуле и задумываясь. — Нет, это тоже их насторожит. Но если зайти с другой стороны... Я слышал, что сотрудники склада жалуются на большое количество крыс. — он бросил на Джорджа острый взгляд, и тот вдруг чётко понял, что Поттеру прекрасно известно об их ночной вылазке пару недель назад. Грейс рассказала или?..

— Мы можем подумать в сторону не официальных проверок, а инспекции из-за жалоб на санитарные условия, — продолжил Гарри, отводя взгляд от Джорджа и снова глядя на «Экстравилл». — Или попробуем устроить туда кого-то в качестве работника склада под прикрытием — но это более долгий путь. Впрочем, — он почесал подбородок, — мы ещё подумаем, как попасть на склад другими способами — в этом варианте всё же тоже есть риски. Пока что важно провести испытания твоего прибора.

— Для испытаний мне нужны образцы артефактов, — напомнил Джордж. — Разные: от простых оберегов до чего-то посильнее, желательно — с маскировочными чарами.

Гарри встал и подошёл к большому несгораемому шкафу, который служил ему сейфом. Он достал из него небольшой ящик и протянул Джорджу:

— Я взял кое-что из конфиската с разрешения Кингсли, — сказал он, — это уже безопасные, проверенные артефакты — но по-прежнему мощные. Думаю, они подойдут. Можно будет потом проверить на других артефактах посерьёзнее — но это только в Аврорате, выносить их нельзя, в отличии от этих.

Джордж взял ящик — тот оказался неожиданно тяжёлым — и поставил рядом с собой. Гарри снова сел за стол, хрустнул пальцами, глядя на Джорджа, и сказал:

— Будь осторожен, Джордж. Мне бы не хотелось, чтобы ты снова рисковал собой.

— Я не ребёнок, Гарри, — мягко сказал Джордж, вставая. — Я умею оценивать риски, и мне... Мне нужно закончить это дело. Не только ради расследования.

Гарри понимающе кивнул и тоже встал, протягивая руку.

— Тогда буду ждать от тебя ответа по результатам испытаний. И, Джордж... Я рад тому, что ты снова в строю. Фред бы гордился тобой.

Джордж ничего не ответил, но слова Гарри, произнесённые так просто и искренне, согрели его лучше любого огневиски. Он вышел из кабинета и, идя к лифтам, думал о том, что ему теперь ещё сильнее хочется поскорее закончить работу над «Экстравиллем», потому что у него появился шанс — шанс быть полезным, шанс сделать то, что не под силу другим... И шанс на то, чтобы однажды доказать Грейс: Джордж Уизли — больше не тот сломанный человек, от которого она ушла пять лет назад.

* * *

— Он возвращается к жизни, — тихо сказал Гарри, задумчиво крутя в руках чашку с крепким чаем. — Хотя ещё и очень далёк от того Джорджа, которым был до войны.

Они с Грейс сидели в кабинете Поттера и неспешно пили чай. Было почти десять часов вечера, в Аврорате оставались только дежурные, да и Гарри уже собирался уходить — но тут к нему заглянула Грейс с отчётом о своей работе, и, обсудив с ней проверенные ею артефакты, он неожиданно для самого себя рассказал ей о сегодняшнем визите Джорджа.

— Я рада, — ответила девушка. — Он заслуживает покоя.

Гарри посмотрел не неё тем проницательным взглядом, который он обычно использовал для допросов — и Грейс, не выдержав, опустила глаза.

— Я не буду лезть в ваши отношения, — примирительно сказал Поттер, снова наливая себе чай, — но...

— Да нет никаких отношений, Гарри, — устало выдохнула Грейс, крепче сжимая в руках свою чашку. — Он женат, помнишь? А если бы и не был — то как мне его простить за то, что он сказал мне тогда, когда я уезжала? И за то, что было до этого?

— Он раскаялся, — покачал головой Гарри. — И в том, что женился, и в том, как вёл себя тогда.

Они замолчали, погружённые в свои мысли. Гарри пил чай, иногда искоса поглядывая на девушку, но ничего больше не говорил, давая ей время самой рассказать то, что её мучило — о, он был прекрасным следователем и умел найти подход к любому.

— Мне всё ещё больно, — помолчав, вдруг призналась Грейс, и Гарри увидел, что по её щеке пробежала слеза. — Я же... Я так и не смогла его забыть.

— Я понимаю, — Поттер сочувственно протянул руку к Грейс и положил её на плечо девушки. — Он был сам не свой все эти годы. Только сейчас, когда ты вернулась, он снова стал походить сам на себя — и я уверен, что он вернул бы всё назад, если бы только смог.

— Только вот он не может, да и я не хочу... Не сейчас, по крайней мере. — грустно улыбнулась Грейс, вставая и вытирая глаза. — Он должен захотеть жить ради себя, а не ради меня — и я буду рада, если он сможет быть счастлив. А я всё-таки уеду, когда закончу всё тут. Лондон для меня навсегда будет ассоциироваться с тем, что я пережила тогда.

Гарри проводил её к выходу, ничего больше не говоря — да и что он мог сказать? Что он бесконечно сочувствует всем троим — и Грейс, и Джорджу, и Анджелине? Что устал смотреть на то, как медленно умирает Джордж, и поэтому позвал Грейс в Британию сразу же, как представилась возможность, надеясь, что им станет легче — а в итоге, кажется, вскрыл рану, которая только-только начала затягиваться?..

— Прости, — сказал он в пустоту, глядя на закрывшуюся дверь. — Я всё равно буду вмешиваться. Потому что вы оба мне не чужие.

Он сел обратно в кресло и уставился в отчёт, не видя ни строчки. Где-то в коридоре затихали шаги, а в груди разрасталось знакомое чувство печали, которое говорило ему, что всё идёт не так, как надо, но он ничего не может с этим поделать.

...Вернувшись домой, Грейс поужинала — в тишине, как привыкла, ни на что не отвлекаясь, а потом пошла наверх, на чердак.

Там она долго перебирала коробки, прежде чем нашла то, что искала — старый, уже потёртый альбом с их колдографиями, который её мама зачем-то сохранила, хотя сама Грейс хотела его выбросить. С ним она спустилась вниз, в гостиную, и, налив себе вина, медленно провела пальцами по корешку альбома. Она столько лет не открывала его — боялась воспоминаний и боли, которую они принесут. Но нельзя же вечно прятаться, верно?..

Она открыла альбом и начала медленно перебирать колдоснимки. Вот они с Джорджем в её квартире — война уже в самом разгаре, но они ещё счастливые и почти беззаботные, сидят в обнимку на диване и улыбаются, а где-то за кадром их снимает Фред...

Вот они втроём на берегу озера — это апрель 1998 года, до битвы ещё почти месяц, но они пока об этом не знают и выбрались на пикник...

А вот она сидит на подоконнике в их квартире, расслабленная, прислонившаяся головой к раме, и, увидев этот снимок, Грейс замерла — потому что очень хорошо помнила, когда было сделано это фото. Джордж тогда только-только начал отходить от горя, и она начала надеяться, что со временем сможет вернуть его к жизни...

---

Февраль 1999 года

Вода давно остыла — Грейс чувствовала это по тому, как мелко дрожали кончики пальцев, лежащие на краю ванны, и по мурашкам, которые побежали по плечам — она лежала в ванной уже почти час, глядя на потолок, и не могла заставить себя пошевелиться.

Она смотрела на белую кафельную плитку, на тусклый свет лампы, который отражался в воде и дрожал, дрожал, как будто тоже замерзал, и думала о том, что Джордж сейчас в спальне — наверное, лежит на кровати, уставившись в потолок, или сидит на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, или, что ещё хуже, стоит у бара и наливает себе очередную порцию огневиски, хотя она просила его не пить, умоляла, даже плакала один раз, но он смотрел на неё пустыми глазами и молчал.

Девять месяцев.

Девять месяцев прошло с того дня, как Фред погиб, и она ещё верила, что сможет его вытащить, что любовь — это лекарство, что если быть рядом, если держать за руку, если любить его, то тьма отступит, и он снова станет тем Джорджем, которого она полюбила когда-то — смешным, живым, бесконечно изобретательным и счастливым.

Но тьма не отступала.

Она жила в его глазах — пустых, остекленевших, в его теле — исхудавшем, почти прозрачном, с выпирающими ключицами и впалыми щеками, которые она гладила по ночам, когда он наконец засыпал — тяжёлым, беспокойным сном, полным кошмаров, от которых он просыпался с криком, и она прижимала его к себе, и шептала что-то бессвязное, утешающее, пока его дыхание не выравнивалось, а потом он снова проваливался в темноту, оставляя её одну — с мыслями, со страхами, с паникой, которая росла в груди с каждым днём.

В последний месяц стало чуть легче. Он начал вставать с кровати сам, без её уговоров, начал есть — немного, крошечными порциями, но это было уже хорошо. Он перестал пить по утрам — только по вечерам, и она делала вид, что не замечает бутылки, которые он прятал в ящик стола, потому что, если бы она начала устраивать ему скандалы из-за этого, он бы просто сломался окончательно. А она не могла позволить ему сломаться, не сейчас, когда только начало намечаться что-то, похожее на улучшение.

Но внутри у неё, где-то глубоко росло холодное, липкое отчаяние. Грейс чувствовала его каждое утро, когда открывала глаза и первым делом поворачивала голову к его подушке, на которой он лежал неподвижно, как мертвец, и смотрел в потолок. Она чувствовала его каждый вечер, когда сидела на кухне одна, потому что он отказался выходить к ужину. Она чувствовала его каждую ночь, когда лежала рядом с ним в темноте, слышала его неровное дыхание и думала: а что, если он никогда не вернётся? Что, если тот Джордж, которого я любила, умер вместе с Фредом, и здесь, в этой постели, рядом с ней, лежит только его тело — пустое, опустошённое, и никакая любовь, никакая забота, никакие просьбы не смогут его оживить?

Грейс не знала ответа — но она знала, что не сдастся. Она будет рядом.

Она вылезла из ванны — вода стекла с тела холодными, неприятными струйками, и Грейс на секунду замерла, дрожа, обхватив себя руками за плечи и глядя на своё отражение в запотевшем зеркале — она выглядела почти так же плохо, как он, и это было страшно, потому что она не имела права выглядеть плохо, она должна была быть сильной, должна была держаться, должна была тащить его на себе, даже если сил у неё больше не было.

Она наспех вытерлась, набросила халат на голое тело, даже не завязав пояс как следует, и вышла в коридор. Пол под ногами был холодным, и она шлёпала босиком, оставляя мокрые следы на тёмном дереве, и думала о том, что надо будет завтра купить ковёр, потому что зимой здесь всегда ледяной пол, а Джордж ходит без тапок, и это не полезно, он и так постоянно кашляет...

Она остановилась в дверях спальни, стараясь не издавать громких звуков.

Джордж полулежал на кровати, откинувшись на подушки, и смотрел в потолок — пустым, отсутствующим взглядом, который она привыкла видеть каждый раз, когда заходила в эту комнату. Он был бледным, с густой щетиной, потому что не брился уже пару недель, а футболка, в которой он спал, висела на нём мешком. Грейс видела, как выпирают ключицы, как обозначились рёбра под тонкой тканью, и у неё сжалось горло. Но тут он заметил её — и повернул голову.

Она не сразу поняла, что произошло — просто заметила, что его взгляд перестал быть остекленевшим, сфокусировался на чём-то, и когда она проследила за этим движением, то поняла: он смотрит на неё. Не сквозь неё — на неё, и в его глазах, в этих глазах, которые она привыкла видеть пустыми, промелькнуло что-то, чего она не видела девять месяцев.

Интерес.

Живой, человеческий интерес, который словно говорил: «Я вижу тебя. Ты здесь. Ты реальна». И это было так неожиданно, что у Грейс перехватило дыхание, и она замерла на пороге, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это маленькое, почти незаметное чудо, которое только что случилось у неё на глазах.

Она медленно подошла к кровати, опустилась на край, и её рука сама потянулась к его волосам — спутанным, длинным, но всё ещё мягким. Она провела пальцами по его затылку, по вискам, по щеке, и Джордж закрыл глаза на секунду, а когда открыл, поймал её руку.

Он не сжал её — просто взял, положил на свою ладонь, как будто взвешивал, и Грейс почувствовала, как её пальцы дрожат — мелко, предательски, не от холода, а от того, что этот жест, такой простой, такой естественный для любого другого человека, для него был шагом через пропасть, и она видела, как тяжело ему даётся этот шаг.

А потом он поднёс её руку к губам и начал целовать её пальцы — медленно, по одному, начиная с мизинца и заканчивая большим, как будто пробовал её на вкус, как будто пытался вспомнить, каково это — чувствовать.

— Джордж, — выдохнула Грейс беззвучно, потому что она не верила, не могла поверить, что впервые за девять месяцев он делает что-то, что напоминает проявление чувств — не жалость к себе, не отчаяние, не тупую, беспросветную боль, а что-то, направленное на неё, на Грейс, на женщину, которая была рядом с ним всё это время, даже когда он её не замечал.

Джордж ничего не ответил — вместо этого он медленно, с трудом, как будто пальцы не слушались, потянул за пояс её халата, и ткань скользнула вниз, обнажая плечо, потом ключицы, потом грудь. Он смотрел на неё, на её обнажённое тело — бледное, дрожащее, с сосками, торчащими от холода и возбуждения, которое она не могла контролировать, — и в его глазах, наконец, появилось что-то ещё, кроме пустоты — что-то горячее, давно забытое, отчего у неё пересохло во рту.

— Я хочу тебя, — прошептал он хрипло, и это прозвучало так, будто он признавался в чём-то запретном, постыдном, но необходимом, как воздух.

Грейс не ответила — просто наклонилась и поцеловала его, и когда её губы коснулись его губ — сухих, потрескавшихся, с привкусом огневиски, — она почувствовала, как по спине побежали мурашки, как её захлёстывает возбуждение, которое она старательно душила все эти месяцы, потому что не имела права хотеть его, когда он страдал, когда он был едва жив, когда каждый его вздох был борьбой.

Руки Джорджа скользнули по её плечам, прошлись по спине, и он притянул Грейс к себе, перевернул на спину, откинул в сторону её халат и начал её целовать — медленно, осторожно, почти невесомо: сначала шею, потом грудь, потом живот, и Грейс выгибалась от этих поцелуев, чувствуя, что у неё начинает кружиться голова — и тогда Джордж резким движением стянул с себя футболку. Грейс увидела его грудь — впалую, с выступающими рёбрами, увидела шрам на месте уха, который она целовала сотни раз, и это зрелище почему-то только разожгло её желание, потому что это был он — её Джордж. Даже такой — разбитый, потерянный, исхудавший до прозрачности — он оставался тем, кого она хотела, кого любила и кого не могла потерять.

Сначала они двигались медленно — Джордж как будто забыл, что делать, будто учился заново — его движения были неуверенными, прерывистыми, он тяжело дышал, сжимая её бёдра, иногда прерываясь на секунду, и Грейс боялась, что сейчас он остановится, отстранится совсем, и тьма снова накроет его.

Но он не остановился — наоборот, в какой-то момент его движения стали резкими, почти грубыми, как будто он прорывался сквозь что-то, что держало его все эти месяцы, и Грейс вцепилась в его плечи, в его волосы, притягивая ближе, отвечая на его поцелуи, и шептала что-то бессвязное, ласковое, нежное, и отдавалась этим ощущениям полностью, пока всё не закончилось.

Потом они лежали вместе — он на ней, придавливая всем весом, а она гладила его по голове, перебирала спутанные волосы, и чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, как сердце перестаёт биться с бешеной скоростью, как пальцы, сжимающие её талию, расслабляются. Джордж перевернулся на спину, увлекая её за собой, и она оказалась у него на груди, слушая, как бьётся его сердце, и закрыла глаза.

— Спасибо, — сказал он вдруг, поворачиваясь к ней. — За то, что не оставила. За то, что... За всё.

Он замолчал, и Грейс почувствовала, что ему тяжело говорить, что каждое слово давалось ему с трудом, и что сейчас, в эту минуту, он делает для неё больше, чем за все последние месяцы.

Она подняла голову и посмотрела на него — на его бледное, осунувшееся лицо, на щетину, на тени под глазами, на его взгляд — уже не пустой, а живой, тёплый, благодарный, и улыбнулась.

— Я здесь, — прошептала она. — Я никуда не уйду.

Он притянул её к себе и поцеловал — долго, нежно, как в тот раз, когда они стояли под снегом в маггловском парке, и мир казался им таким простым, таким понятным, таким спокойным. Они ещё долго лежали так, прижавшись друг к другу — и Грейс верила, что однажды всё будет хорошо. А потом Джордж закрыл глаза и заснул, и впервые за всё это время Грейс не проснулась ночью от его криков.

Утром они завтракали вместе, и Грейс думала над тем, что, конечно, до выздоровления ещё было далеко — наверное, должны были пройти месяцы, а может быть, и годы, — но Джордж начал возвращаться. Он здесь. Он с ней. И, наверное, этого было достаточно для того, чтобы продолжать бороться.