Mafiafell: «...be careful, songbird» (гет)

Середина апреля принесла в Округ Серфейс долгожданную, но обманчивую оттепель, которая лишь обнажила всю серую, неприглядную наготу рабочих окраин. Плотные сугробы, всю зиму маскировавшие грязные пустыри и битый кирпич Университетского пригорода, окончательно сошли, превратився в холодные, мутные ручьи, стекающие вдоль обледенелых бордюров Западного проспекта. Днем асфальт еще успевал немного просохнуть под блеклыми лучами весеннего солнца, но к полуночи с гор неизменно сползал все тот же тяжелый, сырой туман, мгновенно сковывая лужи тонкой, хрустящей коркой льда. Ночной воздух оставался пронизывающе холодным, вытягивая последнее тепло из кирпичных стен доходных домов и заставляя редких прохожих глубже зарываться в воротники пальто. Университетский пригород, искусственно погруженный в стерильную, контролируемую тишину, замер в ожидании весеннего аудита, и лишь редкие патрульные грузовики Семьи нарушали этот покой глухим, монотонным рокотом тяжелых двигателей на дальних перекрестках.

Внутри кондитерской «У Клейтона» давно погасили основные газовые рожки, и просторный торговый зал был погружен в глубокий, неподвижный полумрак, наполненный густым, застоявшимся ароматом миндального теста, ванили и остывшего цейлонского чая. Старый Клейтон, чьи легкие после затяжной зимней лихорадки все еще отзывались сухим, свистящим кашлем на любую сырость, ушел в свои жилые комнаты на втором этаже еще три часа назад. Фриск осталась в лавке в полном одиночестве, sitting за высокой деревянной конторкой в углу зала под тусклым, колеблющимся сиянием единственной настольной лампы. Мягкий желтоватый свет выхватывал из темноты лишь безупречно чистую стеклянную поверхность ближайшего прилавка, латунный корпус тяжелого кассового аппарата National и массивную амбарную книгу, развернутую на середине апрельских ведомостей. Ее пальцы, методично перебиравшие шероховатые листы документов, были холодными, а на дне рабочей сумки, стоявшей у ног на полу, все так же весомо и глухо покоилась жестяная коробка Player’s с патронами тридцать восьмого калибра. От долгого сидения в одной позе суставы указательного пальца неприятно ныли, отзываясь тупой болью на каждый нажим латунного карандаша, словно тело само протестовало против этой бесконечной канцелярской кабалы. Сырость, поднимавшаяся от подвальных перекрытий старого здания, легко пробивала тонкую подошву ее домашних туфель, заставляя поджимать пальцы ног и кутаться в синюю шерстяную шаль.

Вместо привычных счетов на закупку колотого сахара и муки из северных доков перед Фриск сейчас лежали совершенно новые, плотные бланки с водяными знаками теневого банка GGG и фиолетовым штампом синдиката «WDG Holdings». Это была официальная бумажная петля, которую Дон Вингдингс Гастер аккуратно и безжалостно затягивал на шее каждого независимого торговца Округа Серфейс после мартовских событий. Диверсии человеческого подполья «Six Soul», парализовавшие АТС и центральные электроподстанции, обошлись Семье в колоссальные суммы упущенной прибыли, и теперь мафия возвращала свои деньги самым легальным из всех возможных способов. Новый «особый сбор за безопасность пригородной логистики» принудительно обязывал кондитерскую Клейтона закупать любое сырье исключительно через уполномоченные склады Восточного сектора по завышенной в полтора раза цене. Фриск, как профессиональный и расчетливый бухгалтер, видела каждую скрытую шестеренку этого грабительского механизма, замаскированного под официальные путевые листы и транспортные накладные. С декабря, когда она только переступила порог этой лавки, изменилось слишком многое: тогда Семья казалась лишь далекой, пугающей уличной тенью, требующей свою скромную долю за покровительство, а теперь ее бланки лежали на столе как свидетельство полной капитуляции.

Ее душило глухое, бессильное отвращение к этой бумажной механике насилия, против которой ее короткоствольный револьвер был абсолютно бесполезен. Месяц назад, в кромешной тьме подъезда под номером сорок два, она нажала на тугой спуск ради спасения собственной жизни и защиты личной автономии от уличных громил. Но сейчас, глядя на ровные, каллиграфические строчки мафиозных ведомостей, Фриск отчетливо понимала, что Семья переиграла ее на ее собственном поле, полностью растоптав независимость лавки. Легальный мафиозный щит, который Санс Гастер так лениво опустил на ее прилавок вместе с синей копией полицейского протокола, оказался не бесплатной услугой, а бессрочным кредитом доверия. Синдикат забирал кондитерскую под свой полный, удушающий контроль, превращая честный бизнес старого Клейтона в мелкую, послушную деталь огромной финансовой империи Дона Гастера. Эта вынужденная защита лишала ее права на выбор, превращая каждый рабочий день в молчаливое соучастие в криминальных раскладах Округа.

Каждый цент, заработанный за чистой стойкой кондитерской, теперь имел едва уловимый, горький привкус теневых махинаций банка GGG, и это знание оседало в душе Фриск тяжелым, серым осадком. Ее внутренний стержень упрямо противился этой принудительной покорности, но цифры — упрямая, холодная геометрия цифр — не оставляли ей ни единого шанса на легальный протест. Лавка Клейтона была обязана платить за тишину на Западном проспекте, даже если эта тишина пахла пороховой гарью и сгоревшим бездымным порохом из ее собственного револьвера тридцать восьмого калибра. Она сердито выпрямилась, поправила сползающую с плеч шаль и с силой вбила окончательную сумму налога в нижнюю графу баланса, словно ставя крест на своих надеждах вернуть прежнюю, мирную жизнь Восточного побережья. Вся эта финансовая отчетность Семьи была составлена с безупречным, пугающим педантизмом, под которым скрывалась обыкновенная уличная хватка хищника, не привыкшего упускать свою добычу.

Фриск откинулась на спинку жесткого деревянного стула, устало потирая воспаленные от тускулого газового света глаза и прислушиваясь к звенящей, мертвой пустоте ночного торгового зала. Окна кондитерской были плотно занавешены тяжелыми суконными шторами, отсекавшими лавку от внешнего мира, но сквозь неплотные рамы все равно прорывался ледяной сквозняк апрельской оттепели, заставляя кожу покрываться мелкой дрожью. На комоде у входа мерно и монотонно тикали старые настенные часы, отсчитывая минуты ее затянувшегося ночного бдения над грабительскими накладными «WDG Holdings». Время летело незаметно, приближая рассвет, но работа не двигалась, словно новые бланки Семьи обладали собственной, тяжелой магией, способной путать мысли и парализовать волю. Она снова потянулась к карандашу, заставляя себя сосредоточиться на выравнивании баланса, когда где-то в глубине подсобных помещений, со стороны темного коридора у черного входа, раздался едва слышный, короткий металлический щелчок дверной задвижки. Фриск мгновенно замерла, её сердце совершило рваный, болезненный толчок, а пальцы рефлекторно сжали латунный корпус карандаша с такой силой, что побелели костяшки. В пустом здании этот звук прозвучал как выстрел, ломая хрупкую ночную тишину лавки.

Металлический засов на двери подсобки поддался без единого скрипа, словно его петли были загодя смазаны густым машинным маслом. Из темного проема коридора, ведущего к черному выходу во внутренний двор, потянуло резкой волной уличной апрельской сырости, смешанной с холодным запахом влажного кирпича и бензинового угара. Тяжелый, угловатый силуэт Санса Гастера отделился от дверного косяка и бесшумно прошел вглубь кухонных помещений, двигаясь с той пугающей, кошачьей грацией, которая выдавала в нем много лет уличной охоты. На нем больше не было тяжелого зимнего пальто из грубого сукна, скрывавшего очертания его массивной фигуры в прошлые визиты. Теперь Полевой командир мафии был одет в строгий, безупречно скроенный костюм-тройку, серые шерстяные брюки и темный жилет, плотно облегавший его ребра и подчеркивавший монументальный разворот плеч. Классическая фетровая федора была слегка сдвинута на затылок, оставляя в глубокой тени его пустые, безжизненные глазницы, в самой глубине которых сейчас не проступало ни единой искры привычной магии.

Санс был смертельно, чертовски измотан, и эта ментальная перегрузка ощущалась в каждом его медленном, тяжелом движении, словно его кости налились свинцом. Последнюю неделю Семья вела тотальные, безжалостные зачистки в портовых доках Южного сектора, методично вырезая и топя в соленой воде остатки человеческого подполья, причастного к мартовским взрывам. Как старший ликвидатор синдиката, Санс пропустил через свое существо колоссальные объемы чужого страха, чужого насилия и разрушительной энергии, отчего его собственная алая душа монстра сейчас буквально выгорела до состояния серого пепла. От него шел удушливый, плотный шлейф пороховой гари, горького табачного дыма Lucky Strike и резкого аромата Amaretto из плоской серебряной фляжки, которой он пытался заглушить постоянный гул в черепе. Ему были абсолютно не нужны деньги Клейтона, его не интересовали новые ведомости и расчетные листы, разложенные на прилавках. Кондитерская «У Клейтона» оставалась для него единственным стерильным, чистым местом во всем Округе Серфейс, где не пахло кровью, а Фриск была тем самым единственным живым якорем, способным удержать его разум от окончательного падения в глухое мафиозное безумие.

Он прошел через дверной проем подсобки и остановился у самого края торгового зала, не снимая кожаных перчаток и удерживая руки глубоко в карманах брюк. Его тяжелое, прерывистое дыхание облачками пара срывалось с невидимых зубов в прохладном воздухе комнаты, выдавая колоссальный внутренний перегрев ядра его души. В пустой кондитерской воцарилась тяжелая, осязаемая тишина, сквозь которую Фриск слышала, как рвано и неровно бьется ее собственное сердце, готовое пробить плотную ткань синего платья. Она не сделала ни единого движения, чтобы потянуться к сумке или спрятать раскрытую амбарную книгу, оставаясь сидеть на месте под неподвижным взглядом пришельца. Санс стоял в полумраке, окутанный сизым шлейфом уличного тумана, и вся его опасная, хищная аура ликвидатора сейчас казалась обнаженной, лишенной малейшего намека на привычное ленивое шутовство. Это был настоящий, чистый Фелл — уставший, выжженный каратель, пришедший погреться у чужого человеческого тепла перед тем, как окончательно превратиться в орудие Дона Гастера.

Он медленно вытащил правую руку из кармана, и Фриск заметила, как слабо, едва заметно подергиваются его крупные костяные пальцы, пахнущие сгоревшим порохом. Санс сделал еще два шага вперед, окончательно выходя из тени коридора на тусклый свет настольной газовой лампы, которая выхватила серые разводы копоти на его манжетах. Его появление не сопровождалось привычными циничными шутками или требованиями сдать выручку, и эта внезапная тишина пугала Фриск сильнее, чем если бы он пришел с обнаженным Томпсоном наперевес. Она смотрела на его широкую грудную клетку, на тяжелые плечи и сдвинутую шляпу, понимая, что эта мартовская оттепель принесла к ее порогу существо, находящееся на грани ментального срыва. Их ледяная дистанция, которая с декабря служила единственной надежной защитой от уличного хаоса, сейчас истончилась до предела, готовая рухнуть от любого неосторожного слова или движения в этой запертой комнате.

Санс остановился в трех шагах от конторки, слегка наклонив голову набок, и его пустые глазницы уставились прямо на бледное лицо Фриск, с которого весенняя пудра уже успела частично осыпаться от долгой ночной работы. Он глубоко втянул ноздрями теплый, мирный воздух лавки, пропитанный ароматом ванили и заварного крема, словно этот кондитерский запах был для него единственным доступным лекарством против портовой гари. В его фигуре не было агрессии, направленной против нее, но сама его близость излучала такую концентрированную опасность, что Фриск невольно сжала пальцы на деревянном подлокотнике стула. Весь этот месяц она копила в себе злость на новые грабительские бланки Семьи, но сейчас, глядя на выжженного Полевого командира, она чувствовала, как ее гнев растворяется, уступая место совершенно иному, глухому и голодному напряжению. Они были заперты в этом пустом зале один на один с общими тайнами мартовской ночи, и апрельский туман за окнами казался непреодолимой стеной, отрезавшей их от остального Округа Серфейс.

Санс лениво двинулся вперед, и этот тягучий, бесшумный шаг заставил Фриск инстинктивно вжаться спиной в жесткую перекладину деревянного стула. С каждым его приближением мирный, сладкий воздух кондитерской безжалостно вытеснялся плотным, удушливым запахом портовой гари, горького табачного перегара и пролитого на обледенелый настил доков Amaretto. Он остановился у самой конторки, и прежде чем Фриск успела перевернуть шероховатый лист грабительской ведомости, его тяжелая костлявая ладонь в потемневшей от сырости перчатке плашмя опустилась прямо на раскрытую амбарную книгу. Звук этого короткого, хлесткого удара плоти о бумагу прозвучал в пустом торговом зале как ленивый выстрел, намертво оборвав всю её ночную бухгалтерскую работу и заставив латунный карандаш выскользнуть из онемевших пальцев. Фриск медленно подняла голову, встречаясь взглядом с темными, абсолютно пустыми глазницами Фелла, в глубине которых сейчас не было привычного издевательского блеска — только бездонная, выжженная портовой резней пустота.

— Всё сшиваешь, пташка? Все пытаешься свести баланс Семьи до единого цента, — хриплый, простуженный бас Санса прозвучал неестественно тихо, но от его вибрации латунные ячейки кассового аппарата National едва заметно отозвались глухим металлическим звоном. — Брось это барахло. Дон не умеет проигрывать, и эти новые бланки в любом случае оставят твоего Клейтона без штанов. Округ Серфейс всегда возвращает долги, особенно когда подполье взрывает наши подстанции.

Фриск сделала медленный, тяжелый вдох, силясь удержать ту самую ледяную, профессиональную дистанцию, которая четыре месяца служила её единственной ментальной броней против уличных хищников. Она упрямо вздернула подбородок, хотя её голос, когда она попыталась ответить, прозвучал сипло, выдав скопившуюся внутри животную панику и глухое раздражение от его бесцеремонного присутствия.

— Я просто выполняю свои обязанности, сэр. Ваша Семья прислала новые расчетные листы, и если я не закрою баланс до утра, теневой банк GGG выставит кондитерской штрафные пени. Мне не нужны проблемы с вашими коллекторами.

— Проблемы? — Санс криво ухмыльнулся, и металлический блеск его золотого зуба на долю секунды выхватил из полумрака очертания его жестких, скрытых за маской зубов. — Надо же. А я думал, девица с Восточного побережья больше не боится таких слов после мартовской ночи. Ты ведь у нас теперь знаменитость в ведомостях Восточного сектора, Мэттисон. Без лишних разговоров пробила сустав обученному боевику Семьи в темноте подъезда. Одним движением пальца. Грейсон теперь левой лапой шпалы на лесопилке Папируса считает и вздрагивает от каждого шороха. А ты тут дрожишь из-за каких-то бумажных штрафов.

Не дожидаясь ответа, Полевой командир сделал то, чего никогда не позволял себе за все четыре месяца их странного, вынужденного знакомства с декабря. Он медленно, не убирая ладони с амбарной книги, перенес вес тела вперед и плавным, текучим движением обошел массивный дубовый прилавок, проникая в её сугубо личную, рабочую зону за стойкой. Фриск попыталась резко подняться со стула, чтобы отступить к двери подсобки, но её колени предательски подогнулись от хлынувшего в кровь адреналина, а Санс уже вырос прямо перед ней, полностью перекрывая единственный путь к отступлению. Он навалился тяжелым предплечьем на край деревянной конторки, намертво зажимая Фриск в узком, тесном пространстве между своей широкой грудью и массивным, холодным корпусом латунного кассового аппарата National.

Его давящее, пугающее присутствие ощущалось физически — Фриск оказалась заперта в ловушке, окруженная его тяжелой, удушливой аурой выжженного карателя, от которого веяло неподдельной уличной смертью и животной силой. Расстояние между их лицами сократилось до нескольких дюймов, и она отчетливо видела каждую микроскопическую трещину на его промерзшей скуле и серые разводы пороховой копоти на воротнике рубашки. В ушах Фриск оглушительно, набатом застучала собственная кровь, а дыхание перехватило на полувдохе, но это больше не был тот парализующий, липкий ужас, который она испытала под когтями Грейсона. Месяц вынужденной покорности под мафиозным щитом и злость на грабительские налоги Семьи переплавились внутри неё в совершенно иное, дикое и голодное напряжение. Она смотрела прямо в его пустые темные глазницы, чувствуя, как лед апрельской оттепели между ними окончательно трещит и рушится, оставляя их один на один в этой душной ночной лавке.

Санс медленно опустил взгляд на её правую руку, которая всё еще судорожно сжимала латунный корпус упавшего на ведомости карандаша. Его движение было тягучим, почти ленивым, когда он снял грязную кожаную перчатку и протянул обнаженную костяную ладонь вперед, забирая металлический стержень прямо из её онемевших пальцев. Прохладная, безупречно гладкая кость его фаланг намеренно, сантиметр за сантиметром, скользнула по горячей, влажной коже её запястья, ломая последний рубеж, который они выстраивали с декабря. Фриск не отстранилась и не сделала попытки вырвать руку — новый, экстремальный выброс адреналина парализовал её тело сильнее, чем в ночь мартовского нападения Грейсона в подъезде. Но теперь эта животная реакция была окрашена совершенно иным, концентрированным и голодным влечением, которое четыре месяца копилось за глухими стенами этой лавки. Латунный карандаш с сухим стуком покатился по полированному дереву конторки и упал на пол, но этот звук уже не имел никакого значения для них обоих.

Полевой командир мафии криво ухмыльнулся, и металлический блеск его золотого зуба оказался прямо перед самым лицом Фриск, заставляя её вдыхать его тяжелое, горькое дыхание. Его хриплый, простуженный бас вибрировал прямо на её обнаженной шее, заставляя кожу покрываться колкой, крупной дрожью от каждого произнесенного им слова. Санс полностью перехватил инициативу, и его пустая костяная ладонь, пахнущая портовой сыростью и Amaretto, тяжело и весомо опустилась на изгиб её бедра, бесцеремонно сминая плотную синюю ткань шерстяного платья. Фриск судорожно выдохнула сквозь плотно сжатые зубы, чувствуя, как его сильные пальцы без малейшего стеснения прощупывают глубокие складки юбки, двигаясь прямо к потайному карману подкладки. Он безошибочно нащупал там жесткие, холодные очертания роговых накладок рукояти её револьвера тридцать восьмого калибра, который она упрямо продолжала носить с собой после ночного происшествия.

— Всё таскаешь этот тяжелый кусок железа в складках юбки, пташка? — Санс наклонился еще ниже, так что его жесткие, обледеневшие надбровные дуги почти коснулись её лба, полностью лишая её возможности дышать. — Думаешь, этот свинец спасет тебя от всех грызунов в Округе Серфейс, если они решат прийти за накладными Клейтона? Или ты наконец начнешь полагаться на меня, Мэттисон? Закон на этих проспектах теперь носит мой жилет, и ты это прекрасно знаешь.

У Фриск перехватило дыхание, а в ушах оглушительно, рваными толчками застучала собственная кровь, стирая последние остатки бухгалтерской трезвости и здравого смысла. Её пальцы, до этого мертвой хваткой державшиеся за край латунного кассового аппарата National, рефлекторно рванулись вперед и судорожно перехватили его костяную руку в районе запястья. Она не пыталась оттолкнуть его массивное тело, не пыталась убрать его тяжелую, сминающую платье ладонь со своего бедра — её пальцы лишь сильнее сжались на его прохладной кости, полностью капитулируя перед физикой его присутствия. Это был открытый, опасный поединок, где человеческое тепло столкнулось с леденящей, выжженной природой монстра-ликвидатора, и Фриск приняла эти условия игры. Она дерзко, упрямо выдержала его мертвый взгляд из темных глазниц, чувствуя, как внутри неё окончательно сгорает та кроткая, правильная девочка с Восточного побережья, которую она так долго пыталась из себя изображать.

Его ладонь продолжала тяжело давить на её бедро сквозь примятое сукно, и Фриск ощущала каждое сочленение его костей, которые казались неподъемными и монолитными, как гранитные стены банка GGG. Напряжение в тесном пространстве за конторкой сгустилось до такой степени, что воздух казался раскаленным, несмотря на ледяной сквозняк, пробивавшийся сквозь неплотные оконные рамы лавки. Санс зафиксировал её ответное движение, его ухмылка стала шире, а в глубине его пустых глазниц на долю секунды проступил едва заметный, опасный и темный отсвет, отразившийся в стеклах витрин. Они оба стояли на самом краю ментального обрыва, и ледяная дистанция прилавка, выстраиваемая месяцами коммерческих расчетов, теперь окончательно превратилась в пепел под весом этого общего, голодного адреналинового срыва.

Санс наклонился к самому её уху, и его тяжелое, рваное дыхание обжгло бледную кожу лица Фриск, заставив её зажмуриться от невыносимой, сладкой плотности этого момента. Его хриплый бас, лишенный привычного издевательского тона, прозвучал пугающе тихо, почти вымученно, обнажая перед гражданской девицей всю глубину того ментального ада, который он принес с собой из портовых доков Южного сектора.

— Моя душа выгорает в этом проклятом порту дотла, пташка. Каждую ночь Семья заставляет меня вырезать это упрямое человеческое подполье, и я уже не чувствую ничего, кроме сырого креозота и чужого страха, — он судорожно выдохнул ей прямо в самые губы, и Фриск ощутила, как от его слов по телу прокатилась новая, горячая волна адреналина. — А рядом с тобой тепло. Этот твой кондитерский сахар и ведомости Клейтона — единственное, от чего меня еще не тошнит в Округе Серфейс. Ты — мой единственный чистый островок во всем этом сером дерьме, Мэттисон.

Напряжение, которое они упрямо и методично копили внутри себя долгие четыре месяца с холодного декабря, окончательно взорвалось, ломая последние плотины здравого смысла и легального мафиозного контроля. Санс сделал резкое, собственническое движение вперед, и Фриск глухо ахнула, когда её поясница с силой вжалась в жесткий, неопланированный край деревянной конторки, отчего амбарная книга с шурхом полетела на пол. Из чистой, концентрированной алой магии Mafiafell, которая глухо запульсировала в его челюсти, Полевой командир материализовал горячий, плотный и осязаемый язык, полностью лишая их обоих шанса на дальнейшие разговоры.

Фриск больше не тратила драгоценные секунды на вежливую оборону или попытки удержать дистанцию — её мафиозная Решительность проявилась в чистом, отчаянном физическом действии. Она рывком подалась навстречу его массивному телу, её пальцы намертво, мертвой хваткой зарылись в жесткий суконный воротник его серого жилета, сминая ткань и срывая с него маску вековой отстраненности. Фриск сама, первая потянулась к его невидимым зубам, открывая рот и глубоко, до глухого стона отвечая на этот первый, сумасшедший поцелуй, который мгновенно снес ей крышу контрастом текстур. Обжигающая, густая алая магия его языка сталкивалась с её человеческим теплом, заставляя колени Фриск окончательно подогнуться, так что она удержалась на ногах лишь благодаря его сильной руке, удерживающей её за бедро.

Санс грубо, но с пугающим, контролируемым профессионализмом ласкал её сквозь примятые складки синего шерстяного платья, его костяные пальцы впивались в её ребра, заставляя её плавиться в его руках. Времени и пространства больше не существовало — в пустом зале кондитерской раздавалось лишь их рваное, тяжелое дыхание и тихие, прерывистые стоны Фриск, которая прижималась к нему всем телом, ловя каждую каплю его горького табачного вкуса. Но в тот самый момент, когда близость готова была перерасти во что-то большее, Санс включил свой жесткий, тренированный мафиозный самоконтроль, который всегда помогал ему выживать на улицах. Он резко, одним движением отстранился от её горящих губ, разрывая поцелуй на самом пике их общего исступления и останавливаясь ровно в одном шаге от полноценного секса на рабочем месте. Его пустые глазницы всё еще тускло и опасно тлели багровым светом, а грудная клетка ходила ходуном от колоссального перегрева ядра, но он упрямо заставил себя отступить на шаг назад, оставляя Фриск стоять у конторки в состоянии дикого, голодного и неутоленного возбуждения.

Санс медленно сделал еще один шаг назад, окончательно разрывая их физический контакт и заставляя прохладный воздух пустой кондитерской ворваться между их телами. Его движения мгновенно вернули себе прежнюю, пугающе ленивую и тягучую манеру, словно секунду назад его алая магия не выжигала человеческий разум Фриск до основания. Он закинул голову назад, и плавным жестом костлявой руки поправил поля своей классической фетровой федоры, сдвигая её обратно на самый лоб и снова пряча пустые глазницы в густую ночную тень. В его силуэте больше не проступало ни единого признака недавнего изступления — Полевой командир Семьи Гастер вернул на лицо свою привычную, непробиваемую маску ленивого цинизма и полного уличного безразличия. Лишь его массивная грудная клетка под серым жилетом всё еще совершала рваные, тяжелые толчки, выдавая колоссальный перегрев ядра души монстра, который он так технично заставил замолчать ради сохранения мафиозного доминирования.

Не говоря ни слова, Санс неторопливо полез в карман брюк, вытащил помятую пачку Lucky Strike и точным, выверенным движением зубов достал одну сигарету, даже не помогая себе освобожденными от перчаток пальцами. Латунная зажигалка Zippo в его руке отозвалась коротким, сухим металлическим кликом, и резкая вспышка желтого пламени на долю секунды озарила его череп, выхватив жесткие очертания скрытых в полумраке зубов. Он сделал одну глубокую, затяжную затяжку, заставив кончик сигареты ярко вспыхнуть багровым угольком, который тускло отразился в стеклянных прилавках кондитерской. Санс выдохнул густую, сизую струю горького табачного дыма прямо в пространство между ними, после чего ленивым, бесцеремонным жестом опустил дымящуюся сигарету на край деревянной конторки. Окурок лег прямо поверх новых грабительских бланков «WDG Holdings», и тонкая струйка серого дыма начала медленно подниматься к потолку, оставляя на шероховатой бумаге мафиозного налога желтое, выжженное пятно.

— Спи спокойно, пташка. Твой Университетский пригород теперь под полным и личным контролем моих ликвидаторов, — его хриплый, простуженный бас прозвучал пугающе ровно, полностью стирая остатки недавнего признания. — Закрывай засов на два оборота и не думай о цифрах. Баланс Семьи сойдется в любом случае, даже если твоему Клейтону придется продать свои последние латунные весы. До встречи в майских ведомостях, Мэттисон.

Он повернулся к ней спиной, слегка прихрамывая на левую ногу от навалившейся с новой силой ментальной усталости, и направился вглубь кухонных помещений, растворяясь в густой темноте коридора подсобки. Металлический язычок латунного колокольчика над черным входом издал короткий, чистый и прощальный звон, зафиксировав уход ночного визитера в сырую апрельскую прохладу. Через пару секунд с улицы раздался глухой, монотонный рокот тяжелого стального двигателя его заведенного Packard, который содрогался всем своим массивным корпусом у обледенелого бордюра. Машина резко сорвалась с места, и шуршание её шин по мокрому асфальту Западного проспекта быстро затихло в редеющем горном тумане, оставив Университетский пригород в его привычном, искусственном безмолвии.

Фриск осталась стоять в полной темноте за дубовой стойкой, намертво вцепившись дрожащими пальцами в латунный корпус кассового аппарата National, чтобы просто не упасть на пол от изнеможения. Её губы всё еще горели и пульсировали от обжигающей, густой алой магии его языка, дыхание рвалось сквозь плотно сжатые зубы, а синее шерстяное платье было полностью растрепано и примято. Сердце совершало безумные, рваные толчки под сукном, а в голове до сих пор стоял стойкий, тяжелый аромат Amaretто и пороховой гари, который Санс оставил после своего визита. Она медленно перевела взгляд на конторку, где в тусклом сиянии газовой лампы всё еще продолжала лениво тлеть его сигарета, заполняя торговый зал сизым мафиозным дымом. Ледяная дистанция прилавка, которую они так тщательно и методично выстраивали долгие четыре месяца с холодного декабря, была стерта и уничтожена навсегда. Отныне её связь с Полевым командиром синдиката Гастеров перешла на совершенно иной, опасный, физический и необратимый уровень, из которого у неё больше не было легального выхода.