Миссис Малфой по-маггловски (гет)

Гермиона стояла перед огромным, в полный рост, зеркалом ванной комнаты и смотрела на своё отражение. Свет магических светильников мягко обволакивал её фигуру, высвечивая каждый изгиб, каждую линию, каждую тень. На ней было красивое бельё — то самое, что она выбирала для той злополучной вечеринки: тонкое, чёрное, кружевное, стоившее, пожалуй, больше, чем её первая зарплата в Министерстве. Она надела платье — то самое, атласное, скроенное по косой, струящееся по телу, словно жидкий шёлк, — и замерла, вглядываясь в женщину напротив.

— Мерлин, — прошептала она, качая головой, — что было в моей голове тогда?

Платье действительно было очень красивым. Даже сейчас, при свете ванной, без клубного полумрака, без музыки и алкогольного флёра, оно выглядело сногсшибательно. Но теперь, глядя на себя трезвым взглядом, она отчётливо понимала то, что не смогла осознать тогда: такое платье должен сопровождать муж. Оно не было создано для одинокого выхода. Оно было создано для того, чтобы его снимали. Медленно. Нетерпеливо. Чьими-то любящими, жадными руками.

Она также надела те самые жуткие каблуки — чёрные, лакированные, с пятнадцатисантиметровой шпилькой и тончайшим ремешком из чистого серебра, обвивающим щиколотку. Они всё ещё были неудобными. Всё ещё были орудием пытки. Но в них её ноги казались бесконечными, а походка — той самой, от которой у Драко когда-то темнело в глазах.

— Не смешно, — пробормотала она своему отражению и толкнула дверь ванной.

Она вышла в гостиную. Драко сидел там же, на диване, — в той же расслабленной позе, с тем же стаканом виски в руке. Он не двигался. Он ждал. И когда его глаза поднялись на неё, мир на мгновение замер.

Тонкий шёлк, словно водопад, спадал с её тела, струился по груди, по талии, по бёдрам, и только две тонкие бретельки удерживали это безумие, эту невозможную, головокружительную красоту. Соски проступали сквозь ткань — острые, напряжённые, точно пики, — и в этом было что-то ещё более сексуальное, чем если бы она была полностью раздета. Намёк. Обещание. Приглашение.

Гермиона подошла к нему медленно, стараясь не споткнуться на проклятых каблуках, и остановилась прямо перед ним.

— Ну вот, — произнесла она, и голос её прозвучал тише, чем она рассчитывала. — Как ты и просил.

Драко посмотрел на неё — и не сказал ни слова. Вообще. Его глаза, серые, как грозовое небо, медленно прошлись по её фигуре, задержались на изгибе талии, на бёдрах, обтянутых шёлком, на серебряных ремешках туфель, — и он молчал. Но в этом молчании было больше слов, чем в любом комплименте.

Гермиона, не дожидаясь приглашения, шагнула вперёд и села на его колени — плавно, мягко, обвивая его ногами. Теперь, на этих чудовищных каблуках, она оказалась чуть выше его головы, и он смотрел на неё снизу вверх — с выражением, которое она не видела на его лице уже очень, очень давно. Так смотрят на что-то священное. На что-то невероятно дорогое. На что-то, что страшно потерять.

Он медленно, очень медленно поставил стакан с виски на журнальный столик — стекло тихо звякнуло о дерево, — и поднял руки. Его ладони легли на лёгкую ткань платья, туда, где шёлк обтягивал её бёдра. Он не сжимал, не торопил — просто касался. Просто чувствовал.

Гермиона провела ладонями по его дорогой рубашке — по плечам, по груди, — и её пальцы наткнулись на твёрдость мышц, которую не могла скрыть даже самая лучшая ткань. Она пыталась обхватить его плечи, но они были слишком широкими для её ладоней. Слишком мощными. Слишком мужскими.

— Ты не будешь больше ходить в этот маггловский спортивный зал, Малфой, — произнесла она низким, грудным голосом, и её пальцы принялись расстёгивать пуговицы его рубашки — одну за другой, медленно, мучительно медленно.

— Вот как? — в его голосе прозвучала усмешка, но глаза оставались серьёзными. Горящими.

— Да, — продолжала она, и в её голосе звенела ревность, смешанная со страстью. — Я уже устала читать мысли этих ведьм в Министерстве. О твоей упругой заднице. И о твоём торсе. — Она рванула ткань рубашки, освобождая его плечи, его грудь, его живот. — Я ещё не спрашивала у тебя, Малфой, где именно они видели твой голый торс?

У Гермионы горели глаза — карие, глубокие, в которых смешались гнев, страсть и та самая, гриффиндорская, всепоглощающая жажда. Жажда обладания. Жажда близости. Жажда его.

Его холодные руки — те самые, что всегда были прохладными, сколько она их помнила, — легли на её разгорячённую кожу и словно тушили её. Успокаивали. Остужали. Но в то же время разжигали ещё сильнее. Тонкие бретельки платья соскользнули с её плеч — то ли сами, то ли он помог им едва заметным движением пальцев, — и обнажили её грудь. Шёлк пополз вниз, открывая её всю, до талии, а он не двигался. Только смотрел. Словно дразнил её. Словно ждал.

Но его хватило ненадолго.

Он вцепился руками в её тело — жадно, сильно, так, что она ахнула и запрокинула голову. Его губы скользнули по её шее — горячие, требовательные, — оставляя за собой дорожку из поцелуев, от которых по коже бежали электрические разряды. Его руки блуждали по её телу: по спине, где позвоночник выгибался под его ладонями, по бёдрам, которые она инстинктивно прижимала к нему всё теснее, по груди, которую он наконец коснулся — сначала пальцами, едва ощутимо, а потом губами.

Разум Гермионы был где-то далеко. В такие минуты — в эти редкие, драгоценные минуты, когда весь мир сужался до них двоих, — не было ни капли сожаления. Ни капли. Ни о Роне, ни о том, что она бросила его, ни о том, что весь магический мир осуждал её выбор. Всё это исчезало, растворялось, становилось неважным. Эти чувства — эти самые чувства, что сейчас затапливали её с головой, — возвращали её к ответу на вопрос, который она так часто задавала себе. Почему? Почему она это сделала? Ответ был прост. Потому что она любила именно этого, чёртова, невозможного Малфоя. Любила так, что сердце трещало по швам.

Его руки подхватили её — легко, словно пушинку, — и он поднялся с дивана, держа её на весу. Одна его рука обхватывала её поперёк спины, надёжно, крепко, а вторая — вторая каким-то чудом успела захватить со столика стакан с виски. Потому что он был Драко Малфоем, и даже в такие моменты он оставался собой.

Он шёл в спальню неспешно, размеренно, и она, прижатая к его груди, чувствовала, как бьётся его сердце — сильно, гулко, часто, гораздо чаще, чем можно было предположить по его спокойному, невозмутимому лицу. В спальне царил полумрак, рассеиваемый только светом из гостиной и далёкими огнями ночного Лондона за окном. Он положил её на кровать — на прохладные, гладкие простыни, — и на мгновение замер, глядя на неё сверху вниз. Затем его пальцы вернулись к пуговицам рубашки — тем, что она не успела расстегнуть, — и к ремню брюк. Он раздевался медленно, не сводя с неё глаз, и каждое его движение было наполнено той самой, особенной, малфоевской грацией.

Гермиона лежала на кровати и не могла пошевелиться. Она словно была под Империусом — тем самым заклятием, что лишает воли, — но это был Империус иного рода. Империус страсти. Империус желания. Её тело не слушалось её, оно было полностью подчинено ему — его взгляду, его присутствию, его близости. И единственная мысль, что билась в её затуманенном сознании, была до смешного прозаичной: этот чёртов Малфой больше не будет ходить в зал. Ни за что. Никогда.

Драко опустился на кровать рядом с ней, и его тело накрыло её — тяжёлое, горячее, такое знакомое и такое новое одновременно. Его кожа была горячей, почти обжигающей, и этот контраст с его всегда холодными руками сводил её с ума. Он был настолько спокоен, настолько нетороплив в каждом своём движении — в том, как его пальцы скользили по её животу, по внутренней стороне бёдер, по кружевному краю белья, которое он снимал с неё с мучительной, изысканной медлительностью, — что только дикие, безумные глаза выдавали эту бурю, бушующую в его сердце. Глаза — потемневшие, расширенные, в которых плескалось что-то древнее, первобытное, неконтролируемое.

Он вошёл в неё — так же спокойно, с тем же невозмутимым выражением лица, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном. Но Гермиона задохнулась. Её спина выгнулась дугой, пальцы вцепились в его плечи, оставляя на коже полумесяцы от ногтей, и из горла вырвался звук — не то стон, не то всхлип. Он двигался в ней медленно, размеренно, почти лениво, и эта медлительность была мучительной — и одновременно самой сладкой пыткой, какую она только могла себе представить. Каждый толчок отдавался волной жара, прокатывающейся по всему телу, от кончиков пальцев до макушки. Ей казалось, что она сейчас умрёт — не от боли, не от усталости, а от этого невозможного, нечеловеческого жара его тела. Жара, что проникал в самую глубину её существа, растапливая лёд последних недель, сжигая обиды, страхи, сомнения — всё, что стояло между ними.

Она не слышала собственного голоса — только его дыхание, тяжёлое и сбивчивое у её уха, только шёпот, которым он повторял её имя, только ритм, который нарастал, ускорялся, становился всё более яростным, всё более неудержимым. А потом мир взорвался — рассыпался на тысячу ослепительных осколков, — и она закричала, сама не зная, что кричит.

Драко рухнул на неё — не придавив, но полностью обессиленный. Его голова легла ей на грудь, туда, где бешено колотилось сердце, и он уснул. Буквально в секунду. Просто закрыл глаза — и провалился в сон, глубокий, спокойный, без сновидений. Его дыхание стало ровным, мерным, щекочущим её кожу.

Гермиона лежала в темноте, чувствуя тяжесть его тела, тепло его дыхания, и её пальцы сами собой потянулись к его волосам. Она гладила его по платиновым прядям — медленно, нежно, убаюкивающе, — перебирая их, пропуская сквозь пальцы. Шёлк платья всё ещё был скомкан где-то в ногах, туфли давно слетели, а в гостиной на журнальном столике сиротливо стоял недопитый стакан виски. Но всё это было неважно.

Сходить к психологу было отличным решением. Просто отличным. Лучшим, пожалуй, за последние несколько лет. Она улыбнулась в темноту — устало, счастливо, — закрыла глаза и позволила сну унести себя следом за ним.